Будь как дома

Начиналось всё довольно-таки скромно и просто. Впрочем, как всегда. Бомбуру, гордому званием Главного Королевского Архитектора, было поручено составление плана. Разумеется, садами ему до сих пор заниматься не приходилось. Он воспринял это как увлекательный вызов своему умению мастера и с готовностью принял его. Вдумчиво, с большим воодушевлением и чувством он взялся за дело. Чертежи клумб и дорожек, в расположении которых угадывался тот же угловатый узор, который украшал и Эреборский трон, он приносил на одобрение Королю. Тот глядел на них пугающе пристально, так, что, казалось, бумага готова была задымиться от его взгляда. Потом изрекал: - Неплохо. Весьма… неплохо. Бомбур кивал, полное лицо расцветало от удовольствия. Из уст сдержанного и нескорого на похвалу Короля это дорого стоило. Подходящее для сада место нашёл Балин. Он знал Эребор лучше кого бы то ни было, успел досконально изучить его изнутри и снаружи ещё в бытность помощником своего отца. Балин сразу же подсказал широкий и длинный уступ на юго-западном склоне, на высоте главных жилых уровней. С севера от холодных ветров и зимних вьюг его щитом прикрывало тело Горы, а с каждого бока возвышались скальные стены, заросшие цепким диким плющом. Не составит труда прорубить дверь внутрь и соединить с одним из ближайших коридоров, а саму площадку выровнять, расширить и укрепить. По её внешнему краю для защиты и безопасности возведут каменную ограду. Она длинной выгнутой дугой обнимет весь сад, протянувшись от одной боковой стены до другой. О том, как сделать площадку подходящей для выращивания чего-либо помимо мха и кустиков вереска, они пока не задумывались. Всему свой черёд. Выбор Балина незамедлительно одобрил Торин. Бомбур внимательно осмотрел уступ, прошёлся по нему и с удовлетворённой улыбкой сложил на животе пухлые руки. Что бы они дальше здесь ни посадили, плодам их усилий не грозила участь быть свергнутыми в обвал или смытыми весенним талым потоком. Ори предпринял крупномасштабные изыскания. Горы листов и свитков начали расти на его письменном столе и перекочёвывать на королевский в угрожающем количестве: перечни кустарников, деревьев и цветов, которые растут, или могли бы вырасти в окрестностях Эребора. Ори сопровождал их рисунками, в разных ракурсах и видах – листья, бутоны и соцветия, – подробными заметками о том, хорошо ли они переносят морозы и засуху, какую почву любят, в какие месяцы цветут и плодоносят, каким из них необходимы решётки для опоры. Особо выделял те из них, которые были распространены и в Шире – поскольку именно они будут напоминать Бильбо о доме. Оин и Бомбур, со своей стороны, принесли ему каждый по списку весьма впечатляющей длины: один – лекарственных трав, другой – тех, которые повара используют в приправах. Их тоже требовалось зарисовать и снабдить примечаниями для Торина. Торин читал эти заметки, шевеля губами, как тарабарщину на неведомом языке, и принимался тереть лоб, сражаясь с головной болью. Нори объявился однажды вечером. Небрежно прислонился к косяку, стал гонять между пальцами восьмиугольную монетку с дырочкой посерёдке. - Я тут потёрся в Дейле среди горожан, поспрашивал аккуратненько. Помидоры у нас не вызреют. Слишком холодно. Тем более там на высоте, на склоне. Торин откинулся на спинку кресла, лицо помрачнело. Все гномы, когда-то устроившие пирушку у Бильбо дома до его прихода, помнили, как самозабвенно он оборонял свои помидоры от посягательств чужих загребущих рук и голодных ртов. Рассказали и Торину, теперь, когда это стало важно. - Но мне говорили, что в людских посёлках для этой цели научились строить укрытия целиком из стекла. Как маленькие домики. Стекло пропускает свет и не выпускает тепло. В них так жарко и влажно, что пар собирается каплями, как в парной. Они называются «теплицы». Торин медленно кивнул. Задумался. В руке он держал кубок с красным дорвинионским вином – отдых после долгого дня, полного королевских дел. Он взглядом указал на кувшин рядом на столе. Нори подбросил монетку, ловко поймал оттопыренным карманом. Подошёл, взял второй кубок, налил себе. Торин всё молчал. - Стекло очень хрупкое, - сказал наконец. Нори удивился: - Ну да, на то оно и стекло. Каким ему ещё быть? Брови Короля сползлись к переносице. Рука с кубком замерла, на запястье надулись жилы. - Камень или стрела… Не нужно было обладать ясновидением, чтобы угадать, какая картина предстала его мысленному взору. Один меткий выстрел из пращи или лука – и стеклянная крыша разлетается как скорлупа, полосует Бильбо осколками. Стенки кубка сплющились так, будто под кувалду угодили. Вино потекло по пальцам, выплеснулось на стол кровавыми брызгами. Торин отбросил изувеченный кубок. - Алмазы. Тонкие алмазные пластины. Оправленные в свинец. Они так же хорошо пропустят свет. Нори присвистнул: - Ого. Ну и запросы у вас, мой Король. Алмазы! Да мы не то, что у нас в Горе так много не найдём – из недр земных, боюсь, ещё столько не извлекли. Глубоко в королевских глазах молнией полыхнул гнев. Да уж, подумал Нори. Во всём, что касалось Бильбо, вопрос редкости и цены лишался смысла. Кто начинал сомневаться – мог вспомнить бесценную мифрильную кольчугу и то, как легко, словно о шёлковой накидке шла речь, объятый драконьим безумием Торин вручил её Бильбо. Весь Отряд тогда дар речи потерял от изумления и понимания того, что означал подобный подарок. - Тогда горный хрусталь. Самый прозрачный. - Это пойдёт. Глоин смотрел по описям, в сокровищнице его полно. Нори залпом осушил свой кубок, подмигнул и вразвалочку направился к двери. И это было только начало. Дальше всё разрасталось как снежный ком с Горы. Груды Ориных записок высились, Бомбур брал всё более обширные листы, раз за разом перерисовывая и расширяя чертежи. Выбранное место скоро оказалось слишком маленьким. И громадная теплица, и лужайка с деревом посередине, не считая цветников и плодового сада, на нём уже не умещались. К счастью, расположение уступа было таково, что позволяло, пробив скалу вглубь и сохранив боковые стенки, расширить площадь по меньшей мере вдвое. На помощь привлекли Бофура с артелью каменотёсов, с каждого из которых взяли нерушимую клятву молчания. Даже беспримерное, взращенное четырнадцатикратным отцовством долготерпение Бомбура подходило к своему пределу. Как-то в разгар дня Торин бурей ворвался к нему. Делегация клана Огнебородов была оставлена переминаться в покойчике перед тронным залом. В королевском взоре плясал лихой и чуточку сумасшедший огонёк. Это не сулило ничего хорошего. - Террасы! – воскликнул Торин. – Террасы! С мученическим стоном Бомбур упал лицом в стол. Но делать нечего. Он привёл себя в порядок, склеил два самых больших листа и принялся переделывать чертёж – уже сбился со счёта, в который раз. *** Тонкое благоухание многоценного масла ласкало ноздри. Торговец из Кханда божился, что дивные ночные цветы, из лепестков которых оно приготовлено, распускаются только в оазисах его далёкой родины. Закусив губу от усердия, Бильбо обмакивал кончики пальцев, старательно отделял узкую прядку, продевал её под другими, вытягивал. Рядом, в фигурной яшмовой чашечке на подлокотнике кушетки, дожидались бусины. «А в теплице они расцветут? Где круглый год светло как летом?» Ему так полюбилось мечтать о подарке, который втайне готовил ему Торин. От запаха начинала туманиться голова. Это масло они с Торином использовали не только для волос. Торин сидел разомлевший, распаренный после купания. Такой щемяще открытый в своём беспредельном доверии. Он был одет в просторную домашнюю рубаху с рукавами до локтя и глубоким вырезом. Взгляд Бильбо то и дело нырял в этот вырез. Он одёргивал себя. Сложная косичка из пяти прядок, которую он заплетал Торину, требовала всей его сосредоточенности и умения. Волосы Торина были его ревниво лелеемым сокровищем. Даже самому Торину он не соглашался уступить заботу о них. Впору было решить, что хоббиты тоже подвержены какой-то разновидности драконьего недуга! Особенное, ни на что другое не похожее блаженство: гладить, перебирать, пропускать их между пальцами – такие чудесно-густые, чуть волнистые. Прослеживать седые прядки в тёмной глубине. Расчёсывать, медленно проводя от головы до самых кончиков. Бильбо выучил множество способов плетения. В разное количество прядок, простых и обратных, с пропуском из-под низа, с чередованием прядок разной толщины. Научился закреплять бусины, соединять две косички в одну, перевивать их блестящими драгоценными нитями. Каждый день ожидание этого грело и радовало его. Однажды, всего через несколько дней после того, как Бильбо переселился в королевские покои, Торин с самого утра пропадал на нижних ярусах, лазил в полузаваленный ход, ведущий в шахты. Когда подобное случалось, Бильбо всегда изводился от беспокойства. А если новый обвал? Да какое обвал, один непрочно держащийся на своде камень? Коварная трещина под ногой? Торин поднялся на жилые уровни весь серый от пыли. Волосы забились каменной крошкой, одна косичка расплелась. До вечера ждало ещё несколько неотложных дел. Стараясь не показать, как его потряхивало от облегчения, Бильбо повёл Торина в комнаты. Они расположились в гостиной, Торин сел в кресло, а Бильбо разбирал и вычёсывал спутанную гриву. И тут вдруг в дверь с какими-то бумагами в руках заглянул Ори – в течение дня все гномы бывшего Отряда имели позволение свободно заходить в покои Короля. Увидев их, юный гном остолбенел. Вытаращил глаза, сделался пунцовым с белыми пятнами как мухомор. Наконец отмер, промямлил что-то, захлопнул себе рот ладонью и выскочил за порог. К тому времени Бильбо уже знал, что волосы у гномов считаются вещью необычайно личной. Сначала догадывался по обмолвкам друзей, потом прочитал в книжках, которыми снабжал его Фили. Но одно дело – отвлечённо знать, и другое – вот так вот убедиться воочию. Вполне невинное, на хоббичий взгляд, занятие взгляду гнома представало столь же интимным, как предварительные ласки. Бильбо хихикнул, вспомнив, как при их следующей встрече скромный Ори прятал глаза. С тех пор забота о волосах Торина приобрела для Бильбо новое сладкое качество. В один из дней Торин не задержался допоздна, как часто бывало, а вернулся в самом начале вечера. Подошёл к Бильбо, протянул на ладони замшевый мешочек. Бильбо оторвался от кипы счетов, которые нужно было проверить к завтрашнему утру. Развязал мешочек, в руку выпали две крупные бусины. - Я сам их выковал, - сказал Торин. Бильбо разглядывал бусины, восхищаясь искусностью и красотой работы. Одинаковая у обеих оправа была, по-видимому, из сплава золота с мифрилом. Об этом говорил блеск, не золотой и не лунно-серебряный, а какого-то среднего, необыкновенно нежного отлива. По оправе бежал узор, в угловатом сплетении тончайших линий угадывались руны, которые Бильбо пока не умел прочитать. Камни были разные: у одной – морской синевы гранёный сапфир, у другой – гладкий светло-медовый опал с лазурными искрами. Бильбо сразу стало ясно, что эти бусины – особые. - Сапфировая мне, опаловая – для тебя. Всякий, кто посмотрит на них, поймёт, что мы принадлежим друг другу. – Голос Торина дрогнул от сдерживаемого чувства. У Бильбо ослабли колени. Словом, до утра счета так и провалялись забытыми. Теперь опаловая бусина висела на кончике коротенькой косички от левого виска, скользила по щеке, когда он поворачивал голову. «А ещё масло можно готовить из розовых лепестков. Можно растолочь корочку апельсина». Бильбо пробовал эти южные плоды, на осеннюю ярмарку в Бри их каждый год привозили купцы из Гондора. «У меня в теплице они вырастут». От мыслей, от расслабленной позы Торина волнами накатывало желание. Бильбо представил, как мог бы вот сейчас опуститься на колени между его ног. Сдвинуть вверх подол рубахи, развязать тесёмки на штанах и… Щёки запылали. Раньше, живя одиноким, он мало задумывался о телесных утехах. Он был слишком ленив и, как говаривала одна из тётушек, не от мира сего, чтобы целенаправленно стремиться узнать эту часть жизни. Он не слишком огорчился бы, пройди она совсем стороной. Да. Много чего он не знал и не делал в своей давешней жизни. Но что в этом странного? Тогда он не знал Торина. Теперь же… Ох. Как он жил без всего этого? Бильбо облизнул губы. Они уже горели от предвкушения, изнутри будто покалывали множество живых иголочек. Но бэггинсова аккуратность требовала сперва закончить с волосами. Доплести косичку до половины, завести назад и вверх, у макушки закрепить на месте первой бусиной. Дальше вниз, так же безупречно ровно, сохраняя натяжение. Нижняя часть падает свободно, у кончика её держит вторая бусина, побольше – и готово. Гномьи волосы отличаются от хоббичьих, они жёстче и не пушатся. Заплетённая сейчас, косичка не растреплется несколько дней. Бильбо положил расчёску на прикроватную тумбочку. Вернулся, встал перед Торином. Ещё раз облизнул губы, повёл глазами вниз. С медленной, предвкушающей улыбкой Торин откинулся назад, запрокинул голову. Одна рука легла на подлокотник, другая осталась на колене, обе замерли неподвижно. Не стали ни поднимать рубаху, ни помогать с тесёмками. Торин знал, с этим как с косами – Бильбо в удовольствие всё сделать самому. А Бильбо знал, что скоро рука опустится ему на голову, будет сжиматься в кулак в волосах. Он начнёт не спеша: кончиком языка, маленькими лёгкими поцелуями. У них вся ночь впереди. Станет утыкаться носом, тереться щекой. Пропитывать себя запахом. Наблюдать, не упуская ни мелочи, как под пальцами и языком багрово темнеет, подрагивает, полнится литым нетерпеливым жаром. Упруго и влажно просится ему в губы. Дыхание Торина сделается частым и хриплым, с ноткой стона в каждом выдохе. И сознание того, что это он, Бильбо, дарит ему такое наслаждение, будет собираться внизу живота густым тягучим мёдом. «Какую из светлых сил благодарить за то, что сделала это возможным?» думал Бильбо, наклоняясь. …Позже, уже на постели, он подавался навстречу мощным толчкам, ощущая на спине и плечах колючую щекотку бороды и жаркие губы Торина, содрогался от удовольствия с оттенком боли. И представлял, что под грудью и коленями у него – не простыни харадского шёлка, а шёлковая нежная трава. Ветки над головой трогает ветерок, овевает прохладой. В траве солнце пятнами. В ночь на праздник Плодородия в Шире иные молодые пары уходили куда-нибудь на полянки в лесу – радоваться друг другу под звёздами, делиться с землёй собственной силой плодородия. Никогда раньше, живя в своём прежнем доме, Бильбо этого не понимал. Косичка попала ему в рот, он прикусил бусину. Стон всё равно вырвался. Ему ответил стон Торина, длинный, гортанный. По животу потекло. Чувствуя в себе последние, горячечные толчки, елозя щекой по сбитой простыне, Бильбо подумал: «Всё это у нас будет». *** Когда гном работает в кузнице, он ближе всего к Создателю. Пока в печах плавится руда-кровь земли, пока в горнах пылает огонь и накаляется металл, Творение длится. Под руками и молотом кузнеца новые частицы порядка и красоты приходят в мир. Торин высоко возносил руку с молотом, размеренно опускал на багряно пышущую заготовку. Искры впивались в кожаный фартук. Удары отдавались в плечо, в спину, как по натянутой струне, спускались по хребту. Тело звенело, отвечало твёрдому чистому голосу стали. Вместе с по́том из пор уходило всё наносное, лишнее, ненужное. Дарило взамен ощущение единства с первозданным, настоящим. Кузнец, его творящая сила, и раскалённая сталь под ударами – одно. В кузнице он забывал о времени. Бильбо часто приходил сюда к нему. Иногда приносил ужин. Посматривал беспокойно, поправлял тряпицу над миской с горячим. Тогда Торин понимал, что снова заработался до поздней ночи. Иногда просто садился в уголке, там, докуда не долетали искры. Смотрел на него. В глазах, как от тех самых искр занявшись, загоралось восхищение. Торин оборачивался, подмигивал. Размахивался широко, красуясь удалью, бугрил мышцы на плечах. От этой работы руки не уставали. Наливались силой, просили объятий. Нарамник для доспехов выгнулся на наковальне, похожий на тупоносую лодочку. Торин отложил большой молот, взял молоток поменьше, стал выравнивать края. Позже он пустит по нему чеканный узор. Вдруг сквозняк прошёлся по голым плечам, пригнул язычки огня в горне. Кто-то открыл дверь. Бильбо? Нет, это оказался Дори. Зашёл, чинно притворил дверь. Со лба главы семейства Ри ещё не успела пропасть недовольная складочка. Верно, он хотел вежливо постучать – а, скорее всего, и стучал. Но попробуй, услышь за грохотом молота и рёвом огня. - Прошу прощения, ваше величество. Я могу отнять немного вашего времени? Непредвиденные, ммм… обстоятельства задержали меня в Гильдии, я не смог подойти к вам сразу после Совета. Если вы не возражаете… Торин мысленно покачал головой. Он говорил Дори, и не однажды, что не обязательно величать его всякий раз, когда он к нему обращается. Все гномы Отряда были ему друзьями, а не подданными. Но педантичному во всём Дори проще было неукоснительно соблюдать обычай. - Конечно, Дори. Как всегда. Торин взялся за мехи. Он любил работать один, без помощника. Пламя радостно загудело. Дори заговорил, возвысив голос: - Я взял на себя смелость, ваше величество, осведомиться у наших поставщиков и у торговцев в Дейле, какой сорт табака чаще всего покупает Бильбо. Искры стайкой вылетели из горна. Дори проворно отшагнул в сторону. Он был далеко не последним в Гильдии ткачей – и, видно, поэтому с опаской относился к занятиям, в которых могли так или иначе пострадать изделия его ремесла. В мирное время. Когда долг звал на битву, он снимал с крюка на стене свой цепной кистень и преображался в беспощадного воина. - Как явствует из разысканий Ори, ваше величество, - Дори стряхнул с рукава воображаемые искорки. – Многие составляющие, используемые для трубочной смеси, могут быть выращены здесь, у нас, даже в открытой почве. Если же говорить о теплице, то… Мир начал понемножечку съезжать набекрень. - Табак. Растёт. На деревьях? Волосок к волоску расчёсанные седые брови дрогнули. Больше ничем Дори себя не выдал. Продолжил с невозмутимостью вышколенного придворного: - Не совсем так, ваше величество. Табак – это трава. Небольшое однолетнее растение. Курительную смесь готовят из его высушенных листьев. Однако, строго говоря, здесь имеет место некая подмена понятий. Дори невольно взял тон учителя, объясняющего урок. Забыл об опасном горне по соседству, перестал еле заметно ёжиться от ударов молотка: - Уже довольно давно во Всеобщем наречии словом «табак» стала обозначаться любая трубочная смесь. В её состав, помимо собственно табака, могут входить листья и цветки других растений, взятые в разном соотношении. Примером тому – ширское трубочное зелье, известное как «Лист из Долгой Долины». Тайной его приготовления владеют лишь несколько фермерских семей в Южной Четверти Шира. Они передают её по наследству от отца к сыну и не позволяют никому чужому… Дори смилостивился, не иначе, верно прочитав ториново выражение лица: - Впрочем, не в подробностях суть, ваше величество. Я всего лишь хотел сказать, что, мне кажется, Бильбо самому будет приятно вырастить и приготовить себе трубочную смесь. – Он разгладил заплетённые усы, провёл по серебряному чехольчику, в который упрятывал бороду. – Я бы, признаюсь, тоже не отказался попробовать то, что у него получится. Торин поставил молоток на рог наковальни, опёрся на рукоять. Слушал внимательно. - Моя покойная бабушка очень ценила табак и знала разные смеси, - Дори с гордостью улыбнулся. – У неё была особая закрытая жаровня для высушивания листьев. Я помню её устройство. Если вашему величеству угодно, я закажу, наши мастера сделают такую же. Дори, славный Дори, кропотливый ум и золотое сердце! Торин почувствовал, как усы шевельнулись от улыбки. Нечасто такую улыбку видел кто-то, кроме племянников, сестры и Бильбо. Он хотел хлопнуть Дори по плечу, вовремя передумал – представил, как чистоплотный Дори отнесётся к пятнам сажи и кузнечной окалины на безупречно отутюженном кафтане. - Ты настоящее сокровище, Дори. Делай всё, как считаешь нужным. Я полагаюсь на тебя. Торин подхватил клещами нарамник, опустил в бадью с водой. Зашипело, повалил горячий пар. Наверно, из-за пара щёки Дори покраснели, а на ресницах набежала влага. Он достал из-за отворота рукава опрятно сложенный носовой платок, приложил к глазам. По тем же складочкам свернул, убрал обратно. Поклонился, коснувшись пола рукой: - Вы необычайно добры, ваше величество. *** - Вся эта зелёная хрень, которую он вечно добавляет к еде… Достойным называться «едой» Двалин признавал только мясо. Ну, ещё бильбины слоёные печеньки. Но они не в счёт. - Салат, - сказал Торин. – Укроп. Сельдерей. Огурцы. Двалин захохотал: - Ты прям как имена ногродских королей Балину на уроке перечисляешь. Какое там Первая Эпоха с её королями! Торину эти названия уже вереницами во сне являлись. - Щавель. Горох. Капуста. - Ну да, вот это вот всякое. Я к тому, что раз уж ему так нравится жевать эту траву, то и самому вырастить захочется? Торин задумался. А ведь старый друг был прав! «Огород» – так, вроде, это называется. - Гляди-ка. И тебя проняло. Двалин как-то подозрительно отвёл глаза. - Да просто волосы на всех местах ерошатся, когда слышу, как он донимает поставщиков этой эльфийской жвачкой. Пусть уже заимеет свою! И как ты терпишь? Ух я бы… - Что бы ты сделал? - Отодрал его так, чтобы три дня сидеть не смог! Торин зарычал и молниеносно, без замаха, двинул Двалину в челюсть. Тот уклонился. - Ээээ, да ты совсем потерял форму! Торин повторил с другой руки. Двалин отдёрнул голову. - Что я гово…хах!.. – Удар был обманным, другой кулак впечатался ему в живот. Торин взревел и бросился. Они сцепили стальной захват, затоптались, тесня один другого. - Вот сейчас и… выясним, кто там… что потерял. - Только дай мне… добраться до… Хватай и Держи, - пыхтел Двалин. Торин нырком ушёл из захвата. Они замерли, пригнувшись, напряжённо следя друг за другом. - В тренировочную? - Угу. Старшина Рорин там как раз закончил новичков гонять. - Вперёд! Во имя махаловых чугунных причиндалов, посмотрим, кто кого! *** Рука ползла к вороту. Бильбо вовремя поймал движение. Поднял её выше, с деланой непринуждённостью пригладил волосы. Опустил, сцепил обе руки в замок на до блеска навощённой столешнице. На нём был кафтан цвета хвойной зелени с невысоким стоячим воротником, твёрдым от вышивки. Из-за воротника Бильбо его сегодня и надел. На шее у него, чуть сбоку, после ночи красовалась большущая отметина, пунцовая с синим отливом. Свидетельство неудержимости гномьей любви. Спереди воротник распадался надвое, уходя вниз до ямки между ключиц. Промежуток был узким, но Торину приблажилось укусить его так близко, что краешек припухшей красноты показывался в разрезе, едва он хоть немного поворачивал голову. «Нарочно ведь!», с досадой и одновременно странным удовольствием думал Бильбо. Ему всё время казалось, что все только туда и пялятся. Суровое испытание для хоббичьей благопристойности! Хоть Бильбо порядком и подрастерял её с тех пор, как встретил Торина. Рука то и дело тянулась подвинуть вырез, Бильбо спохватывался. Ещё заметнее будет, если всё время там мельтешить. Он вспомнил, как утром, заглаживая вину, Торин невесомо щекотал больное место губами, нежно дул прохладой. Поёжился от приятных мурашек. - …свои собственные посевы? – пробился настойчивый голос. Бильбо понял, что успел уплыть мыслями куда-то не туда. - Простите, Бард. Я… задумался. – Он кашлянул. – О чём вы спросили? Бард угрюмо свёл брови: - Я спросил, намерен ли Эребор в следующем году выращивать свои собственные посевы? Бильбо вытаращился на него: - Что-что? За спиной Барда, на широкой каминной полке стояли большие песочные часы, подарок новому Правителю Дейла от Торина в знак налаживания отношений. Вернее, песочными про себя их называл Бильбо, на самом деле вместо песка из одного сосуда в другой пересыпались мелко истолчённые крупинки самоцветов. Они мягко мерцали в свете пасмурного полудня. С одного боку по ребристым сосудам чередой шли чёрточки, каждая отмечала четверть часа. В повисшей тишине еле слышный шорох драгоценных зёрнышек был единственным звуком. Бард поднялся, размашисто заходил между стеной с камином и окном. - Как мне стало известно, не далее, как десять дней назад из Эребора поступил заказ на поставку очень большого количества плодородной земли. А также удобрений. Заказ был сделан обходным путём, через кого-то из купеческой Гильдии. Однако у меня есть основания полагать, что за этим стоит сам Король и его ближайшие советники. Он говорил подчёркнуто сухим, официальным голосом. - Кроме того. Лорд Балин в нашу прошлую встречу передал пожелание Короля: до конца осени прислать в Эребор людей, сведущих в земледелии. Бард чеканил шаги, кожаные сапоги поскрипывали. Пальцы пробегались по ножнам кинжала за поясом. - Правильно ли я понимаю, что Эребор больше не будет закупать зерно у нас? Какова в таком случае судьба нашего договора? Бильбо внутренне схватился за голову. Беда с этими гномами! Неужели в их рвении ни Торину, ни даже Балину не пришло в голову, как может быть истолкована такая просьба? - Я настоятельно прошу вас, Мастер Бэггинс, просветить меня в отношении намерений Короля. Бильбо лихорадочно подыскивал слова. Как усыпить подозрения Барда и вместе с тем не проговориться, что ему известно о подарке Торина? Кто мог предугадать, что обыденно начавшийся разговор о расписании поставок в зимние месяцы свернёт в такую щекотливую и опасную сторону? Бильбо с ужасом понял, что очутился в ловушке. - Нет. Нет-нет-нет, Бард. Это… Одинокая чайка над озером вскрикнула – простонала – далеко и тоскливо. Бильбо посмотрел в окно. Оно выходило в противоположную от Горы сторону. С возвышенности Дейла распахивался простор. К югу простиралось озеро, ветер трогал воду полосками мелкой ряби. Останки Озёрного Города едва возвышались над поверхностью: всё, что чудом избегло смаугова пламени, запасливые горожане в первую же, суровую и голодную зиму после битвы разобрали и сожгли в печах и каминах Дейла. Но кое-где обугленные балки ещё торчали, похожие на не сгоревшие в погребении кости. Над ними, над пологими холмами дальнего берега куполом выгнулось высокое, призрачно-печальное осеннее небо. Он сглотнул, собрался с мыслями. - Уверяю вас, никакого ущерба нашим торговым отношениям это новое… начинание Короля не нанесёт. Это внутреннее дело гномов. У Короля и в мыслях не было разрывать договор. Бард остановился, пришпилил Бильбо взглядом. - Вы так говорите, Мастер Бэггинс. Бильбо между слов услышал: «Вы поручались за него в Озёрном Городе. И что было потом?» Вспыхнул обидой за Торина. Осадил себя: не время. Взгляд прошёлся по нему вверх-вниз. Кафтан гномьего покроя, вышивка по переду и рукавам – в угловатые промежутки ториновского узора-косы прорастают, вплетаются травяные усики и завитки. Гномьего же дела пояс, на шестиугольной кованой пряжке – жёлудь и дубовые листья. - Для чего тогда почва и удобрения? - Я… я не могу вам сказать. Но прошу, поверьте мне! Всё совсем не так, как вы опасаетесь. Это не связано с расчётами и договорами. Это… личное. Рука сама собой взялась за косичку от левого виска, Бильбо не успел её остановить. Пальцы провели по всей длине, спустились до бусины. Левая – сторона сердца. Своей тяжестью и прохладным прикосновением бусина напоминала. Торин заплетал ему косичку очень близко к лицу, она не пряталась в гуще волос, а свободно спадала вдоль щеки. Бусина всегда была на виду. Любой сразу замечал её, понимал её значение. Это и пьянило, и смущало. Сейчас, под пытливым, оценивающим взглядом Барда, Бильбо почувствовал себя раздетым, выставленным напоказ. Он вздрогнул, быстро уронил руку. Стиснул её другой рукой, прижал к столу. Наблюдающий за ним взгляд не упустил ничего. Тоже медленно повёл вдоль косички, задержался на бусине. Бард усмехнулся одними губами: - Мне очень трудно вам поверить. Он сощурился, как на стрельбище, прицеливаясь по мишени: - Скажу даже так. Если бы я был чуть больше склонен давать веру своим подозрениям, я мог бы расценить попытку нарушить договор как проявление враждебности. И задумался бы об ответе. Тон больше не был сухим, гнев в каждом слове резал остро как нож. Бильбо беззвучно ахнул. Сегодня он сидел здесь и разговаривал с Бардом по чистой случайности. Изначально, по разным делам, в Дейл должен был ехать с Балином и свитой сам Торин. Ему помешало неожиданное происшествие в одной из шахт. Бильбо стало страшно. Он представил, что могло случиться, выскажи Бард всё это в лицо Торину. Вот так и начинаются войны, навсегда калечат жизни тех, кто только вчера беззаботно наслаждался миром. Перед мысленным взором возникла серая змея – закованные в стальные латы воины, строем шагающие на битву. Многоногое чудище извивалось, ползло берегом озера. Скрежет клинков. Красно-бурые пятна на снегу. Закрытые глаза Торина, его неподвижные губы, бескровные на бескровном лице. В комнате было натоплено, но Бильбо до печёнок пробрал мороз. Оставалось одно, крайнее средство. Бильбо поднялся, выпрямился во весь рост. Сжал кулаки, упёр костяшки в столешницу. С трудом разомкнул губы, заговорил, отделяя каждое слово. - Бард. Я клянусь. Клянусь вам жизнью и здоровьем Короля, что говорю правду. У меня нет… ничего дороже, чем я мог бы поклясться. Тень чего-то непонятного промелькнула в глазах Барда. Что ему вспомнилось? То, как в походном шатре Трандуила Бильбо разворачивал тряпицу с сияющим из неё Сердцем Горы? Шёл на предательство, чтобы спасти жизнь Королю. Или как через несколько дней после битвы, в лекарской палатке, видел его прозрачным, шатающимся от недосыпа у изголовья Торина? - Хорошо. Я вам верю. Сумрачные складки на лице Барда смягчились, за ними проступила усталость. У Бильбо голова закружилась от облегчения. Такого же, как давно, на Карроке, когда Гэндальф прошептал заклинание, и Торин очнулся. И позже, когда после бесконечных изнуряющих дней и ночей борьбы лекари объявили, что жизнь раненого Короля вне опасности. Бильбо прикрыл глаза, на несколько мгновений позволил тёплым волнам баюкать себя. - Спасибо. На радостях он чуть не позабыл о главном. Спохватился, уже собирая разложенные по столу бумаги. - Бард, - он постарался вложить в голос всю убедительность, на которую был способен. – У меня к вам огромная просьба. Чрезвычайно важная просьба. Бард обернулся. Он стоял у камина, висящее над лепным устьем чучело какой-то большой рыбы, казалось, вместе с ним наблюдает за Бильбо своими круглыми глазницами. - Я вас слушаю. - Никогда. Ни в вашу следующую встречу в Королём, и никогда в дальнейшем – не упоминайте об этом нашем разговоре. Он не должен о нём знать. Ни при каких условиях. «Дорого бы я дал тому, кто мне объяснит, что за всем этим кроется», было написано у Барда на лице. Он сдержался, пожал плечами: - Как пожелаете, Мастер Бэггинс. До самого порога Бильбо дошёл с ощущением сверлящего спину взгляда.