Течение любви

      — Ну? — Маринетт усаживается на колени, взволнованно наблюдая за реакцией Кота. — Как тебе?       Он что-то мурлычет, причмокивает и качает головой из стороны в сторону, держа в руке недоеденный макарун.       — В этом что-то есть.       Её плечи опадают.       — Тебе не понравилось.       — Нет, — вытягивает он руку в попытке её успокоить. — Нет, нет, конечно, понравилось. Просто вкус необычный.       — Назвать его необычным – это то же самое, что сказать, что тебе не понравилось!       — Мне понравилось. — Он запихивает оставшуюся половинку макаруна в рот. — Вот, видишь, вкуснятина. Мммм.       — У тебя такое лицо, будто ты хочешь его выплюнуть.       Он отрицательно качает головой, упрямо жуя. Глядит он, однако, страдальчески, а его рот странно кривится в уголках. Очевидно, что её макаруны ему не нравятся. Когда он глотает и выдавливает из себя неестественную улыбку, она лишь вздыхает.       — Кот, — хватает его за плечи она. — Скажи правду. Они и правда ужасны?       Он кусает губу и потирает шею.       — Эм, как сильно, говоришь, тебе нравится этот парень?       — Очень.       — А ты случайно сама не пробовала, что приготовила?       Она качает головой, невинно моргая.       — Ну ладно.       Его голос звучит слишком мрачно, а выражение лица чересчур серьёзно.       — О нет, — шепчет она, опуская руки на колени. Дыхание спирает в груди.       — Нет-нет. — Теперь уже он хватает её за плечи. — Без паники. Ты же знаешь, что я считаю, что ты отлично печёшь, Маринетт, и мне правда кажется милым, что ты хочешь приготовить макаруны для своего возлюбленного…       — Но?       Он смотрит ей в глаза со всей торжественной серьёзностью человека, готового преподнести самое печальное известие.       — Если ты подаришь их ему, у него будет веский повод задуматься, а не ненавидишь ли ты его.       — Всё настолько плохо? — Черты её лица искажает ужас.       — Сама попробуй, — говорит Кот, протягивая ей светло-зелёный макарун.       Она откусывает – и давится.       — Фу.       — Да уж, — подтверждает он, морща нос. — Слишком много васаби.       Она сплёвывает недожёванные кусочки на руку, продолжая корчить недовольные рожи и высовывать язык, будто это поможет ей избавиться от ужасного вкуса.       — Поверить не могу, что ты съел его целиком.       — Ты так расстроилась, когда поняла, что мне не понравилось, — пожал плечами он.       — Но это ведь не значит, что тебе надо было пихать его в себя силой!       — Всё нормально, — смеётся он. — К тому же, у кошек девять жизней, не забыла? Пусть я и съел этот отравленный васаби макарун, у меня ещё осталось…       — Уф, беру свои слова обратно! Ты, мелкий, шелудивый…       Ухмыляясь, он отмахивается от её руки, которой она пытается его шлёпнуть. Вместо этого она швыряет в него подушкой. (Он её ловит). Какое-то мгновение они просто смотрят друг на друга: он всё ещё улыбается, она дуется. А затем в его глазах потухает огонёк веселья.       — Мне правда жаль, — говорит он уже более серьёзный тоном. — В смысле, что твои макаруны не удались. Я знаю, что ты хотела сделать своему возлюбленному приятное.       — Ничего страшного. Полагаю, это мне урок, что сначала нужно как следует прочитать рецепт, а потом уже начинать экспериментировать со вкусами.       Он усмехается и усаживается поудобнее, подбородком упираясь в подушку, которую прижимает к груди.       — Почему ты вообще выбрала васаби?       — Это сейчас популярно, — пожимает плечами она.       Это, кажется, веселит его ещё больше.       — Но, если подумать, — говорит она, — мне стоило бы просто спросить его друга, какой вкус ему нравится. — Она ударяет себя по лбу. — И почему я сразу до этого не додумалась?       — Ну, если тебе интересно моё мнение, то я считаю, что ты должна сделать макаруны с маракуйей.       — С маракуйей?       — Они самые вкусные.       — Я не стану их тебе печь, — заявляет она, легонько отталкивая его голову.       — Но Маринеееееетт…       Она закатывает глаза, когда он начинает причитать, как много он делает для Парижа и как он даже не побоялся отравиться васаби ради неё, бла-бла-бла. Такой глупыш.       — Ну хорошо, — сдаётся она, когда он едва не плюхается ей на колени, умоляя и строя глазки. — Я испеку тебе макаруны с маракуйей.       Он тут же подскакивает и затягивает её в объятия.       — Да! Ты лучшая. Я знал, что не зря люблю тебя больше других мирных парижских жителей!       — Да-да. — Она отталкивает его, хоть и несильно. — Успокойся, глупый кошак.