10 pm

«Иль вся наша И жизнь ничто, как сон пустой, Насмешка неба над землей?»

      На часах десять вечера. И это время стало для меня самым ужасным. Я его ненавижу! Кажется, сегодня я записала в дневник свои рутинные дела, важные заметки на завтра, такие как список продуктов, которые нужно купить в магазине, прогулка с 16 до 17, мытьё полов и расстановка книг по полкам. Их я не могу разложить уже около месяца; время — ужасная штука, в особенности, когда оно имеет привычку стоять на месте. Впрочем, я не имею ни малейшего понятия о его функциях. Мне нет дела ни до чего, а больше всего до дневника, который я вынуждена вести. Хотя бы иногда. Мой психотерапевт сказала, что нужно принимать антидепрессанты, чтобы сам процесс лечения проходил с меньшим стрессом. Выписала обезболивающие, которые ни черта не помогают, и ингалятор с премерзким запахом. Мне не помогает даже морфий. Фарагонда сказала, что это навсегда и вряд ли когда-нибудь стихнет. Я и сама знаю это… Из-за стресса у меня бессонница, а, надо бы сказать, бессонница — отличный способ отдохнуть от назойливого общества — тремор рук, головные боли, головокружение, тошнота… И так изо дня в день, но эти недуги — лучше, чем вечерний синдром. На часах снова десять вечера. Это время, ставшее для меня самым ужасным. Я ненавижу его! Человек — презабавное существо! Мы вверяем себя другому, не будучи знакомым, при этом твёрдо веруя в значительность и верность нашего выбора. За мной приставили психотерапевта, однако, признаюсь, до чего-то более умного я бы вряд ли додумалась. Иногда я её терпеть не могу, но она утверждает, что в моём состоянии агрессия вполне обоснована. Меня раздражает всё, что издает хоть какой-то звук: люди, шум машин, гул городских улиц. Порой мне кажется, что меня бесит тишина, потому что я слышу, как болит моя голова. Однообразное течение времени — скука, охотно навязанная судьбой, — всё, что у меня есть. Тёмная комната, потому что в темноте у меня не режет глаза и не так сильно тошнит, кружка чая — в квартире нет еды — головная боль, тремор и бессонница. На столе лежит книга, на которую я иногда ставлю кружку, когда поблизости нет ничего более подходящего. Многие меня осудят, однако я не вижу в этом ничего странного. Людям свойственно возносить неживые предметы до небывалых вершин — в этом смысле мы недалеко ушли от язычества, хотя оно приобрело несколько другую форму. Нравственность, собранная и сконцентрированная в сгустке бумажек, едва ли обесценится без красивого сосуда, к тому же, судя по всему, и без этого большинство считает, что только там ей и место. Я не покупаю ничего из списка, который составляю каждый день. А мне ничего и не надо. Иногда заходит Ривен и приносит контейнеры с готовой едой. Их всегда много, и, по-моему, они не умещаются в холодильник. И он кормит меня, кажется… Да, он даже кормит меня, потому что, наверное, знает — сама я не буду есть. А приходит он каждый день… Ну, или почти каждый. Я часто не открываю дверь, потому что не хочу, чтобы он увидел то, чего не следует. Хотя, благодаря ему я всё еще жива. Каждый день на часах десять вечера. И я ненавижу это время! В это время у меня начинается ломка. Я ставлю заклинание звукового барьера. Я ложусь в ванну, наполненную до краёв, и умираю. Меня ломает: ноги сводит, ванна давно исцарапана ногтями, суставы выворачивает наизнанку, зубы скрежещут, как сломанная дверь. И я умираю, и каждый раз ночью удивляюсь, почему я еще жива, хотя, признаюсь, таким, как я, не место на этом свете. Без воздуха люди недолго живут, а при ломке я не могу дышать. Это, как астма, только хуже. Я слышу себя со стороны — хриплые стоны удавленного зверя, глухой вязкий кашель и свист из горла, втягивающего в себя воздух. Ингалятор всегда лежит рядом, на подставке, но у меня никогда не хватает сил взять его. Всё тело сводит судорогой, и я кричу… Точнее, вою: кричу и вою, истошным воплем, остервенелым и несуразным, потому что мне больно.

------

— Знаете, — сказала я своему собеседнику, который до сих пор молчал, — что до меня, я убеждена лишь в одной истине. — В какой же? — Что в одно прекрасное утро я умру. — Что ж, — продолжал он, подтянувшись на стуле, — я богаче вас! У меня, кроме этого, есть еще убеждение — именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться. — Тогда мы с вами совершенно в равном положении, вы не считаете? — Согласен!

------

Но потом снова наступает новый день. Я, задремав на диване лишь с рассветом, открываю красные глаза и принимаюсь делать кофе. Однажды мне пришлось ползти, потому что у меня онемели ноги. Тогда я подумала: «Как скучно! Ничего оригинальней и не придумаешь… Хорошо, что не руки…» Ломкой я обязана тому уроду, который срезал мои крылья. За награду в 5000 золотых. А, право, я не думаю, что Ривен знает, что у меня не стало крыльев — ему это знание ни к чему. И Лей не знает, и Набу — никто не знает, кроме меня, Фарагонды и моего психотерапевта. Ривен только думает, что у меня депрессия на фоне прошедшей битвы. Это неплохая легенда для всех… Я гуляю, только изредка. Я не пью обезболивающих, потому что свыклась с болью. Телефон мой всегда отключен, чайник без свистка. Ривен не звонит в дверной звонок. Он лишь глухо стучит и ждет. И мне кажется, что иногда я веду себя, как сволочь, не желая открывать ему дверь. Чувство, которое проявляет он по отношению ко мне, называется беспокойство. И оно мне кажется очень знакомым, но далеким, будто из другого измерения. Я ненавижу вечер, потому что каждый день я доживаю до десяти…

Продолжение следует…