Ку

      — Нет, нет, нет, — устало бормочет Аккерман, выхватывая наполовину сплетенную корзину из рук огорченного индейца. — Нужно чередовать: внутрь-снаружи, внутрь-снаружи, иначе будут дырки, и всё развалится.       Эрен тяжело вздыхает и, подсев ближе, виновато и внимательно смотрит, как исправляют допущенные им ошибки.       — Ну что ты будешь делать, — никак не может перестать ворчать Ривай, проворно переплетая ивовые прутья.       И чего он решил научить этому парня? Как будто заняться больше нечем. К тому же эту работу вполне может выполнить и сам. Раздраженно вздохнув, Аккерман прикрывает глаза и недовольно фыркает, вложив в этот звук всё осуждение самого себя, на которое только был способен. Он просто поддался на уговоры этого сиу. В очередной раз.       Они с Эреном делили быт вот уже третий день подряд. Рана стремительно зарастала, но при этом переносить тяжести, много приседать и высоко тянуться Ривай до сих пор не мог, переадресовывая такого рода работу своему «помощнику». Радовал тот факт, что за эти дни ни один колонист так и не посетил причал, ведь Аккерман до сих пор не был уверен, что сможет объяснить приезжим, что здесь делает индеец, и убедить их его не бояться. Такая встреча могла закончиться чем угодно, и сейчас он определенно не был готов ни физически, ни морально к худшему из возможных вариантов развития событий.       Индеец был на удивление покладист и упорен. Даже если что-то не удавалось с первой попытки, пробовал снова и снова, пока не добивался нужного результата. Было видно, что он злился, откровенно психовал и, возможно даже, хотел всё бросить, но несгибаемость характера, непрошибаемое упрямство и отчаянное желание доказать Риваю собственную полезность не давали этого сделать.       В чем парню совершенно точно не было равных, так это в готовке. Стряпня удавалась ему всё так же прекрасно, как и в первый раз. Да что там, просто волшебно, если говорить начистоту. Аккерман успевал захлебнуться слюной и сломать глаза, украдкой заглядывая в котелок, пока Эрен, самодовольно посмеиваясь над более чем очевидным нетерпением мужчины, колдовал над очередным блюдом. Ривай сам себя отчитывал, брал в руки, здраво рассуждая, мол, не маленький ведь, потерпит, но каждый раз терпел фиаско, за несколько часов до предполагаемого обеда начиная окучивать молодого сиу на предмет: «А что у нас сегодня?».       Вся остальная работа давалась парню гораздо сложнее. Частично это объяснялось чуждостью некоторых занятий, в среде коренных жителей нераспространенных. Например, стрижка овец. Эрен так обкорнал нервно блеявшее животное, что Ривай не знал, чего хотелось больше — расхохотаться над несчастным парнокопытным пуделем или отругать парня за испорченную шерсть?       То же самое касалось и варки варенья. Здесь Эрен был не просто бесполезен, но ещё и опасен. Ягоды давил с таким азартом и силой, что забрызгал ярко-красным соком свои леггины и рубашку сидящего рядом Аккермана. Затем рассыпал драгоценный сахар, получив свой первый нравоучительный подзатыльник, сработавший лучше любых слов и жестов возмущения. И напоследок чуть не опрокинул себе на ноги котелок с кипящим вареньем. У Ривая к концу этих манипуляций довольно ощутимо дёргался глаз и громко скрипели зубы крепко сжатых челюстей.       Он снова и снова спрашивал сам себя, на кой чёрт позволяет мальчишке лезть туда, куда не следует. Ответ напрашивался всего один, но был таким неприятным и в какой-то степени постыдным, что принимать его не хотелось категорически. И всё же врать самому себе Ривай не любил.       Он поддавался. Снова и снова поддавался на эти молчаливые, но невероятно убедительные просьбы показать и научить. Видя очередную незнакомую работу, Эрен присаживался рядом, суя свой нос с любопытством непоседливого щенка, искря огромными глазами и тыкая пальцем во все подряд, желая узнать, как это называется и что с этим можно сделать. И неизменно просил «попробовать самому». От чистки ружья до уборки загона, от штопки штанов до засолки грибов. Эрен пыхтел, высовывал кончик языка от усердия, хмурил густые брови, ругался на своем наречии… и пытался снова и снова, словно бы сама жизнь зависела от исполнения этой работы.       После каждого фиаско Аккерман зарекался, что это «последний раз». Но стоило парню начать печально вздыхать у него за спиной, показательно маяться от безделья и чуть ли не от еды отказываться, как Ривай, проклиная себя последними словами, сокрушенно соглашался и приступал к обучению.       Вот и сейчас индеец увидел, как он плетёт корзину, и тут же пристроился рядышком за новыми знаниями. Впрочем, Аккерман был удивлен, что для Эрена и эта работа оказалась в новинку. Уж что-что, а корзины коренные точно умеют плести. Но, возможно, дело было в материалах и технике. Говорили, что индейцы чаще используют камыш, а также большое значение придают украшению изделия, изображая на стенках разные религиозные символы и образы.       Эрен же в этом деле явный профан, уже успевший испортить дюжину прутьев неправильным и слишком сильным изгибом. Странно, что член племени сиу оказался таким неумехой в лозоплетении. При этом Ривай не мог отрицать очевидное — за те дни, что они провели с парнем вместе, он успел заметить, что Эрен совсем не похож на свой народ. Ни внешним видом, ни поведением, ни отношением к бледнолицым. Аккерман помнил, что все индейцы смотрели на колонистов с подозрением, опаской, ожидая подвоха, предательства, нападения. Даже в тот день, когда Ривай принёс в племя спасенного им из реки ребёнка, они держались от него на расстоянии, хмуро посматривая издалека и судорожно сжимая рукоятки орудий.       Эрен же с первой секунды смотрел на него, как на родного, бесконечно дорогого и близкого человека. Не испытывал страха, не соблюдал никаких правил, не осторожничал, словно бы и не думал, что Аккерман может ему навредить или как-нибудь обидеть. Эрен словно бы находился между двух миров, не принадлежа ни одному из них по-настоящему. В этом была особенная сила, свобода… и одиночество.       Иногда, когда молодой индеец был занят своими делами или мыслями, Ривай рассматривал его украдкой, замечая невыносимую печаль на прекрасном лице. Парень мог долго сидеть на одном месте практически без движения, глядя в одну точку или вовсе не открывая глаз, словно бы впадая в какое-то странное оцепенение. В такие моменты Аккерман неосознанно думал о том, что тот выглядит одиноким, лишним в этом мире. Все эти дни не общался со своими родными, не наведывался в племя и никто не приходил за ним. Что это значит? Его изгнали? Он больше не нужен? Больше не член их племени?       Очевидно было и другое. Эрен отчаянно тянулся к Риваю, но языковой барьер и холодная осторожность последнего были препятствиями практически непреодолимыми, что не могло не огорчать молодого сиу. Аккерман понимал, что ведёт себя нарочито осторожно, воздвигая как можно больше стен и ограждений между ними, но всё это делал лишь для того, чтобы обеспечить себя единственно желанным — покоем.       Этим он не готов был жертвовать. Поэтому Ривай с нетерпением ждал того дня, когда помощь уже не понадобится, и можно будет со спокойной душой отправить Эрена восвояси.       По крайней мере, так он думал.       — Виньян {Женщина}[1], — неожиданно говорит индеец, оглядываясь. — Идёт.       Аккерман хмурится, не понимая о ком речь, но практически тут же слышит звук приближающихся шагов и, обернувшись, видит Кристу, дочь его соседа Рейсса.       — Вопи Шишока[2]! — со счастливой улыбкой резво подскакивает сиу и чуть ли не бежит к гостье навстречу.       — Эрен? — застывает Криста, широко раскрыв глаза от удивления. — Тактоканун хан уо? {Что ты здесь делаешь? }[3]       — Воваси хемача![4] Работа! — указывая рукой на Ривая, отвечает он и, поравнявшись с девушкой, тянется к её руке, чтобы запечатлеть приветственный поцелуй: — Йахи кин хи вэсти! [5]       Увидев, как Эрен почтительно, почти галантно касается губами костяшек пальцев девушки, а та, в свою очередь, отвечает лёгким поклоном, Аккерман с трудом сохраняет невозмутимое лицо. Что за абсурд?       — Вы… вы знакомы? — только и может спросить он, замерев на месте и недоверчиво наблюдая за развернувшейся перед ним сценой.       — И вам добрый день, мистер Аккерман! — с шутливым укором отвечает гостья, подходя ближе и подавая руку.       — Здравствуйте, мисс Криста, — слегка нахмурившись собственной неуместной реакции, произносит мужчина, едва касаясь губами узкой ладони. — Я просто не ожидал.       — Да, я тоже немало удивлена видеть вас в такой компании, — отвечает она, а затем протягивает корзину, накрытую платком: — Отец передал вам сало, я добавила несколько пирогов с рыбой.       — Спасибо, — благодарно кивает Ривай, передавая поклажу сиу, — проходите в дом, я угощу вас чаем с вареньем.       Пока он убирает использованные для корзин прутья под навес, Криста в компании Эрена исчезает в доме. Вот так номер. И когда они успели подружиться? Хотя Аккерман помнит, как мистер Рейсс хвастался недюжинными познаниями дочери в диалектах местных племён. К слову, и английским она владела не в пример лучше и Ривая, и отца, выдающих своё происхождение грубоватым акцентом. Рейсс рассказывал, что девушка всегда сопровождала его на встречах с коренными, а потом и вовсе подружилась с несколькими женщинами, учась у них способам ведения хозяйства на данной территории и обучая их различным премудростям Старого Света взамен.       Может, так и подружилась с Эреном? Внутри мужчина чувствует что-то похожее на зависть. Криста хотя бы могла понять, что говорит ей индеец, и объясниться с ним сама, тогда как Ривай уже несколько дней подряд проявлял всё своё мастерство в искусстве пантомимы, чтобы наладить мало-мальски сносное общение с парнем.       — Летуча йати уо[6]? — слышит мужчина, переступая порог дома — его гости уже сидят за небольшим столом напротив друг друга, а в очаге греется чайник с водой.       — Хан, — кивает головой Эрен и, переведя счастливый взгляд на Ривая, добавляет: — Вэстейа унькуньпи![7]       — Даже так? — Криста насмешливо улыбается и поворачивается к хозяину дома: — Не расскажете ли мне, мистер Аккерман, как Эрен оказался в вашем доме?       — А что, — он подходит к полкам, доставая посуду и заварку, — он вам ещё не объяснил?       — Мне хочется услышать и вашу версию тоже, — парирует девушка, выжидательно складывая руки на груди.       А вот Риваю озвучивать свою версию не хочется совершенно. Во-первых, что-то подсказывает ему, что их с Эреном точки зрения на сложившуюся ситуацию определенно не совпадут, вызвав у девушки новую порцию неудобных вопросов. А, во-вторых, его и самого не устраивало собственное поведение. Каждый день, просыпаясь и видя улыбающееся лицо Эрена, он только и мог, что задаваться вопросом: «Какого чёрта?».       Какого чёрта пустил в дом индейца?       Какого чёрта спит и ест с ним под одной крышей?       И какого драного чёрта на этого индейца то и дело засматривается?!       А он засматривался. Определенно. Сначала и сам не замечал этого, списав всё на осторожность и предусмотрительность, — нельзя ведь выпускать из поля зрения чужака. Но вскоре подозрительность и внимательность сменились вполне естественным и очевидным интересом к красивому парню. А то, что Эрен красивый, понял бы и идиот. Высокий, поджарый, гибкий. Смуглая кожа, мягкие растрепанные волосы, открытая, заразительная улыбка.       И, как бы пóшло, словно содрано из низкопробного любовного романа, это ни звучало — глаза. И дело, как и в первую встречу, было не в невероятном цвете, нетипичном разрезе и общей необыкновенной красоте молодого лица. Нет. Дело было во взглядах, что эти глаза дарили Риваю. Смотрели с восторгом абсолютного обожания, неиссякаемым интересом, трогательной привязанностью и… Аккерман видел кое-что ещё, но осознать и назвать это вслух не мог.       На это не хватало смелости.       Но хватало на то, чтобы признаться, что очарован. Увлечен. Эрен был красивым, чувственным, интересным. А Ривай так давно был один. Тело подводило разум, непрозрачно намекая на вполне однозначный интерес к молодому индейцу. И Аккерман уже вторую ночь подряд долго ворочался, не в силах заснуть и отбросить яркие, соблазнительные образы, подкидываемые разгоряченным темнотой ночи и тихим дыханием Эрена воображением. В такие невыносимо долгие и томные мгновения хотелось послать всё к черту и затащить парня в свою постель, где, наконец-то, дать волю бурлящему внутри желанию, целуя, сминая, обладая, сходя с ума…       — Мистер Аккерман? — озадаченный голос Кристы выводит из раздумий, и Ривай обнаруживает себя застывшим у полок с открытой банкой чая в руках.       Хорошо хоть не высыпал.       — Всё… порядок? — неуверенно спрашивает сиу, обеспокоенно поглядывая на него.       «Нет, не порядок! Совсем не порядок! Полный непорядок с головой!»       — Просто немного устал от собственной беспомощности, — отмахиваясь, отвечает Аккерман и продолжает приготовление чая. — Лучше расскажите, как дела у мистера Рейсса? Он сам не зайдет? Неужели отпустил вас одну в такой неблизкий путь?       — Отец отправил людей осмотреть территорию — ветер поднимается, валит деревья, — начала девушка, стягивая вязанные митенки. — Говорит, нужно быть внимательными, чтобы избежать беды. А я попросилась с ними вместе, хотела навестить своих друзей, — обведя обоих собеседников взглядом, с ухмылкой добавляет: — Кто же знал, что оба моих друга окажутся в одном месте.       — Да, пути Господни неисповедимы, — натянуто улыбаясь, отвечает Аккерман и ставит три чашки с ароматным напитком, в котором видны крупные листья земляники и скукоженные ягоды шиповника, на стол.       Криста лишь опускает глаза, пряча улыбку, и проворно вытаскивает из принесенной ей корзины обернутый в ткань пирог. За столом воцаряется молчание, нарушаемое стуком ножа, нарезающего угощение на куски, шумным прихлёбыванием горячего чая и различным сторонним шумом с улицы. Ривай чувствует, что нужно что-то сказать, поддержать беседу, но все его мысли убегают в сторону сидящего рядом парня. Сегодня день выдался прохладнее, чем предыдущие, а потому Аккерман всё же заставил индейца накинуть вязаный пончо. Если быть откровенным до конца, то дело было не только в погоде, но и в обострившемся восприятии Ривая. Смотреть на идеальное полуобнаженное тело становилось совсем невозможным. Даже сейчас, сидя рядом с ним, Аккерман не может думать ни о чём, кроме прижатого к его собственному бедра. Крепкие, горячие мышцы. Загорелая кожа предплечья, выглядывающего из-под пончо, вызывает практически болезненное желание провести кончиками пальцев, сжать, попробовать на вкус…       Дав себе несколько мысленных отрезвляющих пощечин, Ривай прочищает горло и пытается завязать беседу:       — А как вы познакомились с Эреном?       Он искренне надеется, что голос его звучит непринужденно и не слишком заинтересованно. Не хватало только, чтобы этот наглый индеец возомнил себе лишнего.       — Я познакомилась с целительницей из их племени около четырёх лет назад, — начинает Криста, осторожно утирая уголки губ салфеткой. — И как-то раз она позвала меня навестить её дом, чтобы пообщаться и обменяться знаниями, рецептами. Мужчины их племени обычно не общаются с бледнолицыми девушками, у них это запрещено, но… — она переводит взгляд на Эрена и, как-то печально ухмыльнувшись, добавляет: — Но Эрену можно всё…       — Почему? — спрашивает Ривай с едва уловимой усмешкой. — Он что, сын вождя или что-то вроде того?       Девушка недоуменно хмурится и слегка подаётся вперёд.       — То есть? Вы разве не знаете? Эрен ведь Хранитель Таку Шканшкан.       Наступает молчание, по всей видимости, многозначительное, но Аккерман лишь приподнимает брови и недоуменно спрашивает:       — Кто он?       — Хранитель Таку Шканшкан, — как очевидную истину повторяет Криста. — Это своеобразная сила, энергия Вселенной, что подарена им Ваган Танка.       — Ваган Танка? — хмурится Ривай, припоминая, что слышал нечто подобное. Повернувшись к внимательно прислушивающемуся Эрену, указывает на его кулон: — Он, вроде, говорил, что это — Ваган Танка.       — Отчасти, да, — кивает девушка, — в этом кулоне, по преданию сиу, содержится энергия мироздания, поддерживающая равновесие и уберегающая мир от хаоса.       — Вы всерьез в это верите, мисс Криста? — скептически приподнимая брови, спрашивает Аккерман. — Это же просто примитивное знание о мире…       — Которое мы должны уважать, — вежливо отрезает девушка, став серьезной. — Их верования и убеждения ничуть не менее ценны, чем наши знания. Мы разные, а потому не имеем права судить их культуру по нашим меркам.       Они снова молчат какое-то время, а затем Криста, пожав плечами, продолжает:       — Как бы там ни было, Хранитель Таку Шканшкан считается кем-то вроде божества у сиу. Он получает эту привилегию после определенного обряда и обладает невероятной, практически безграничной властью в течение тринадцати лет. Любое его желание становится законом. Всё, чего бы он ни захотел, переходит в его распоряжение, будь то чужая собственность или жена, — слегка краснеет на этих словах. — Для него не существует правил и ограничений. Никто из племени, ни вождь, ни старейшины, не могут ему указывать.       — И с чего такая честь? — недоумевает Аккерман.       — Своим существованием и помощью в сохранении мира они заслуживают признания. К тому же по истечении срока…       — Инила йанка йо![8]— неожиданно отрывисто бросает Эрен, едва ли не подскакивая на месте.       — Почему? Такууе? — после небольшой паузы удивленно спрашивает Криста.       — Сичайа эчаму[9], — отрезает индеец, неотрывно глядя собеседнице в глаза. Заметив, что девушка хочет возразить, добавляет: — Хейапи[10].       Гостья хмурится, недовольно поджимая губы, но больше не говорит ни слова.       — Всё в порядке? — уточняет мало что понявший Аккерман, переводя взгляд с одного на другого участника разговора.       — Да, — ловя настороженный взгляд Эрена, кивает Криста. — Лёгкое непонимание. Всё хорошо.       Они разговаривают ещё какое-то время на темы по сути своей пустые и скучные, начатые лишь для избежания неловкого молчания, и беседа откровенно не клеится, смущая всех участников разом. Поэтому довольно быстро допив чай и отказавшись от вежливого предложения добавки, девушка решает удалиться.       — Вас нужно проводить, мисс Криста? — уточняет Ривай, выходя вместе с ней на крыльцо.       — Нет, человек моего отца ждёт в паре сотен ярдов, — отказывается она, кутаясь в шерстяную накидку и кивая в сторону леса. — Спасибо за гостеприимство.       Аккерман вежливо кланяется и отступает в дом, давая место Эрену для прощания.       Риваю немного стыдно, но всё же, убирая со стола, он то и дело пытается уловить суть происходящего на пороге разговора, логично рассудив, что он является продолжением случившегося за столом конфликта. Однако спустя пару мгновений он лишь недовольно хмурится, не поняв ни слова из приглушенной, явно не желающей лишних слушателей беседы. И почему за десять лет он так и не выучил язык своих ближайших соседей?       — Хеун ичанте масиче[11], — чуть громче говорит Криста, а затем, ещё раз улыбнувшись Риваю, уходит в сторону ожидающего её человека.       Эрен смотрит ей вслед, пока силуэт девушки не исчезает меж деревьев, и не говорит ни слова, застыв на крыльце и никак не меняя своего положения. Аккерман отчего-то чувствует себя не в своей тарелке. Странное чувство беспокойства разрастается в груди, вызывая навязчивое иррациональное желание выйти на улицу и вздохнуть поглубже. Как будто эту тяжесть можно выветрить из лёгких так просто.       Внезапно раздается шум, нарастающее тихое шуршание, определение которому Ривай дает лишь спустя несколько мгновений.       — Магажу[12], — тихо говорит Эрен, протягивая руку и ловя ей первые капли.       Крупный прохладный дождь приходит с тихим шелестом листвы, несмело барабаня по крыше, жестяной посуде, оставленной сушиться на улице, окутывая дом плотной завесой. Животные затихают, убаюкиваемые монотонным шуршанием капель. Непогода рождает ощущение одиночества, но не тоскливого, а по-своему уютного, позволяющего почувствовать прелесть уединения, настоящую топкую тишину, единство с окружающим миром, охотно и доверчиво принимающим человека в свои объятия.       — Зайди в дом, Эрен, промокнешь… — немного хрипло от долгого молчания говорит Ривай.       Индеец оборачивается и, неожиданно озорно улыбнувшись, выбегает прямо под дождь.       — Что ты…       Аккерман выходит за порог, предусмотрительно оставаясь под спасительным навесом крыльца, и смотрит на резвящегося сиу. Тот, в свою очередь, словно ребёнок, широко раскидывает руки в стороны и, запрокинув голову, доверчиво подставляет лицо дождю. Волосы тут же намокают, темнея и облепляя высокие скулы и красивый изгиб шеи, а на губах расцветает пронзительно счастливая улыбка. Он кружится, подпрыгивает, что-то выкрикивая и напевая на своём наречии, и время от времени смотрит на Ривая, протягивая к нему руки и приглашая присоединиться.       — Нет, — отрицательно качает головой тот, невольно ухмыляясь этой практически детской выходке парня, — староват я для такой ерунды.       Его последние слова звучат глухо и тонут в пелене дождя. Неожиданно меняется всё. Звуки, кажется, затихают, отступая на второй план, словно бы они все: люди, животные, дом, земля Аккермана — проваливаются в вакуум, пустой и затягивающий. Тучи над головой сгущаются, и небо чернеет за какие-то неуловимые мгновения. Становится темно, практически густые сумерки, прикрывающие окружающий мир чёрным бархатом, а воздух ощущается тяжелым и плотным. Будет гроза.       Ривай не верит в магию, духов, потустороннюю силу, обряды и прочую волшебную чепуху, но… Но сейчас он отчетливо понимает, что что-то необъяснимое происходит вокруг. И, как бы Аккерман не пытался это отрицать, полагаясь на свой здравый ум и холодный рассудок, сейчас он практически уверен, что всё это каким-то образом связано с Эреном.       Индеец стоит к нему лицом, при этом согнувшись практически пополам, так что пальцы рук слегка касаются земли. Сильные ноги, облепленные насквозь промокшей тканью, выпрямлены и напряжены, держат крепко, не дрожа и не подгибаясь. Он кажется застывшей куклой, чей механизм отказал посередине «прогулки» и теперь нуждается в заводе пружины маленьким ключиком. Не шевелится, не произносит ни звука, не подаёт никаких признаков жизни.       Ривай смотрит во все глаза и ловит себя на том, что задержал дыхание.       Первое движение практически неуловимо глазу, и Аккерман осознаёт его скорее интуитивно. Пальцы, ладони, кисти, предплечья Эрена постепенно приходят в движение, мелко дрожа и напрягаясь, руки поднимаются вверх, увлекая за собой остальное тело.       Они трясутся сильнее, поднимаются выше и выше, жадно тянутся к небу. Голова следует за ними, являя Риваю спокойное, расслабленное лицо индейца с закрытыми глазами. Выпрямившись, Эрен снова замирает, подняв руки высоко над головой.       Аккерману кажется, что проходит вечность, но на самом деле уже в следующую секунду индеец делает лёгкий взмах обеими руками и резко распахивает глаза.       Молния.       Первая, ярко и широко озаряющая небо угловатыми, схематичными росчерками, она невероятно отчётливо отражается в огромных, практически черных в темноте глазах Эрена, наполняя их таинственным призрачным сиянием. И доносящийся следом гром едва ли способен заглушить звук бешено стучащего сердца в груди Ривая.       Он видел грозу далеко не первый раз, но сейчас испытывает что-то вроде благоговейного ужаса. И глядя на индейца, спокойно, уверенно застывшего посреди разыгравшейся стихии, Ривай невольно вспоминает слова Кристы:       «Эрен ведь Хранитель Таку Шканшкан… Энергия мироздания, поддерживающая равновесие и уберегающая мир от хаоса».       Аккерман смотрит на сиу, что снова взмахивает руками и счастливо улыбается новому белёсому всполоху, на секунду прорезающему лес ярким пронзительным светом, и не может унять собственного волнения. Мысли путаются, теряются, вертятся вокруг парня напротив.       Кто он такой? Что он такое?       Чёрт побери, да знал ли Ривай хоть что-то об этом мире до нынешнего дня?       — Эрен! — зовёт Аккерман, чувствуя, как холодает на улице. — Эрен, пойдём в дом.       Индеец несколько раз медленно моргает, словно бы приходит в себя, и, едва заметно кивнув, следует в дом за Риваем.       Закрывшаяся на засов дверь оставляет поднимающийся ветер и усиливающийся ливень снаружи. Аккерман подкидывает несколько поленьев в очаг, суетливо потирая вечно мёрзнущие ладони. Обернувшись, видит, что Эрен так и остался стоять у входа. Он стоит, неловко переминаясь, а с его волос и одежды стекает вода.       — Вот же ребёнок, — по-доброму ворчит Аккерман, поднимаясь и проходя к сундуку в углу. — Сними одежду. Тебе надо вытереться. А то заболеешь…       По звукам лёгкой возни за спиной, Ривай понимает, что был услышан и понят. Так-то лучше. Он вытаскивает хлопковую тряпку, чтобы вытереться, ещё одни кальсоны и свободную рубаху, что должны подойти даже высокому индейцу.       Босые ступни тихо шлёпают по деревянному полу и замирают у Аккермана за спиной. Эрен голый. Эта мысль пробивает мужчину насквозь, словно та самая молния, вспарывающая брюхо чернеющему небу. Он практически испуганно смотрит прямо перед собой и одной рукой слепо протягивает одежду назад.       — Вот, вытрись и оденься.       Пару секунд ничего не происходит, и Ривай боится, что ему всё-таки придётся столкнуться со своими ночными фантазиями лицом к лицу, но… Слышится короткий вздох, шорох, с которым из рук забирают одежду, и робкое, но чёткое:       — Спасибо.       Аккерман лишь кивает в ответ, всё так же не оборачиваясь, и делает вид, что что-то ищет в сундуке. Глупо. Просто глупо. Но неожиданно образовавшееся в брюках напряжение не даёт придумать что-то более убедительное.       Выждав, как ему кажется, достаточное количество времени, Ривай воровато оборачивается и расслабленно выдыхает. Эрен, натянув кальсоны, оказавшиеся ему слегка коротковатыми, сидит на скамейке возле стола, на который положил рубаху и мокрое полотенце. Он смотрит на Аккермана странным, непонятным взглядом и поглаживает кулон кончиками пальцев. Думает о чём-то своём.       Шагнув ближе, чтобы забрать мокрую тряпку, Ривай видит, что парень вытерся бестолково, едва промокнув густые волосы.       — Ты точно простудишься, если ляжешь спать с мокрой головой, — снова наставляет Аккерман, обходя сиу вокруг. — Давай я помогу…       Он берёт тряпку и с силой, но при этом достаточно осторожно и сдержанно вытирает волосы, промокая кончики и ероша затылок. Эрен невольно напрягается, но ничего не говорит и не делает попыток отстраниться. Скамейка чуть ниже среднего, и потому лицо Ривая оказывается как раз на уровне затылка парня.       На широкой смуглой спине тут и там рассыпаны созвездия родинок, складывающиеся в причудливые узоры. Практически посередине, чуть выше лопаток протянулся тонкий, старый шрам, поднимающийся по шее и исчезающий в волосах. Ривай смотрит на него завороженно и, не до конца отдавая отчет собственным действиям, проводит по нему пальцами. Кожа у Эрена упругая, горячая, при этом достаточно нежная, невероятно приятная на ощупь. Аккерман видит, как парень покрывается мурашками и мелко вздрагивает, и не может удержаться от ухмылки.       Отложив ненужную больше ткань в сторону, Ривай кладёт на лопатки парня обе ладони, аккуратно и нарочито не спеша проводя ими от шеи к плечам, спускаясь по рукам вниз, невесомо очерчивая напрягающиеся мышцы предплечий. Он слегка наклоняется вперёд, оказываясь практически прижатым к спине притихшего Эрена. Не позволяя себе хотя бы на секунду задуматься о том, что он делает и к чему это всё приведёт, Аккерман медленно проводит носом от основания шеи вверх, слегка задевая теплую кожу губами, и зарывается во всё ещё мокрые волосы на затылке.       Эрен пахнет умопомрачительно вкусно. Свежестью лесной чащи, прохладой речного берега, чем-то первородным, глубоким, завораживающим. Аккерман слегка отстраняется и, одной рукой отклонив голову парня в сторону, нетерпеливо припадает ртом к открывшемуся изгибу шеи.       — Рив-вай! — вздрагивает Эрен, но вместо того, чтобы оттолкнуть и убежать, заводит руку назад, сильнее прижимая тело мужчины к себе.       Аккермана такое откровенное одобрение лишает дыхания и остатков разума, заставляя широким мазком языка перейти к уху парня и слегка прикусить мочку. Эрен приглушенно стонет в ответ, слегка выгибаясь вперёд, и Ривай лишь сильнее вжимается ему в спину, чувствуя, что вот-вот спустит прямо в штаны.       Коротко лизнув угол нижней челюсти, Аккерман снова возвращается к шее. Из-под полуопущенных век он следит за лицом парня, на котором все чувства видны как на ладони. На щеках проступил румянец, ресницы закрытых глаз подрагивают на манер трепещущих крыльев мотылька, а соблазнительные губы дрожат и то и дело оказываются прикушенными острой кромкой белоснежных зубов. Свободной рукой Аккерман скользит вдоль горячего, подтянутого тела парня. Острые ключицы, плоский живот и ниже…       — М-м-ах… Ривай! — хрипло и надломленно зовёт Эрен, когда рука мужчины накрывает его затвердевший член.       Осознание, давно закрадывающееся отдельными подозрениями и неясными догадками, сейчас как никогда чёткое. Он будет у Эрена первым. Чёрт, это красивое тело, никем не тронутое, невинное, будет принадлежать именно ему. Вскормленный кровавой войной, страшными потерями и долгими годами одиночества зверь нетерпеливо поднимает скалящуюся морду, жадно втягивая запах новой жертвы. Аккермана ведёт, поцелуи становятся жестче, прикосновения — требовательнее, почти на грани грубости, но покорность, молчаливость и абсолютная доверчивость парня не дают остановиться и осадить себя.       Хочется обладать, хочется забыться, хочется заполнить засасывающую в себя всё хорошее пустоту внутри.       Ривай резким движением разворачивает окончательно разомлевшего Эрена к себе, жестко запрокидывая красивое, покрасневшее от смущения лицо и намереваясь впиться во влажный, слегка приоткрытый рот, как вдруг до него доносится звон колокола.       Причал. Кто-то прибыл на его причал.       Это металлический, повторяющийся раз за разом, такой отчетливый в царящем уединении звук отрезвляет мужчину, заставляя невольно отшатнуться. Эрен слегка хмурится, очевидно не понимая такой резкой перемены в поведении Ривая, и тянется к нему рукой:       — Ч-что случиться?       — Я… — Аккерман пытается подобрать слова, но в голове — полная каша, и пульсирующая боль в брюках никак не помогает собраться. — Мне нужно идти…       Он накидывает камзол, натягивает сапоги и собирается выскочить за дверь, но заметив, что Эрен поднимается за ним, останавливает его, припечатывая к месту строгим взглядом и не менее строгим тоном:       — Останься здесь. Я справлюсь сам. Позову, если что.       Индеец смотрит в ответ, а затем послушно кивает, садясь на место и опуская взгляд на сцепленные в замок руки. Волосы, взъерошенные Риваем, добавляют его образу трогательной очаровательности, а румянец на щеках и отчетливо проступающие метки на шее — острой соблазнительности. От греха подальше Аккерман буквально вылетает из дома.       Чёрт, чёрт, чёрт. Как это произошло?       Ривай шагает к причалу, прикрыв ладонью глаза от бросаемых ветром дождевых капель, и пытается осмыслить свое поведение. Что на него нашло? Он ведь столько времени успешно держал себя в руках, не позволяя собственным фантазиям брать верх над разумом. Что же пошло не так сейчас?       Он словно с цепи сорвался, будучи готовым буквально сожрать мальчишку… Мальчишку. Эрен ведь, и правда, как ребёнок. Да, конечно, по европейским меркам он уже настоящий мужчина и наверняка считается таковым и в собственном племени, но всё же…       Та доверчивость, открытость, пьянящая податливость, что он явил, дрожа в руках Аккермана, ясно говорили о его полнейшей неопытности и наивности. И как Ривай может осквернить его своей похотью?       Нужно честно признаться себе и перестать делать вид, что ничего не замечает и не понимает. Эрен к нему неравнодушен. И дело здесь не в физическом влечении, а в настоящем, не пойми лишь откуда взявшемся чувстве. Это легко читалось в каждом взгляде, брошенном в сторону Аккермана.       И неужели Ривай может воспользоваться этой привязанностью, овладев телом Эрена? Нужно ли ему было что-то большее, чем физическое удовольствие? Аккерман не может сказать наверняка. И проверять это, позволив своим плотским желаниям выйти наружу, он не собирается.       К чёрту. Завтра же на рассвете он отправит Эрена к своим. Он должен был сделать это с самого начала. Его нерешительность едва не обернулась страшной ошибкой, которая вполне могла бы сломать жизнь молодому парню.       Никто больше не пострадает по его вине.       Тряхнув головой и приказав себе сосредоточиться на предстоящей работе, Ривай осторожно преодолевает последние метры пологого спуска к причалу и… не видит там никого. Он щурится от сильного ливня, из-за ветра, дующего прямо в лицо, и озадаченно оглядывается вокруг. Он ведь точно слышал колокол. Не могла же лодка уплыть, не дождавшись? В такую погоду путешествие по Миссисипи было делом рискованным, настоящим самоубийством, если уж на то пошло. Неужели их снесло течением?       Аккерман осторожно ступает на скользкие от дождя доски причала, напряженно вглядываясь в черную бурлящую воду взбудораженной непогодой реки. Ничего не видно. Ни досок разбившегося судна, ни оборванных верёвок, ни…       Холодное дуло ружья упирается в затылок, заставляя мгновенно напрячься и поднять руки. Только безоговорочное согласие на сотрудничество может спасти жизнь в подобной ситуации. Ведь помимо его новоявленного «конвоира» за спиной, из темноты выныривают ещё две фигуры, вооруженные и непростительно уверенные в себе.       — Вечер добрый, приятель, — хрипит один из «гостей», чье лицо скрывают поля широкой черной шляпы. Все подельники облачены в старые потрепанные камзолы и грязные стоптанные башмаки. — Нам просто нужны деньги. Золото, камни, банкноты — всё, что есть. Усёк?       Ривай скрипит зубами от досады, но лишь согласно кивает в ответ. Как он мог быть так беспечен? Покинуть дом, не взяв ни ружья, ни ножа…       — Сейчас мы спокойненько пройдем в твою халупу, и ты передашь нам всё, что у тебя есть, — продолжает мужчина, видимо, бывший у них главарем. — Не хотелось бы тебя убивать. Здесь нужны белые люди, чтобы держать краснозадых ублюдков в узде…       — Но если начнёшь рыпаться… — добавляет держащий Ривая на мушке «гость», обладающий ярко-выраженным испанским акцентом. — Пеняй на себя.       Аккерман, подчиняясь легкому толчку ружья между лопаток, шагает к дому. Хранивший всё это время молчание грабитель проходит вперёд, растворяясь в темноте, а главарь идёт с Риваем вровень.       — Ты живёшь один? — снова заговаривает он, и вспышка молнии на мгновение высвечивает грубое лицо с рябой кожей, неаккуратной щетиной и крупным горбатым носом. — Хотя это неважно. Как только ты приблизился к нам, в дом проник один из наших…       Ривай чудом не срывается на бег, чувствуя как что-то оборвалось внутри. Эрен, Эрен, Эрен. Он с нервной ухмылкой понимает, что страха за собственную жизнь в нём не было совсем, ни капли, но одна только мысль, что молодой сиу сейчас лежит в луже собственной крови, делая последние рваные вдохи, вызывает нервное потение ладоней и волну озноба, лихо скатившуюся по позвоночнику.       Нет, только не Эрен. Господи, только не Эрен!       Аккерман не может перестать думать о его глазах, смотрящих прямо в душу. О пухлых губах, которые так часто растягиваются в такой открытой обезоруживающей улыбке. О растрепанных волосах, блестящих бронзовыми нитями, о смуглой коже, удивительно нежной на ощупь. Он не может не думать о всей своей холодности и грубости, отстраненности и замкнутости, которые Эрен так стойко терпел и так отчаянно пытался преодолеть всё это время. Он не может перестать думать о парне.       Если они переживут сегодняшнюю ночь, то Ривай непременно скажет ему…       Он непременно скажет, что…       Выстрел, громкий и чудовищно неожиданный, раздается совсем рядом, и Аккерман задерживает дыхание, понимая, что этот звук донесся из его дома.       — Нет! — хрипло вскрикивает он и бросается было вперёд, но идущий рядом главарь оказывается проворнее, подставляя подножку и опрокидывая горе-беглеца на землю.       — Значит, ты был не один.       «Был». Слышал ли в своей жизни Ривай слово страшнее этого? Пройдя через столько сражений, пережив столько потерь, он всё же не может сказать наверняка. Чёрт. Чёрт! Эрен погиб из-за него.       До крыльца остается не больше дюжины шагов, когда входная дверь резко распахивается, заставляя приблизившихся мужчин недоуменно замереть на месте. На пороге показывается… Эрен, сжимающий в одной руке ружье. Свет очага направлен ему в спину, а потому невозможно разглядеть его лицо в темноте. Но вся поза, напряженная, решительная, веет ощутимой угрозой, заставляя спутников Ривая нервно вцепиться в оружие.       И когда молния освещает молодое, перекошенное какой-то благородной, лишенной настоящей жестокости и жажды насилия яростью, раздаются новые выстрелы. Темнота откровенно мешает, но Аккерман успевает заметить то, что приводит незваных гостей в настоящий ужас — Эрен движется как дикая кошка, гибкая мощная пантера, грациозно и убийственно быстро. Отбросив ненужное ему ружьё, он играючи уходит с линии выстрелов, а затем легким, каким-то ленивым движением посылает широкий охотничий нож Ривая в полёт. Секунда — и его конвоир хрипя падает на землю, зажимая глубокую и несомненно смертельную рану на шее. Парень хочет броситься к Аккерману, оставшемуся один на один с главарем, но из-за угла показывается убежавший вперёд грабитель.       — Эрен, осторожно! — кричит Ривай, и как раз вовремя — индеец с трудом успевает увернуться от очередного выстрела.       Аккерман, в свою очередь, пропускает довольно сильный удар в бок — главарь решил не тратить время на перезарядку ружья и пошёл в рукопашную. Отшатнувшись, Ривай наклоняется вперёд и сшибает противника с ног, заваливаясь вместе с ним на землю. Они катаются, возятся в грязи, обмениваясь ударами, пытаясь подмять, зажать противника, но силы отвратительно равны, и здесь явно нужна помощь случая.       — Грязный ублюдок!       Аккерман, оседлавший главаря банды, поворачивается на крик борющегося с Эреном грабителя и видит, как сиу, перехватив занесённую для удара руку, открытой ладонью выбивает локоть в обратную сторону, получая хруст и громкий вопль в награду. Ривай смотрит всего мгновение, но тут же получает увесистый удар в голову. Он на секунду теряется в пространстве, скатившись на спину, но блеснувший в темноте нож всё же успевает перехватить у самого горла.       И снова — равные силы, одинаковая усталость, страстное желание выжить. Они не могут уступить друг другу. Они не могут проиграть.       Молния отражается в широко распахнутых, с хорошо заметной сеткой капилляров глазах, смотрящих только на Ривая. Мужчина пыхтит, сжимая челюсти так сильно, что в уголках губ проступает белёсая слюна. Зажатый между ними нож напряженно дрожит на равном расстоянии от обоих соперников, блестя в неровном свечении проглядывающей сквозь тучи луны. Положение Аккермана заметно хуже — дождь падает ему на лицо, застилая взор, затекая в нос и мешая дышать. Он отфыркивается, слегка трясет головой, но хватки не ослабляет.       Сбоку раздаётся выстрел, судя по звуку, из кремневого пистолета, и одновременно с ним… отрывистый вскрик Эрена. Ривай чувствует, как холодеют ладони, а в голове становится пусто и глухо. Он резко отклоняется в сторону, отпуская нож и позволяя грабителю завалиться вперёд от потери опоры. С силой впечатав его голову в землю ударом с локтя, Аккерман перехватывает выпавшее из ослабевшей руки оружие и точным движением загоняет лезвие по самую рукоять в область поясницы, провернув его для верности. Главарь резко выгибается, хрипя и хватая распахнутым ртом воздух, а затем без чувств падает на землю.       Ривай, отшвырнув оружие, тут же бросается к Эрену. Парень лежит практически рядом с поверженным бездыханным телом противника — сломанная рука и криво перерезанное горло. Однако всё еще горячее оружие, зажатое в побелевших пальцах, своей цели достигло — индеец зажимает рану на шее, устало прикрывая глаза и что-то тихо бормоча.       — Нет, даже не думай отключаться, — строго говорит Аккерман, похлопывая Эрена по щекам. — Давай-ка в дом, нужно остановить кровь.       Он ловко подхватывает сиу и настолько быстро, насколько это вообще возможно, перебирается под крышу. Сразу за порогом лежит тело четвертого участника грабежа — судя по всему, ему свернули шею. Обойдя труп и положив парня на постель, Ривай бросается к сундуку, вытаскивая тряпки, а затем, налив горячей воды в небольшую кадку, возвращается к Эрену. Осмотр раны мужчину успокаивает — пуля лишь вспорола кожу, не задев ни сосудов, ни мышц. Нужно просто промыть и перевязать. Даже зашивать не придётся.       Проведя все необходимые процедуры, Аккерман устало зарывается пальцами в волосы, внимательно рассматривает спокойное лицо Эрена, находящегося в состоянии полудрёмы, и отчётливо понимает, что не может больше обманывать сам себя. Он мог бы объяснить желание защитить и беспокойство за парня обычным человеческим сочувствием и заботой. Мог бы объяснить это ответственностью взрослого за юного подопечного. Или простой дружеской привязанностью, зародившейся от продолжительного и тесного соседства.       Но…       Нервная дрожь в пальцах и приятная легкость в голове и на душе, вызванные невероятным облегчением от миновавшей Эрена беды, могут быть объяснены лишь одним.       Ривай Аккерман влюбился. _______________________________________________________ [1] «Wíŋmayaŋ» — (пер. с языка лакоты (дакоты)) «Женщина». [2] «Wóchpi Šišoka» — «Прекрасная Малиновка». [3] «Taktokanuŋ háŋ yo?» — «Что ты здесь делаешь?» [4] «Wówaši hemáčha» — «Я работаю». [5] «Yahí kiŋ hé wíbluškiŋ!» — «Я рад, что ты пришла!» [6] «Letučha yathí yo?» — «Это здесь ты живешь?» [7] «Waštéya uŋk’úŋpi!» — «Мы живем хорошо!» [8] «Iníla yánka yo!» — «Замолчи!» [9] «Sičhaja ečhamy» — «Это моя проблема». [10] «Hejápi» — «Я всё сказал». [11] «Héjyn ičhante masičhé» — «Мне грустно от этого». [12] «Mágaju» — «Дождь».