Шанс

Утро предсказуемо встретило Юнги тяжестью во всем теле, болью в раскалывающейся голове и слишком громкой мелодией звонка, которой разрывался его валяющийся рядом телефон. Приподнявшись на локтях, он обнаружил, что тяжесть — не что иное, как голова Чонгука, который уместил ее на хёновом животе, да еще руками поперек худого тела его обхватил для верности. Так вот, почему он сегодня не мёрз, подумал Юнги, коснувшись (сам не зная зачем) плеча парня и ощутив тепло не хуже мощной печки. Но тут же опомнился, фыркнул, спихнул его с себя и потянулся за телефоном — от широкой Тэхёновой улыбки во весь экран сердце обреченно ёкнуло. Он примерно догадывался, зачем Тэ решил набрать с утречка ему, вместо того чтобы наслаждаться своим деревенским отдыхом. (Первым малодушным порывом Мина было выключить звук и замотаться в одеяловый кокон с головой — его нет, он в домике). — Привет, хён, ты не знаешь, что случилось с Намджуном? — сходу выпалил Тэхён, и его голос был очень встревоженным. — Он не отвечает и не перезвонил. — Не знаю, — с трудом выдавил Мин. Он был вчера в таком раздрае, так на Намджуна разозлился за ту пощечину, что даже не думал, что с ним может что-то случиться. Тэхён как всегда преувеличивает — у него и с Юнги так бывало, он не мог дозвониться до хёна и начинал, по выражению Мина, разводить панику. Но холодная мерзкая тревога уже зародилась где-то в глубине живота — он вспомнил, в каком состоянии уехал Намджун. Мог и в историю встрять, даже к гадалке не ходи. — Вы не встречались вчера с ним? — Погоди, Тэ. Юнги видел боковым зрением, что Чонгук зашевелился на постели и поднял голову, явно вслушиваясь. Он потянулся к своей теплой кофте и показал жестами, что тот может пока одеться и привести себя в порядок, а сам вышел на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Вот бы у мальчишки хватило ума свалить по-английски, без спасибо, добрых утр и прочих расшаркиваний, подумал Мин, потирая раскалывающуюся голову. Вчера они оба наговорили и наделали ерунды — Юнги не столько винил его, сколько себя, потому что такой же дурак, только старше. Еще и проснулся с ним в обнимку, как так вообще могло получиться? (Хотя бы не голый, это уже радует). Он не мог вспомнить, хоть убей. Но Юнги от души надеялся, что и Чон, протрезвев, забудет о своем намерении «быть с ним» и уберется наконец из его квартиры. Желательно, без долгих прощаний. — ...Хён? — голос Тэхёна в трубке вернул его в реальность. — Что ты молчишь? Ты видел Намджуна? — Видел, — буркнул он неразборчиво. — Понятно. Значит, снова поссорились. Ну вы как дети, ей-богу! Шумный облегченный вздох Тэ отозвался в Юнги уколом стыда — они не просто поссорились. Но мысль о том, чтобы рассказать ему о вчерашнем вечере, была невыносима. Лучше он позвонит Намджуну сам. Вряд ли тот устроит перед соблазном обозвать его еще раз. Но, по крайней мере, они будут знать, что он в порядке. Не попал в аварию, не лежит пьяный и ограбленный где-нибудь под мостом. (Что он вообще жив, мало ли людей пропадает в больших городах каждый день!) — Хён? Он расскажет Тэхёну обо всем, что вчера случилось, но не сейчас. Пока сам еще не разобрался, что это было. Ему надо подумать — одному, в тишине. — Я наберу ему, Тэ. И перезвоню тебе попозже. Он сбросил торопливо, чувствуя, что мучившие его вопросы сейчас сорвутся у Кима с языка. Сжал телефон во вспотевшей ладони и повернулся, осторожно глянув через стеклянную дверь — Чонгука в комнате не было. Ну наконец-то! Давай же, отвечай, мысленно гипнотизировал Юнги Намджуна, пялясь в экран. Гудки шли, никто не брал. Как это по-свински, думал Мин: люди беспокоятся, напиши хотя бы короткое «в порядке»! Он набрал раза четыре, послушал весёленькую музыку (до сжатых кулаков опасаясь, что вот-вот она прервется вежливо-соболезнующим «Кем вы приходитесь Ким Намджуну?») и сбросил наконец с тяжелым вздохом — надо узнать у Тэ название гостиницы этого придурка. А сейчас хотя бы обезболивающее выпить, что ли — голова гудела и кружилась, будто это он дрался, а не Чонгук. И еще неплохо бы прибрать в кухне разгром, на который вчера тупо не хватило сил. Юнги терпеть не мог беспорядка и грязи, обычно он не ложился, не помыв посуду и не вылизав пол до блеска, но вчера просто свалился и уснул, наплевав на все. Ничего. Сейчас он выпьет таблетку и займется всем этим. Глядишь, и мысли какие дельные придут — он еще и за это любил процесс уборки. — Это что за… Юнги, выйдя на кухню, так и остолбенел. Он не увидел бардака, зато увидел Чонгука, занимающего собой половину маленького помещения. Чонгука, обряженного в белую футболку и в его фартук и весело домывающего последнюю тарелку. Он напевал и даже пританцовывал на месте, не видя Юнги. А в воздухе витал запах кофе — зернового из особых Миновых запасов, который он пил даже не каждый день, ввиду конской цены. Вот уж не думал, что эту банку так легко найти. — Что это, блять, такое?! Юнги не смог отказать себе в маленькой мести: подкравшись, он гаркнул Чону в ухо. Тарелка выскользнула из мыльных рук и грохнулась об пол — осколки брызнули во все стороны, а Чонгук с его округленными укоряющими глазами стал похож на испуганную панду. Синяки на его лице в утреннем свете выглядели еще более стремно, чем вчера. (Где-то в недрах холодильника валялась у него заживляющая мазь, против воли вспомнил Мин). — Доброе утро, хён. Я тут решил прибраться немного, ты не против? И пожарил нам к завтраку блинчики. Блинчики. Блинчики? Когда он вообще в последний раз завтракал, вдруг подумал Юнги. Вероятно, в прошлом году, когда мама приезжала из Тэгу. Она тогда приготовила лепешки с медом, и они чудесно посидели, шутя, смеясь и обсуждая утренние новости и планы на день. То, о чем принято говорить уютным семейным утром. Когда он только переехал, то еще завтракал, по старой домашней памяти. Потом перестал. С кем обсудишь новости, если живешь один? А тупо поглощать еду, пялясь в телевизор, ему никогда не казалось интересным. Постепенно он перестал и готовить дома — перехватывал кофе и какую-нибудь булку, заваривал рамён, а обедал в уличных забегаловках. Мама только вздыхала, спрашивая, чем он питается. (И это казалось ему завуалированным когда же ты уже женишься, найдешь девушку, которая будет заботиться о тебе, станешь отцом. Но Юнги не мог оправдать этих невысказанных надежд. Это мучило его настолько, что он стал реже звонить родителям. Хорошо, что у них есть Гымджэ, старший брат, совсем не похожий на такого непутевого него — только это и успокаивало). Юнги был не то чтобы был против блинчиков на завтрак. Он просто уже успел забыть, как это — завтракать с кем-то. — Как будто меня спросили, против ли я, — буркнул он, протискиваясь мимо (накачался, ни обойти, ни объехать!) к холодильнику. — Стоп, какие блинчики? Откуда ты вообще выкопал их? — Нашел в морозилке. Ах, вот оно что. В последний раз Мин заглядывал туда с месяц назад — когда живешь один, ни к чему затариваться впрок. — Рядом с ногой? — уточнил он. — Ка…кой еще ногой? — Обычной. Отрубленной. Свиной, — сжалился он, видя круглые испуганные глаза — совсем еще детские. И почувствовал себя отчасти даже отомщенным, потому что нефиг лазить по чужим морозилкам. Хотя, может и к лучшему, если бы он принял Юнги за маньяка-расчленителя. Может, тогда перестал бы его сталкерить! — На, — Мин протянул ему тюбик, который все-таки нашелся. — От синяков. — У меня руки мыльные, хён… намажешь мне? Чонгук сделал невинно-ожидающие глаза (вдруг сработает?) — Мин фыркнул. — Сам намажешь. — Ну пожалуйста! Юнги абсолютно точно никогда не знал за собой сентиментальности. Он не плакал на чувствительных сценах дорам, не пищал, таская на руках Тэхёнового пушистого шпица, потому что это не свэг (внутренний писк не считается!) — кто бы мог подумать, что при виде этих просящих щенячьих глазок и разукрашенной физиономии в нем проснется заботливая мамаша-курица? Но ведь и металл когда-то устаёт, утешал он себя, приближаясь к Чону с максимально суровым видом и с ледяным тюбиком. Утешение вышло не очень. — Только не дергайся. Будет холодно, но потерпишь. — Ради тебя, хён, все что угодно, — заверил он и крупно вздрогнул, ощутив мазь на скуле. — Ай. — Ради себя, — поправил Юнги. — Я надеюсь, мы не будем так тесно общаться, чтобы тебе пришлось что-то делать ради меня… — Я надеюсь, что будем, хён. Его наглости не было предела. Морщась от холодных прикосновений, он улыбался через боль и изучал лицо Юнги, не отрываясь — так, как смотрят на произведение искусства. Мин умышленно на него не смотрел, но все равно смущался до дрожащих рук. — Или ты затыкаешься, или домазываешь сам. — Ты стал сниться мне. После того… ай… после того дня. Я думал, в чем причина этого, и она… не только в том, что ты не влюбился в меня. Тюбик вывалился у Юнги из рук. Может, от неожиданности, а может, оттого, что в памяти тут же пронеслась череда безумных картинок с участием их двоих. Которые в редком кино для взрослых встретишь, но Мин умудрялся видеть во сне. В смятении он попытался отстраниться, но Чон мягко удержал за руку, притягивая назад. Он задумчиво смотрел на эту руку, и Юнги безуспешно попытался вырвать — ногти обгрызены, кожа обветрена, вид далек от эстетики! Но Чонгук лишь крепче сжал пальцы, поглаживая там, где пульс выдавал с головой. — Ты не боишься быть самим собой. Тебе все равно, что подумают, ты хочешь искренности и избегаешь грязи, поэтому… — А ты наоборот — избегаешь искренности и ищешь грязь. Юнги вырвал наконец у него свои руки и отошел, пытаясь успокоить дыхание — собственные слова еще звучали у него в ушах, показавшись вдруг слишком жестокими. — Возможно, хён, со стороны так и кажется, — отозвался Чон без всякой обиды. — Я понимаю тебя. Прозвучало неожиданно для него, и это удивило Мина. Тут и постарше-то некоторые ведут себя как дети. (От Намджуна он не ожидал, наконец признался Юнги себе. От кого угодно, но его уже привык считать и видеть иным — понимающим, взрослым, уравновешенным как минимум). А может, Чонгука он тоже себе придумал, вдруг мелькнула у него мысль. Наплел от одного-единственного факта о нем, потому что больше ему ничего не известно — ни его биография, ни семья, ни даже точный возраст. И, может статься, реальный Чонгук имеет маловато общего с тем, что Юнги про него все время думал?.. Он нервно потянулся к телефону, и тот, выручая, почти сразу звякнул входящим сообщением. «Со мной все в порядке, звонить не нужно», — писал Намджун, и у Юнги невольно сорвался вздох облегчения — жив, здоров! «Но твой сопляк пусть будет осторожен».