Разбитое Сердце

Артемий Бурах остановился перед тяжелыми двойными дверями, украшенными изображением расколотого сердца. Заходить не хотелось. Не хотелось зайти и увидеть человека с признаками песчанки на лице, а еще хуже - всего обмотанного старым тряпьем. У таких шансов оставалось мало. Он еще раз вспомнил слова посыльного, насилу отыскавшего его в плохо освещенных Жильниках. Андрей просил вылечить кого-то. Можно было, конечно, и не приходить вовсе. Он, Бурах, в конце концов, Стаматину помогать не обязан, ему свой детский выводок сберечь бы. Однако... В «Разбитом сердце» этой ночью тихо - не слышно голосов, не слышно гипнотической музыки. Бурах спускается по длинной лестнице и понимает, что посетителей нет вовсе, как и вечно танцующей на помосте степнячки - тоже нет. В неясном свете - в кабаке темнее обычного - он различает, наконец, движение, а затем и звуки. Тихие всхлипы, жалобные. Большое светлое пятно, приобретающее форму, стоит привыкнуть к темноте. Петр Стаматин обхватил руками плечи своего брата, склонился над ним. Андрей к Бураху спиной, видно только затылок. Он думает сперва - умер кто, вон у Петра брови жалобно так изогнуты, не глядит, плачет даже вроде. Точно плачет, потряхивает его. Артемий хочет подойти, заговорить, и в этот момент Петр дергается сильнее прежнего, бормочет что-то и затихает на коленях брата. В наставшей тишине резко раздается голос Андрея: - Проходи, Бурах, чего встал. - Где больной? - так же резко, в тон спросил Бурах, поводя серо-зелеными глазами по пустому помещению, и возвращая взгляд к Стаматиным. Дурак бы не понял, что что-то не так. Артемий дураком все же не был. Он медленно подошел к близнецам, подкрался почти, всматриваясь в фигуру, которую они представляли собою в полутьме углового стола. И увидел голые колени Петра. Абсолютно белые и беззащитные - по бокам от тела Андрея. И застыл. - Я говорил, не выйдет ничего, - судорожно, на пределе различимого, проговорил Петр, вцепляясь в свою фуфайку рукой и отклоняясь назад. Болезненно хмурясь, несуразно подняв колено, он попытался сняться с Андрея. И Бурах понял, что не может отвести расширившихся от удивления глаз. - Вы тут... - он осип. - Что? - Больной... - задумчиво повторил Андрей, не оглядываясь на Бураха. – Вот ты кто. Слыхал, Петь? Да куда ты... Он схватил брата за бедра, удерживая его на месте. - Лечение твое еще не окончено. Игнорируя слабый вскрик, Андрей насадил его обратно, до упора. От резкого движения фуфайка, которую на плечах ничто не держало, съехала, снеся собой десяток пустых бутылок, выстроенных на столе - Артемий даже успел заметить - в какую-то причудливую фигуру. Андрей поморщился грохоту тяжелого стекла по деревянному полу - бутылки падали, но не разбивались. Одна из них покатилась по полу и, звякнув, остановилась об ботинок Бураха. Андрей перевел на него взгляд и прижал к себе брата теснее. - Твирин, Бурах, очень интересная вещь. Помогает видеть то, чего раньше не замечал, - и, не отводя от Артемия тяжелого взгляда, медленно двинул бедрами. Петр второй вскрик задушил, подняв к лицу костлявую руку, схватив себя поперек рта. Левой рукой он попытался натянуть замызганную белую рубашку на бедра, чтобы прикрыть то, что происходит, но толком не сумел. И Бурах, моргнув всего раз, различил под складками ткани лежащий на животе Андрея набухший, но не твердый член, который покачивался в такт медленным движениям. Андрей держал крепко, так что прогиб поясницы Петра был заметен, а выражение лица сменилось на жалобное. Артемию жарко стало. Жарко, но не противно. Отчего-то не противно при взгляде на чужой мягкий член. То ли потому, что братья были почти одеты, то ли потому, что ебущиеся мужики - это все же лучше, чем больные песчанкой. И может быть даже лучше, чем полуголые девушки, которым до своей наготы настолько дела нет, что и ты сам забываешь, для чего нагота эта служит. - Н-да? - уточнил Бурах, выдерживая взгляд хозяина кабака. - И давно ты увидел Петра... с такой стороны? До или после того, как пойло тут гнать начал? - До, - Андрей был серьезен и на выпад не отреагировал. Прикрыв глаза, он откинулся затылком на спинку дивана. Ослабил хватку, убрав одну руку с бедра Петра - оставив красный след на бледной коже - и накрыл ладонью его член. Погладил почти нежно, словно по щеке провел. - Налей себе. За стойкой, там есть еще, - он неопределенно качнул головой. - За мой счет. И садись, Артемий, нет в ногах правды. Бурах проглотил едкое «спасибо, хозяин», но послушался. Широким шагом прошел до стойки и широким жестом открыл для себя бутылку, глотнул. Петр будто отстранился ото всего, как делал это в присутствии посторонних. Голову опустил, занавесившись волосами, и почти не шевелился, давая Андрею по-хозяйски трогать себя. Артемий глотнул еще, и, подтащив стул, резко сел. Странно это было. Если б Стаматин танцовщицу нагибал над столом, Бурах бы не удивился, но знал в глубине себя, что был бы тогда зол. А это... Он наклонил голову набок и сделал третий крупный глоток, надеясь утопить жаркое ощущение стыда от узнанной чужой тайны в твирине. Крякнул. - Значит, лечишь? - переспросил он у Андрея. - Мог бы сам вылечить брата - не стал бы тебя звать, - Андрей протянул требовательно руку, дождался, когда в нее будет вложена бутылка, и сделал несколько хороших глотков, после чего наполовину опустевшей она вернулась к Бураху. - Ему помогало это. Раньше. Почти всегда, - голос Стаматина стал тихим, он свел движения бедрами к очень медленным плавным покачиваниям, будто пытался убаюкать своего близнеца. - Я даже уже к приезжему этому ходил, к Данковскому. Он брата поглядел, сказал - нервное расстройство личности, на фоне чего-то, я не запомнил. Посоветовал бросить пить. Да чтоб он понимал, бакалавр ебучий! Андрей порывисто выпрямился вместе с братом, обнял Петра, лбом в лоб ткнулся, заглянул в глаза. - Ты же менху, Бурах. Местные говорят, отец твой линии знал, любой недуг излечить мог. Ты можешь тоже? Бурах хмыкнул, присосавшись крупными губами к горлышку бутылки, как бы говоря: что, бакалавр уже на взгляд нервные расстройства определяет? Выдохнул. Твирин тупым ударом в основание черепа качнул его на стуле взад-вперед, а когда выпрямил, на самой границе сознания зашептал тихий женский голос. «Брат твой Башню живой зовет. Его любой городской врач в дурку положит, глазом не моргнув. А вот я ему верю» Шепот вытянулся, словно удлинилась волна, бегущая по поверхности воды, и перешел в тихую песню. - И чего мы говорим про Петра, будто его здесь нет. Подтаскивая за собой стул, Бурах уселся поближе. Ну, двое у него на смотровом столе, что ж теперь! - Этим самым, значит, лечитесь? И помогает? Петр. Как чувствуешь себя? Артемий зубами стянул перчатку и голую руку протянул к лицу художника. Тронул лихорадочно порозовевшую скулу. Тот волосами попытался прикрыться, выдохнул рвано: - С братом хорошо. Но внутри все равно страшно. Не могу я... Про что говорит? Про то, что не стоит у него? Ну конечно, выпить столько. Раздумывая, Бурах почти прикончил бутылку. - Линии знаю, - сказал, - только они для того, чтобы тело раскрыть, разомкнуть, то есть, плоть - и внутрь проникнуть. Закончил свое объяснение, и понял, что краснеет. Внутрь проникнуть? Ну да, Стаматин один в другого точно проник. - Проникнуть, - не замечая смущения Бураха, Андрей кивнул и снова откинулся на спинку. - Внутрь, в нутро самое. Но нужно еще глубже. Я не могу, и он не может. Он повторил жест Артемия, погладил брата по щеке, тот подался навстречу, сам о ладонь потерся. Он всегда так делал, только раньше еще глядел доверчиво и спокойно, а теперь - кроме тоски ничего уж во взгляде Петра не осталось. - Только она смогла. Башня. Проникла, глубоко в него проникла и засела там, ничем не вытравить. Я знаю, - перебил он брата, попытавшегося что-то сказать. - Пусть ее. С ней, может, даже лучше стало. Стаматин отобрал у Артемия бутылку и сделал из нее два последних глотка. Первый проглотил, а со вторым прижался к губам близнеца, развел языком и влил горькую настойку Петру в горло, не отпускал, пока тот покорно не проглотит. - Мою лучшую танцовщицу зовут Ягахан. Она объяснила мне всё про менху. И про линии. Что они везде, что по ним весь мир соткан и тело наше, и разум. И что знающий линии и тело и душу лечить может. А если только резать умеешь и большему не обучился - проваливай тогда. Пользы от тебя не больше, чем от хлыща столичного будет. - Такое ощущение, что степняки обо мне знают больше, чем я сам о себе, - ответил Бурах, не обидевшись на последние слова. - Не будем мы никого резать. Ты, Андрей, не степняк, однако обращаешься ко мне, будто тоже веришь в великое расположение линий на теле бытия. Не от отчаяния ли? Не станет Артемий спрашивать, пустое, к чему лезть, куда не просят, тем более, если тебя и так пустили туда, куда пускают не всех. Рука у Бураха крупная и теплая, он запустил ее Петру в волосы, и большим пальцем гладит по щеке. Стаматин напряжен. Серые глаза то на близнеца вопросительно смотрят, то на него, на менху - смущенно. И шея норовит отклониться. - Неприятно? - Нет, - Петр смутился пуще прежнего, мотнул головой. Губы у него после поцелуя розоватые, и Андрей почти нос к носу, будто снова клюнет, губы эти сожмет. - Ну-ка, - Бурах слитным движением встал, навис над диваном, Петру за спину зашел, и большой рукой, путая пряди между пальцев, глаза ему закрыл. - А так? Андрей следил внимательно, под его взглядом - одно лишь движение, способное навредить брату, принесет обидчику если не смерть, то, по меньшей мере, инвалидность. Андрей защищал его всю жизнь, а от самого страшного уберечь - не смог. Сам себе Петр больше зла сделал, чем кто другой бы смог. - Петя, - позвал тихо Андрей, пропел почти. Взял в свои руки птичью руку брата, хрупкую, холодную, к губам поднес, согревая дыханием. - Я с тобой. Рука Петра сжимается в ответ, крепко, дрожаще чуть. Он отзывается, дает согласие, и сидит спокойно, будто прислушивается. Над его макушкой сопит Бурах, свободной рукой отыскивая в бездонных карманах штанов тряпку почище. Несколько мгновений - и застиранная, когда-то белая ткань закрывает Петру половину лица. Он прикусывает губы в ожидании. Артемий смотрит Андрею в глаза, чуть клонит голову набок, ну точно бычок. Сообща будем работать? Будем, будем. - Выйди, - просит, поперек тела обнимая Петра. Старший Стаматин на взгляд отвечает кивком и осторожно берет брата за бедра. Вдвоем с Артемием они легко приподнимают Петра, тот прикусывает губу сильнее, когда член медленно выскальзывает из него. Бурах тянет его встать, и Петр качается, нелепо взмахнув руками, ноги его не держат, и он судорожно хватается за плечи брата, повиснув на нем. Андрей удерживает на ногах и его и себя, хотя самому твирин глухо ударил в затылок, стоило подняться. Стаматин вопросительно глянул на Бураха. Больных надо укладывать, так? - У меня кабак, а не гостиница, так что самое большее, что могу предложить - это стол. Подстели ему, - кивнул на фуфайку. Не самая чистая - зато мягкая и большая, почти как одеяло. Так, всё так - ведет бровями Бурах, наклоняясь и широким жестом накрывая стол фуфайкой. Мысли его плывут, словно в заболоченных устьях Горхона, кружатся, сталкиваются. Степняцкая вещица? Похожа. Шита-перешита. И где взял? Похожа на ватник, и правда. Анна Ангел носит такую, чтобы не повредиться. Буйствует ли Петр? В такой можно лежать в дурдоме, захочешь убиться - не сможешь... И как все это несуразно - и правильно. Плавно, но уверенно Бурах берет Петра за талию и под локоть, мягкий край стола бьет Стаматина под колени, и сильные руки затаскивают его, кладут на спину. Длинные полосы оставляют тела быков на песчаном лоне степи, когда их тащат, чтобы разделать. Рука Артемия - на животе, припечатав. Лежать. Больной. Из Андрея выйдет ассистент? Андрей совсем не доктор. Твириновой настойкой разбитые сердца не лечат, но, кажется, помощник он будет толковый. Вон - Бурах ухмыляется - даже инструмент из штанов достал. - Придержи ему руки, - низко наклонившись над Петром, просит Артемий, и второй рукой ведет долгую линию - худую белую ногу. Оба близнеца напряжены, дышат тяжело. Никогда еще не было между ними третьего - кому так откровенно они должны довериться. Андрей хотел бы успокоить и брата - и себя. Склоняется над братом, обе его руки своей одной заводит повыше головы, к мягкой ткани прижимает. Фуфайка эта пропахла напрочь пылью и твирью, как все в этом городе. Волосы у близнеца пахнут также, Андрей утыкается в них носом, шепчет на ухо что-то очень тихо - Бураху не разобрать - и Петр расслабляется немного, вдыхает полной грудью. - Что ты... делать собираешься? - звучит неуверенно, кажется даже, что это Петр голос подал, а не Андрей буравит Артемия тяжелым взглядом. - Да не трясись ты, - цыкает Бурах, оглаживая вторую длинную ногу Петра. - Ничего дурного. Пальцы у него приятные, другого слова не подобрать. Теплые, шершавые, ощутимые, но не твердые, а наоборот - чуткие. Идут вниз по ноге, по темно-русым волосам на голени, обходят сосудики на подъеме стопы, и Стаматин прислушивается к ощущениям, смиряя дыхание, пальцы поджимает. От низа - вверх, по внутренней стороне, мощно, не щекотно, не дразня, а будто разглаживая. От колена вниз, к паху, по тазовым косточкам, как по холмикам - вверх. И в животе у Петра тугое, надсадное биение. Будто невидимая рука сжала его внутренности, вместо мягких линий - зигзаги. Место округлости – перетянутый жилами орган. Страх и скованность пересекают конечности Петра точно поперек, будто его железными скобами кто-то прибил. Степь волной накатила на Бураха, заставив его качнуться в опьянении. Страх смерти от мучительной песчанки, страх никогда больше не увидеть свою Башню тянет Петра в одну сторону, а желание умереть, утонуть в зеленой мути - в другую. И его рвет пополам, не давая целостности, не давая ничего. А темный на фоне светлой кожи член все также лежит. - Дай мне масло, или что там было у вас? Да... поцелуй его. - Масло... откуда теперь? Знаешь, сколько поезда не было? - проглатывает Стаматин рвущееся наружу раздражение и, выудив одной рукой из кармана тюбик, отправляет его на другой конец стола. Тюбик вазелина, почти полный, но - последний. Таяли в городе не только запасы еды и медикаментов, заканчивалось буквально все. Да и силы... заканчивались тоже. Андрею не нравится действовать по указке, он привык сам принимать решения - нередко даже за двоих - но ведь сам же позвал менху, в последней, слепой надежде на помощь дикарских ритуалов. Значит - делай, что говорят, доверься врачевателю. А что не так пойдет - тут у Стаматина разговор короткий, решить, что пора бить морды, он всегда мог без чужих подсказок. - Брат... - Петр позвал его негромко, потянулся слепо, губы раскрыл. Поцелуй вышел глубоким и долгим - наверное. Близнецы не смогли бы сказать, сколько прошло времени, как часто бывало, стоит им слиться в одно целое - будь то работа над чертежами невозможных строений или секс. Бурах смотрит, не прекращая движения рук. Одинаковые Стаматины целуются, но у Петра глаза завязаны, будто это и не Петр. Сейчас он - холст, и никудышный художник менху желает на нем что-то нарисовать. Знать бы еще - что. Пытаясь разогреть, расслабить напряженные мышцы, Бурах гладит и мнет, широкими ладонями сгребает тонкую складку кожи на пояснице, двигает вверх рубашку, обводит ребра, большими пальцами теребит плоские соски. Петр отзывается не плавно, но и не слишком нервно. Он мычит Андрею в поцелуй, и видно, как старший Стаматин пропихивает глубже язык. Язык вливается в рот Петра как тугая жидкость, и под белой кожей начинает быстрее течь кровь. Длинными красными полосами, с зеленью твирина, смешиваясь нитями, заворачиваясь спиралями, обходя внутренние органы, возвращаясь в сердце и выходя из него. Руки доходят до шеи Петра и прихватывают ее, ощупывают. Артемий встречается глазами с Андреем, а Петра мысленно просит - не думай, не отвлекайся. Головой мотает - переверни. И делает сам, без натуги, хмельной от твирина, сильный, как медведь. Петр в задранной рубашке - теперь на животе. Поймав его за запястья, Бурах сводит линии его рук - на пояснице, изгибает назад, и под натянутое тело подсовывает руку. В нее удобно ложится член. Поглаживаниями он вторит за Андреем - ласковые, без нажима, подушечками пальцев по бархатной плоти, вверх-вниз, вверх-вниз, пока Петр не открывает заполошно рот. Петр стонет беззвучно, головой трясет, не зная, куда деть себя. Андрей целует его снова, глубоко языком ласкает, властно - забудь, Петя, кто ты есть, забудь, как плохо тебе сейчас. На смену языку приходит член. У Андрея почти не стоит, он мажет им по губам Петра и заставляет его заглотить - сразу, целиком. Слышит задушенный стон и не движется почти, дает брату самому насаживаться горлом на плоть в удобном ему темпе, только руку на затылок кладет, придерживая, не позволяя отстраниться, отвлечься. С Бурахом они встречаются взглядами, и Андрея захлестывает стыд перед братом, что они вот так его, с двух сторон... но одновременно с этим чувствует, что все идет правильно. Петр стонет горлом, передает ему вибрацию, и Андрей, резко выдыхая, зажмуривается и вынимает осторожно. Взглядом Бураху показывает: ты тоже. Артемий сощурился вопросительно, вновь по-бычьи наклоняя голову, и руку между ног у Петра убрал медленно, плавно. Повел ею по изгибу спины, до лопаток, не отрывая, перевел на голову, там пальцами с Андреем соединился. И именно в этот момент встрепенулся Петр. Не только потому, что выпустил изо рта отвердевший член брата, а потому, что двое рядом с ним будто соединились. И он с завязанными тряпицей глазами не смог понять, кто теперь где. Потому что Андрей, смекалистый, повел руками вниз, очерчивая чувствительные бока Петра, щекоча пальцами, почти как Бурах до этого, перенял у него соединенные в замок на пояснице руки. Рваный вдох, и во влажный рот Петра погружается еще одна плоть - бархатистая, тяжелая. Полувставший член Артемия больше, чем у брата, и по телу прокатывает горячечное возбуждение от того, что он сосет у хваленого местного лекаря, больше похожего на рабочего парня с заводов. Под повязкой у Петра закатываются глаза, он всхлипывает - и начинает не очень ловко заглатывать, а Бурах ему также неловко помогает под одобрительный смешок сзади. Когда Андрей решил позвать Бураха для помощи брату, он был готов к тому, что его Петра трахнет посторонний, но все равно оставалась опасность прийти в ярость и отмудохать этого самого постороннего, просто потому что. Теперь, глядя как Петр старательно заглатывает чужой, едва в рот помещающийся член, старший Стаматин все больше убеждался в мысли, что решение его было правильным. И зрелище это только добавляет возбуждения Андрею. - Возьми его за горло, ему понравится, - говорит он Артемию негромко, но так, что слышат оба. В баре темно и повязка скрывает половину лица Петра, но даже так видно, как лихорадочный румянец, заливающий его бледные щеки, становится еще ярче. Усмехнувшись еще раз, Андрей обходит стол, не выпуская рук Петра, мягко похлопывает по внутренней стороне бедра, побуждая развести ноги. Вазелин, может, смазка и не самая приятная, зато высыхает долго. Андрею не требуется смазывать пальцы - в брата они проникают легко, сразу два - так легко, что Петр даже не дергается. И не сжимается сильно, позволяетскользить. Горячий и свободный после члена, но у Бураха большой - и Андрей разводит пальцы в стороны, чувствует напряжение гладких мышц. Поднимает взгляд на Артемия - нелепо полностью одетого и красного немногим меньше Петра. Бурах от румянца юный, но взгляд тяжелый, внимательный. Он плавно и мощно берет Петра одной рукой за горло снизу, сдавливая трахею, а второй - за волосы. И тянет на себя. Младший Стаматин со всхлипом берет глубже. Андрею не видно, но он может представить, как выпрямился, набухнув еще, член внутри рта, как головка скользит по ребристому небу и ныряет в горло, дразня язычок, так, что Петр коротко булькает, преодолевая тошноту. Взгляд Бураха каменной тяжестью лежит на Петре, и от переизбытка чувств тот расслабляется, линии его тела становятся мягче, и сам он как маятник - туда-сюда, туда-сюда между членом и пальцами - раскачивается. Петр с небес на землю опускается, в горячей влаге тонет, вон, как хлюпает слюной, про стыд позабыв. Бурах, обмениваясь с Андреем взглядами, тянет с плеч куртку, а потом и свитер, оставшись в замызганной нательной рубахе, да штанах, из которых торчит член, красный на головке и блестящий от слюны. Сразу становится жарче, тяжело пахнет телом, потом и травой. Петр заполошно дышит, и с нижней губы у него течет слюна. Артемий подходит к Андрею, и сначала похоже, что хочет поцеловать, но в итоге взгляд опускает, а крупная рука сжимает и отводит в сторону тощую ягодицу Петра, чтобы удобней было смотреть, как двигаются в сжимающейся дырке пальцы. - На спину? - спрашивает Бурах хрипловато. - На спину, - согласно кивает Андрей, и вместе, взяв один под коленки, второй - за плечи, они укладывают Петра на спину. Тот вдыхает шумно, мотает головой невидяще, и Андрею приходится погладить его по щеке, заставить уложить голову. Он оглаживает щеку еще раз, затем шею, спускается плавно по груди - к животу. У Петра стоит теперь крепко, капли смазки размазаны по животу, Андрей сжимает его не так, как раньше: сильно, настойчиво дрочит, заставляя брата задохнуться и губу закусить. Артемий все еще наблюдает из-под бровей, стоит совсем рядом, от терпкого аромата в голове мутнеет не хуже чем от твирина. И Стаматин притягивает Бураха за затылок не терпящей возражений рукой и целует - сразу глубоко, завладевая языком, царапаясь о щетину. - Трахни его, менху. Пускай забудет, кто он есть. - Доверяешь, - кивает Бурах оценивающе, пуще прежнего скупясь на слова. Он выглядит возбужденным - и даже опасным от этого, оглядывает раскинувшегося Петра, будто и правда резать собирается. Призыв Андрея взбудоражил что-то животное внутри, Артемий решительным движением взял Петра под колено, задирая тощий зад наверх. Между бледных половинок хорошо был виден покрасневший и блестящий от мази вход. Отверстие темнело призывно, и было ясно - разойдется, обхватит член, стоит только его втолкнуть. Главное, чтоб не сухо. И Бурах торопливо, резкими движениями размазывает вазелин по всей длине своего немаленького члена, а в следующий момент крупная головка уже давит на кольцо мышц. Пара мгновений в воздухе, язык проходится по полным губам, происходит какая-то пристройка, прикидка, Артемий делает вдох - и вгоняет резко. Петр дергается всем телом, вскрикивает болезненно, и Андрей скрипит зубами, глядит волком на Бураха. Тот взгляд выдерживает, упрямый, резко толкается еще и еще. И голос Петра меняется - хриплый, но уже без боли, он выстанывает бессвязное, но Андрей понимает и так, чего хочет брат. Легко запрыгнув на стол, он приподнимает Петра за плечи, и усаживает, позволяя ему привалиться спиной к своей груди, откинуть голову, разметав волосы по плечу. Наклонившись, Андрей заставляет брата развести ноги пошире, и ему хорошо видно все - как Бурах размашисто двигается, и как член Петра дергается при каждом движении. - Как ты? - выдыхает Андрей брату на ухо. Одной рукой глядит его по щеке, второй - хозяйски проводит по животу, а взгляд не отрывает от Артемия. - Андрей, Андрей... - со сдавленными выдохами вместе. - Андрей, хорошо... У него под повязкой закатываются глаза, он гнет шею, выставляя кадык, и расслабляется весь, принимая. Бурах берет его под ягодицы, поднимая над столом так, что при движениях белые ноги беспомощно покачиваются. Петр и не думал, верно, что может принять так много, а сейчас его распирает изнутри горячий, большой. И приятно не только размятой и заласканной простате, но, кажется, подвздошные мышцы отзываются удовольствием. Пробивает весь его скелет, всю его конструкцию, всего его. Открыв в беззвучном экстазе рот, Стаматин видит в темноте, как физический кайф пробегает по нервам, как по карте, соблюдая неизвестные ему до сего момента рисунки. Бурах что-то чувствует и меняет темп, начиная двигаться часто, почти не вынимая из сжимающейся дырки член. Андрей дышит с братом вместе, удовольствие получает вместе с ним. Тесно вжав Петра в себя, он дрочит с нажимом, безо всякой ласки, в такт толчкам внутри него. - Давай, Петенька, хороший мой, отпускай... Себя отпускай, боль и страх, Башню, все отпускай, Петр... Лицо у Петра становится испуганно-беззащитным. Он изгибает шею, ложась затылком на плечо брату, округляет рот, и через пару секунд - кричит, крепко зажмурившись. Протяжно, как кричат птицы осенью, когда оставляют позади себя дом, как кричат от сильнейшего, болезненного наслаждения. И выталкивает на руку брату семя. Несильно, наверное, некрасиво, но ему все равно, он плавно теряет сознание и оседает Андрею на грудь. Глаза Бураха осмысленности не теряли. Кажется, что он трахал Стаматина с каким-то внутренним расчетом, с сосредоточением, которое даже спустить бы ему не позволило. Вытащив член, он тяжело дышит, опираясь руками о край стола и опустив голову. Весь потный, да еще и перемазан в щедро отданном Андреем вазелине. Андрей, забывший дышать, пока Петр переживал оргазм, теперь выдыхает длинно, укладывает брата, в фуфайку заворачивая, как в кокон. Сняв с глаз повязку, целует в лоб с бесконечной заботой, долгие секунды слушает тихое дыхание, разглядывает расслабленное лицо, с которого ушли, наконец, болезненные заломы. Пускай даже лишь на время. На Бураха Стаматин не смотрит, только бросает ему: - Чем там принято с менху расплачиваться? Еда, водка? Или деньгами тоже берешь? Бурах мрачно хохотнул и тряхнул головой. - Натурой. Натурой могу взять. Только Ягахан не зови, я не особо... по девочкам. Закончив эту насмешливую речь, Артемий убрал пряди со взмокшего лба. - Взял бы тебя на слабо, попросив отсосать, да вот весь в вазелине, видишь. Андрей обернулся медленно, глаза сощурив. - Ты, Бурах, ничего не напутал? Я не брат свой, дать могу разве только по ебальнику. Стаматину совсем не нравилось, что они с Бурахом оказались наедине - и оба с торчащими из штанов членами. Ситуация почти комичная, только Артемий, похоже, говорил серьезно. Бурах выдержал тактическую паузу, а потом указал подбородком на сопящего Петра. - Ты никогда не пробовал... так? Это приятно, видел же, как он кричал. Поднял покрасневшие глаза и хмыкнул: - Не поверю, что никогда не завидовал. Андрей промолчал, хмуро сведя брови. В студенческие годы он пробовал и не такое. Сомнительные компании искушенной столичной золотой молодежи, алкоголь в неограниченных количествах, любопытство и чувство элитарной вседозволенности - они творили все, что только приходило в голову. Чаще без Петра - тот сходил пару раз, но больше чурался шумных компаний и хаотичных связей. - Мы с тобой либо набьем друг другу морды, либо трахнемся, я правильно понимаю? - У меня тяжелая рука, а ты хорошо владеешь ножом, - кивнул Бурах. - Давай не будем... расстраивать твоего брата, когда он проснется. И улыбнулся. Устало, вымученно, но почти искренне. Поднял банку вазелина, пошевелил пальцами в воздухе. - Помочь? Стаматин берет с барной стойки непочатую бутыль твирина, догоняется несколькими большими глотками, вытирает губы тыльной стороной ладони и решительно подходит к Бураху, за ворот грязной, насквозь пропотевшей майки тянет к себе. Поцелуй получается грубый, они одного роста, равные по силе и одинаково упрямые - сталкиваются зубы и языки. Это почти борьба, да только сталкиваются и колом стоящие члены. - Ты крепкий, - хмыкает Артемий, следя за передвижениями Андрея с бутылкой, и охает, когда внизу происходит соприкосновение. Как-то раз давно, в период бурной юности, Бурах позволил себе похлопать одну девицу членом по щекам. Ей понравилось не слишком, а вот ему - вполне. Сейчас и со Стаматиным он этот трюк повторять не рискует и, кусая Андрея за нижнюю губу, краем глаза следит, как бы получше ухватить оба ствола. Дрочит, прижимая их друг другу и чувствует, что покачивается. Слышит, как в голове гудит от усталости, а у Андрея в голове - наверняка - шумит твирь. Внезапно отстранившись, Бурах садится и двумя руками тянет вниз модные полосатые штаны Стаматина. Артемий сейчас на том самом месте, где застал близнецов, когда вошел, и, взяв Андрея за бедро, просит негромко: - Встань на колени сверху, - и пальцами загребает еще скользкой мази. Покачнувшись, Стаматин выпутался из штанин и оседлал бедра Артемия. Его охватило странное чувство: он будто занял место Петра, кто знает, может и ему хороший трах с народным врачевателем пойдет на пользу. - Не тяни, - грубовато кидает Андрей и, придержав Бураха за руку, сам насаживается на щедро смазанные пальцы. Шумно выдыхает носом - богатая на эксперименты юность была давно, а пальцы у Бураха крупные, но член еще толще, и Андрей знает - будет больно, но твирин неплохо затуманивает разум, и ему, в сущности, наплевать. - Ты торопишься? - невозмутимо уточняет Бурах, уткнувшись головой Андрею в голое плечо. Он почему-то совсем не хочет делать ему больно, а поэтому пальцы гнет ласково, оставляя снаружи безымянный, а указательный со средним соединяет и гладит бархатную стеночку. Внутри старшего Стаматина просто печка... - А, вот почему тебе майка не нужна, - бормочет Артемий смешливо. - Ну-ка... И начинает надавливать на плотный бугорок, постепенно разводя пальцы. А потом голову приподнимает - и кусает под ключицей, опускаясь по полукругу, пока не прикусывает сосок. Андрей выдыхает резко от приятных прикосновений, он и правда забыл, как неплохо это бывает, а потом резко выдыхает еще раз, рычит сквозь зубы: - Охренел, Бурах? - сгребает его за волосы и голову подальше от себя отводит. - На такое не договаривались. Он склоняется и сам Артемия кусает мстительно - повыше кадыка, след точно останется. - Мы вообще без сметы работаем, по-моему, - пробурчал Артемий, потихоньку выдирая из сильных рук Андрея волосы. - Я не оставлю синяков. Дай. Тебе же нравится. И прихватывает зубами под челюстью, продвигаясь по жилке вниз ласковей, не забывая пососать полными губами. Стаматин хмурится упрямо, но шею подставляет. А пальцам внутри уже почти свободно, Артемий покручивает их, ритмично надавливая. - Давай уже, Бурах, не тяни, - теперь совсем другим тоном просит Андрей, требующее выхода возбуждение пробивается в голосе и в том, как он быстро облизывает губы. Артемию не трудно взять Андрея под бедра - и насадить на себя, плавно, не торопясь, сосредоточенно кряхтя от того, что член не сразу попадает, куда нужно. В итоге их руки сталкиваются, когда они оба пытаются поправить процесс. А потом - тугое кольцо давит со всех сторон на член, проходя все ниже и ниже, а впереди - тугой жар, от которого Артемий удивленно выдыхает, оглушенный на время ощущениями. Стаматин дышит болезненно сквозь сжатые зубы, Бурах и правда большой, надо быть растраханным как Петр, чтобы без проблем принять его. Он хватает Артемия за плечи, и тот понимает - замирает, давая мышцам время привыкнуть. Они оба пьяные и потные, и только что трахнули его брата-близнеца вдвоем. Андрей усмехается криво, сбившиеся на лоб влажные волосы назад откидывает и - двигается на члене медленно вверх, обратно - опускается чуть ниже, чем до этого, и снова, и снова, пока, тяжело дыша, не впускает до самого основания. Бурах дышит так, как будто трахают его. Отдувается, чувствуя, насколько внутри Андрея горячо, щеки у него краснеют, и ему думается, что Стаматин сейчас может посмеяться над ним. Как мальчишка, ей богу. И, нахмурившись, он двигает бедрами на пробу. От этого движения твирин в крови начинает звучать. И где-то далеко, за стенами кабака отзывается твирь. Неотвратимым воем. Бурах поддает бедрами снизу вверх, и тело Андрея прошивает яркая белая линия, пропавшая тут же, стоит менху моргнуть. Толстый член с трудом выходит и чуть легче входит, несколько полос, похожих на рисунок прямых и склоненных колосьев, чертит Стаматину низ живота - или это рябит в глазах от напряжения? Бурах двигается, не думает. Бьет и бьет бедрами, проминая Андрея изнутри, надавливая собой, вышибая из его груди воздух и стоны. Андрею кажется - Артемий в трансе. Стаматин стальными пальцами в плечи ему вцепляется и мысленно смеется сам над собой. Да уж, стоило приехать в степную глушь, чтобы, накачавшись травяной настойкой, дать в задницу сомнительному адепту местного шаманства. Андрей голову запрокидывает и стонет коротко, с толчками вместе, все тело напряжено, как пружина, в голове звенит твириновый туман, и напряжение все увеличивается, никак не находит выхода. Сраный бычара, хоть бы подрочил ему, что ли... За своей скачкой Андрей не мог услышать, как разворачивается из своего кокона-фуфайки Пётр. Обернулся, только когда тот едва не упал, наступив на пустую бутылку. Бутылка откатилась, гремя, а Бурах замер, но не сразу, а медленно и неохотно, будто какой-то тяжелый механизм, как колеса у поезда. - Андрей, тебе больно? - спросил Петр хрипло, держась за край стола и нетвердо передвигаясь вдоль него. На эти слова Бурах среагировал внимательным взглядом, которым наградил близнецов поочередно, а потом приподнял Андрея на бедрах и попытался повернуть его к себе спиной, без обиняков подтаскивая под колено и за локоть. - Нет, - почти не соврал Андрей, лихорадочно соображая. Бураху лучше было подчиниться - тот так накачался твирином, что мог запросто начать буйствовать, а махаться с ним сейчас не хотелось совершенно. И перед Петром было неловко - вроде и не было ничего такого в происходящем, ничего нового или из ряда вон, но в последние годы - с момента постройки Башни - он не был ни с кем, кроме брата. Чтобы не давать Петру лишних поводов для расстройства, да и просто - не хотелось. И сейчас получилось некрасиво - вроде и для брата врачевателя позвал, да сам там оказался. Повернувшись неловко к Бураху спиной, Андрей заглянул брату в глаза, пытаясь понять, о чем он думает. Петр смотрел на них обоих: застигнутых и растерянных, сумрачным, внимательным взглядом. Взмокшие соединенные тела, на руках Бураха и шее его брата вздулись жилы. От их дыхания тепло. - Андрей, ты такой красивый, - произнес негромко и веско. - Такой красивый. В следующее мгновение Петр просто наклонился немного - и поцеловал близнеца в губы, руками провел, царапая короткими ногтями, по крепкому торсу. Сверху вниз и обратно. Затем по рукам, по витым мышцам, до самых ладоней. И, найдя их, Петр завел их назад, передавая в руки Бураху. А сам, не ожидая согласия - опустил руку вниз, обхватывая твердый член Андрея. Ладонь задвигалась, сгоняя бархатистую кожу то вверх, то вниз, с усиливающимся давлением. И Артемий, уловив желание, покрепче взял Андрея за руки, натянул назад - и толкнулся. - Мать вашу!.. - взвыл Андрей, дергаясь всем телом, нос к носу с братом сталкиваясь. Он чувствовал себя натянутым - в буквальном и переносном смысле, без малейшей возможности двигаться, только бедрами подаваться - навстречу ласкающей ладони или поглубже на чужую плоть. - Блять, да... - удовольствие пробивало все тело, через прогнувшуюся поясницу - прямо в мозг, будто по оголенным нервам. У Петра рядом с ним - глаза туманные, непрозрачные, как если бы в них плеснули твирину с мутной травяной взвесью, и Андрей думает - у него самого, верно, такие же. Он ловит губы брата, пересохшие, щедро делится с ним слюной, делится протяжными стонами и сам не слышит их - за гулом степных голосов. Они наползают друг на друга, заслоняют, на разный манер уверяют его - вот так, все это хорошо и правильно. - Вот так, хорошо, - пробормотал Петр, чувствуя, как член брата начинает пульсировать в его руке. Он тер большим пальцем головку, с отголоском жестокости растягивая дырочку протока, и шептал: - Правильно, правильно, Андрей. Мокрым лбом уперся Артемий между лопаток Стаматина, но тот не реагировал, в беззвучном крике открывая рот, изгибая острые черты лица сердито и жалобно. Бедра Бураха двигались коротко, с длинными интервалами. Толчок. Сиплый вдох. Толчок. Дыхание замирает, толчок. И Петр резкими движениями кисти доводит до разрядки. Вблизи глядя, каким беззащитным становится Андрей, кончая. Семя брызгает, и безжалостно ласковая ладонь выдавливает еще несколько долгих капель, и острые колени Андрея дергаются, одна пятка упирается в сиденье, он пытается то ли сняться с Бураха, то ли продлить острое наслаждение, но потом взгляд его тухнет. После спазмов Петр принял брата в объятья, прижал к себе, следя поверх его плеча за Бурахом. Тот хмурится, по лицу проводит и откидывается на спинку. У него стоит. И водит он по себе кулаком, измученно выдыхая сквозь зубы. Андрей тяжелый, и Петр через кожу чувствует его расслабленность, его качает на волнах опьянения, и голос твири опадает с высокого до низкого, будто в пропасть льется вода. Он видит отверстие в земле, с влажными потеками на стенках, кажущимися черными, и думает, нефть ли это, кровь ли твири, или просто... кровь. И не понимает, спит или бодрствует. Бурах хрипло застонал горлом, согнулся, посидел так, потом с трудом разогнулся. Медленно, тяжко встал, отерся тряпицей, спрятал хозяйство в штаны и, сопя, принялся одеваться. Стаматины - одно. Многорукое существо из светлой глины, сплавившееся, смятое, со следами от пальцев. Бурах не уверен, что они слышат сейчас что-то, кроме своего общего сердца, но все равно бросает, вдавливая непослушными пальцами застежки на рукавах. - Утром приду, профилактика нужна. Алкоголь иммунитет ослабляет, носу отсюда не высовывайте, пока не принесу лекарств. Слышишь, Петр? Андрей? А, ладно. Спите. Зайду еще.