Инсайт

У лазарета в столь поздний час на удивление людно. И именно в этот момент, как не кстати, стоя в окружении суетливой толпы, Аллен больше всего ощущает, что нет ему, гражданскому, боле места среди военнослужащих, вышагивающих по узким тротуарам меж неестественно зеленых для этого времени года кустарников. Да и было ли когда-то? Теперь только Майкл связывает его с базой Райт-Паттерсон, и связь эта — с каждым днем, с каждым глупым поступком Аллена, каждой его фразой, мыслью, неловким движением — неумолимо истончается. Черт знает, быть может, уже завтра она иссякнет насовсем. Аллен сконфуженно утыкается взглядом в землю и часто, но медленно моргает. «Не двигайся», — чародейским заклинанием звучит в голове обрывок фразы, и он, не смея пошевелиться, слепо доверяется чужому голосу. Вновь беспрекословно повинуется ему. Не поднимая головы, Аллен смотрит на левую руку и не без интереса разглядывает стягивающие ладонь бинты, будто те возникли на ней без его ведома. Надо же, от волнения за Майкла он совсем позабыл о недуге, хотя еще утром бранил свои — пусть и столь неспешно, но все же — заживающие пальцы за неспособность удержать что-то тяжелее канцелярской скрепки. Повязка, закрывающая самый крупный порез на ладони, уже никуда не годится: то тут, то там на ней заметны пятна крови... и тот факт, что кровь чужая, Аллена ничуть не успокаивает. Он вынимает из внутреннего кармана пиджака носовой платок и тщательно отирает им руку. Помощи от сухого клока ткани ровным счетом никакой, но попытка не пытка. По крайней мере, Аллен делает хоть что-то. Абсурдные мысли о том, что кровь Майкла намертво впиталась в его плоть, гуляют на самых дальних задворках сознания. «Не двигайся». Аллен помнит, как в вечер после злосчастного поцелуя, Майкл, бормоча под нос какие-то несусветные проклятья, помог ему подняться на ноги. Затем усадил его обратно за стол и, пригрозив, что привяжет к стулу в случае неповиновения, всучил уже порядочно остывший чай. Сам вооружился бутылкой водки, марлевым бинтом и смехотворно крохотным, но уж больно действенным (в умелых-то руках) пинцетом, и с помощью этого нехитрого набора провел на руке Аллена едва ли не полевую операцию. Аллен сетовал, что корпеть над столь несерьезными порезами с таким усердием все равно что пускаться в погоню за дикими гусями, но Майкл, вопреки всем уговорам, заставил его сидеть смирно и помалкивать. Любая произнесенная Алленом фраза подытоживалась нервным шипением Майкла, а временами — и его собственным. Так продолжалось до тех пор, пока мучитель с пинцетом не убедился, что в ранах его несчастной жертвы не осталось ни одной прозрачной крошки бутылочного стекла. О том, что произошло между ними на полу, оба и словом не обмолвились. Впрочем, всю неделю после этого они не разговаривали вовсе. А вдруг ничего на самом деле не было? Быть может, Аллену все привиделось? Тогда отчего же так краснели губы Майкла, под стать щеке, по которой Аллен столь рьяно хлестнул в их глупой потасовке за бутылку? Отчего стекло до хруста сжалось в кулаке именно в тот момент, когда Майкл склонился над ним? И почему на расстегнутом воротнике чужой рубашки, точно следы преступника, горели отпечатки его пальцев? Столько чертовых вопросов, а ответов на них — раз... и обчелся. Ясное дело, алкоголь всему виной. Алкоголь — всему голова. Из-за него все пережитое кажется вздором, бредовым сновидением. Воспоминания меркнут, и пропасть между ними становится все больше и больше каждый раз, когда Аллен прокручивает их, надеясь припомнить хоть что-то еще, помимо этих несвязных фрагментов. Он словно просматривает пленку, которая тут же сгорает в языках невесть откуда взявшегося пламени. Самоуничтожаясь, она повреждает еще целые куски ленты, и те пузырятся от нагрева, становясь ни на что не годными. Конечно, он всегда мог спросить... «Эй, капитан, ты не помнишь, мы на той неделе, случаем, не сделали ничего... эдакого?». Майкл, будто бы на зло, вел себя как ни в чем не бывало. Хотя, откуда Аллену знать, как именно он все это время держался, ведь они не встречались — и вряд ли теперь еще когда-нибудь встретятся. Но с ним он обходился так, словно случившееся было для него обычным делом. Так, словно его по нескольку раз на дню пытались поцеловать женатые мужчины, вдобавок на порядок старше него, и Аллен просто случайно попал в стандартный будничный список. Черт, ерунда какая, конечно, все было не так! Он бы и в жизни не позволил мне... Аллен ухмыляется присущей ему глупой наивности и, совершенно позабыв, где находится, проговаривает мысль вслух. Затем он обращает внимание на проходящих мимо людей и тут же ловит на себе высокомерный взгляд вальяжно прогуливающегося у парапета — по одной серебряной полосе с каждого покатого плеча, — лейтенанта. Иной раз Аллен бы зарделся, смущенно отвернулся, но сейчас он следит за пристально и недоверчиво пялящимся в его сторону мужчиной с той же чванливой надменностью, которую тот обращает против него. Он смотрит ему прямо в лицо, исподлобья, не моргая, до тех пор, пока лейтенант первым не опускает голову, стыдливо пряча глаза под козырьком фуражки, надвинутой на лоснящийся от пота лоб, и не ускоряет шаг, лишь бы поскорее скрыться за углом здания. Аллен только победно оскаливается. Несомненно, лейтенант посчитал его сумасшедшим. Более того, прошлый Аллен — его нормальная, не омраченная всеми произошедшими за год безумствами и ...извращениями, версия — сам без лишних раздумий бы счел себя, нынешнего, таковым. Нормальный человек не станет гоняться за летающими тарелочками. И, уж тем более, не станет соблазнять того, кто вынужден бегать за этими самыми тарелочками вместе с ним. Верно, Аллен давно сошел с ума. Сошел с ума в стенах их с Майклом кабинета, вынес это безумие наружу, и оно, подобно вирусу, затронуло все аспекты его жизни, положив начало необратимому процессу их разрушения. Заставив все, что имело для него хотя бы малейшую важность, сгореть изнутри и обратиться ничтожным прахом, подобно его собственному разуму. Заметив, что Майкл выходит из лазарета, Аллен спешит отогнать нелегкие размышления и делает шаг тому навстречу. Ни два, ни три — всего один шаг, и больше не движется, выпрямив руки по швам, будто бы в полной готовности отдать честь. Заклятье тех слов, что дурят мозги, все еще имеет над ним самую что ни наесть сильную власть. Даже в таком виде, который нельзя было назвать очень уж опрятным, Майкл умудряется выглядеть весьма изысканно; шляпа чуть-чуть набекрень и сбита на затылок, пальто распахнуто, а на груди, за полупрозрачной тканью все той же рубашки, среди поблекших старых пятен крови уже виднеется новое, расползающееся под бинтами, как проказа. Он медленно — слегка покачиваясь на поворотах, стало быть, от слабости — шествует среди всеобщей суеты, плывет среди всеобъемлющей синевы, и отчего-то опасливо минует залитые фонарным светом участки тротуара, точно прокаженный светобоязнью кровопийца. Наблюдая за вальяжной неспешностью Майкла, Аллен ловит себя на мысли, что не может поверить в их встречу. Не может поверить, что тот сам, — по воле несчастного случая, — изъявил желание увидеться с ним. — Тебе нужно было согласиться на больничный, — журит Аллен, когда Майкл подходит ближе. Сигарета, чей фильтр Майкл плотно сжимает меж передних зубов, не зажжена. Кончик ее качается в воздухе — вверх-вниз, — пока тот ищет зажигалку, невредимой рукой перебирая содержимое карманов. Судя по кислой мине — поиски тщетны. Аллен рефлекторно опускает руку в карман пальто, не сумев вынести этой недовольной физиономии, и, к удивлению, что-то да находит. Он вынимает пластинку сувенирных спичек и, почти не мешкая, подает ее Майклу. Оба замирают, в гробовом молчании изучают тонкую книжечку с нелепым логотипом мотеля на крышке — полумесяц, перечеркнутый двумя кривоватыми веслами, — как вдруг Майкл мгновенно преображается, издает удивленное низкое «ох!» и спрашивает: — Хранишь на память? Аллен рад был бы дать на этот вопрос достойный ответ, однако, вместо того чтобы проронить хоть слово в свое оправдание, только неопределенно качает головой, ни то кивая, ни то мотая ею, как плюшевый болванчик на приборной панели. Секундой позже вспоминает, что Майкл, даже при всем желании ударить по легким очередной дозой никотина, без посторонней помощи никак не справится, и спешно помогает ему прикурить. Майкл растягивает губы в довольной улыбке и затягивается. Аллен смотрит на него. Смотрит, пожалуй, слишком долго, но тот, всецело поглощенный нехитрым любимым делом, не замечает. Спички падают на дно кармана. Хранит ли он их? Конечно, вот только сам себе в этом никак не признается. Спички оказались у Аллена в ночь, когда они с Майклом поймали небезызвестного «флэтвудского монстра». Ни дать ни взять — своеобразное memento. Тогда они — вдоволь набегавшись по лесу, едва не обращенному в кучку углей из-за осколка метеорита, и будучи в нетерпеливом ожидании утра, в которое им предстояло доказать толпе зевак и журналистов, что необъятное инопланетное чудовище на деле всего лишь гигантская рогатая сова, — в бессилии остановились у мотеля и бесцельно осматривали его фасад. Как зачарованные, оба наблюдали за тем, как изредка моргающая кислотно-яркими цветами вывеска подрагивала от порывов ветра. Незамысловатый шрифт на дощечке гласил: «Лунная река». — Что за хрень эта «лунная река»? — вопросил Майкл. Голова извечно объята дымом. Меж указательного и большого пальцев — тлеющий окурок. Сонные глаза блестели сильнее обычного. Он пристально всматривался в буквы, будто пытался найти в них какой-то потаенный смысл или же, в крайнем случае, хотя бы ответ на мучившую его загадку. — Не имею ни малейшего понятия, — протянул Аллен, делая ровным счетом то же самое. Майкл склонил голову и улыбнулся ему. Умиротворенно, по-настоящему. «Надо же, хоть о чем-то ты не имеешь понятия», вещал его озорной прищур. Аллен не смог сдержать ответную слабую ухмылку, и отчего-то та тут же показалась ему малодушной, неуместной, выдающей его симпатию. Он оглянулся, пока она играла на губах, выжидая момента, когда сможет совладать с собой. Сейчас Майкл вновь дарит ему ту же улыбку, и он снова не может не выдать встречную реакцию, но стремится ее подавить. Трусливо спрятать собственные чувства. Ни к чему это все. Нет больше ни мотеля с глупым названием, ни команды по «отлову гигантских птиц». — Они нашли тебе кого-нибудь нового? Вопрос возник сам собой. Майкл, явно пораженный столь резким выпадом, вскидывает брови и даже забывает о курении. Аллен удивляется не меньше, словно вовсе не ему самому принадлежал только что произнесенный странный набор звуков. — «Нового»? — спрашивает Майкл почти насторожено. — Партнера. Надо же, простое слово, а дается с таким непосильным трудом, что даже почти раздирает горло. Оно звучит твердо и обрывисто, как лай озлобленного, загнанного в угол пса. — А-а, ты об этом, — протягивает Майкл, потеряв к беседе всякий интерес, и уже намеревается вернуться к сигарете. Но, не успев поднести ту к губам, он, опомнившись, добавляет, — да, — и задерживается на вдохе, смакуя ответ, — встреча с ним назначена на понедельник. Так скоро. «А чего ты хотел? Время ведь не останавливается. Проект будет процветать, с тобой или без тебя». — Быть может, ты его даже знаешь, все-таки у вас учится. Звать… И Аллен действительно знает; за неброским именем скрывается подающий надежды молодой астрофизик, только недавно защитивший магистерскую диссертацию. Что-что, а ввязываться в подобные темные дела с правительством в самом начале карьеры он бы ему уж точно не пожелал, даже будь тот его заклятым врагом. «Похоже, теперь этот парень им непременно станет, ведь от участия не откажется. И не откажется он потому, что Майклу отказать просто невозможно. А может, это ты один такой идиот, любящий никчемные комплименты?.. Идиот, падкий на лесть в этих черных хитрых глазах?..». Аллен не выдержит, если когда-нибудь заметит Майкла в коридоре университета на пару с этим юнцом. Не выдержит, потому что будет помнить, как тот впервые появился в стенах его кабинета; холеный, с идеальной выправкой, с широкой белозубой улыбкой, которой бы в самый раз сходить с экранов кинотеатров... От одной мысли об этом Аллену становится не по себе, и он не может понять, отчего же вся эта ситуация вызывает в нем такое сильное, почти нестерпимое чувство обиды. Грудная клетка сжимается, не давая легким раскрыться в полной мере, и он дышит коротко и слабо, как дышит человек, что вот-вот разверзнется плачем. Но слез нет. — Отличная кандидатура, — изрекает. — Умственные способности на высоте. Получается гораздо жестче, чем он планировал, но сказанного не вернуть. — Главное, чтобы он сговорчивым был, — надеется Майкл, и его слова звучат как укус, как удар ниже пояса. — Ум приложится. И кстати, что до этих исследований, о которых ты вечно так печешься... — «Мне больше нет до них дела», вопит Аллен про себя. — Я не допущу, чтобы ты снова попытался их стащить. Никто не допустит. — «Мне все равно». — Но не волнуйся за них, я сделаю так, чтобы авторство осталось за тобой. — «Все ра…». — Обещаю, правда. Аллен молчит. Буравит взглядом крыльцо лазарета, надеясь отвлечься от неприятной темы и, в конце-то концов, взять себя в руки. От горького, жгучего кома в горле он не может вымолвить ни слова. От этого ненавистного им «обещаю» нутро узлом сворачивает. А все потому, что он не понаслышке знает о присущем Майклу свойстве не бросать подобные слова на ветер. — Так, о чем ты говорил? — спрашивает Майкл, выпустив изо рта струйку дыма. — Тебе следовало остаться здесь. Медленно проанализировав фразу, он тотчас мрачнеет и недовольно хмыкает. — Ненавижу лазареты, — сообщает глухо и делает долгую затяжку, едва ли не до самого фильтра. Затем ощутимо хлопает Аллена по плечу и, с приподнятым тоном голоса, интересуется. — Едем?

***

Как только они оба оказываются в салоне автомобиля, энтузиазм Майкла сразу сходит на нет. Сам он вдруг ослабевает, даже блекнет. Откидывается на спинку сиденья, и, не зная, как в такой позе устроить собственные длинные ноги, закидывает одну на другую; благо, для этого маневра места хватает с лихвой. Он складывает руки на груди — правая оказывается сверху, в непроизвольном защитном жесте закрывая плотно смотанную бинтами левую, — и, шумно выдохнув, устало прикрывает веки. — Ты ведь не спишь, — тихо замечает Аллен через некоторое, проведенное в дороге, время, будучи в полной уверенности, что его предположение является чистой правдой. В конце концов, он сосчитал все — шестнадцать, нет, семнадцать — недовольные вздохи, точно бы намекающие, что они могли бы ехать и побыстрее. Едва заслышав его голос, Майкл тут же открывает глаза, чем подтверждает догадку. — И не собирался спать, — говорит. Пусть он и выглядит смертельно уставшим, взгляд его все еще остается более чем осознанным. Аллен вздрагивает, когда замечает, что этот самый осознанный взгляд направлен прямо на него. Была не была, думает, а сам неуверенно начинает: — Послушай... Ты, вроде как, не беспомощный, и лет тебе не десять. На ногах стоишь, в бессознательном состоянии не находишься, в скорую позвонить и сам бы смог. Так в чем суть моего сопровождения? Тебе нужно, чтобы я непременно находился рядом? — Снова потребуешь пресловутой честности? — Иначе и спрашивать бы не стал. Майкл горячо и хрипло вздыхает. — Ладно, ладно, — добавляет он неохотно. — Я скажу. И, словно желая позлить Аллена, снова смолкает, точно утратил саму суть разговора. Не мудрено. Наверняка, от той дозы болеутоляющих, что он получил в лазарете, все мысли его сейчас больше напоминают всклоченный клубок ниток, распутать который без положенного изнуренному ранением телу отдыха даже к утру не представится возможным. Быть может, это не лучшее время для серьезных разговоров. Аллен искоса посматривает на Майкла и изо всех сил противится нарастающему в груди волнению, вызванному его внешним видом и состоянием. Затем протягивает к нему свободную от руля руку и тыльной стороной ладони прислоняется ко лбу. Хоть бы лихорадка не началась. Чувствует чужое дыхание, жарким, влажным облачком оседающее на коже. Когда Майкл поворачивает голову, чтобы приластиться к незатейливому заботливому прикосновению, будто изголодавшийся по нежности бесприютный пес, и легко потирается кончиком носа о его запястье, Аллен спешно убирает руку, сделав вид, что нужно переключить передачу. Он слышит, что Майкл издает басовитый смешок, и от этого довольного звука у него по спине пробегает странный холод. — Человек в шляпе сказал мне, что тебе грозит опасность, — сообщает Майкл следом, простым, почти будничным тоном, как если бы зачитывал незначительную статейку из сводки новостей. Аллен вдавливает педаль тормоза в пол. Несколько машин, что плелись позади них, скрепят шинами и разрываются разноголосым набатом вторящих друг другу клаксонов. Плевать. Похоже, для серьезных разговоров как раз самое время! — Сказал, что мне грозит опасность, и пырнул тебя ножом?! — возмущается он, повернувшись к Майклу, качнувшемуся от столь резкой остановки. — Почти угадал, но действующих лиц было побольше. Съезжай на обочину, — отрывисто требует тот. — И мы поговорим. Скрипя зубами, Аллен делает как приказано и заглушает двигатель. Руки снова дрожат; левую от постоянного напряжения чуть ли не бьет параличом. Он выпрямляет одеревеневшие пальцы на руле и сжимает его снова, держась за баранку, как за последнюю спасительную соломинку в этой череде ошеломляющих событий. Майкл одной правой выуживает сигарету из пачки в кармане пальто и сует ее в рот. Движения несколько скованные, лишенные привычной плавности — похоже, действие анестетика начинает спадать. На немую просьбу Майкла вновь дать ему огоньку Аллен отвечает отрицательным качанием головы. — Достаточно с тебя на сегодня. Говори! Майкл фыркает, но покорно прячет сигарету. — Сначала твой закадычный друг сообщил мне, что тебя разыскивают. Сообщил, кстати, в весьма странной форме, — говорит он. — Чуть ли не из кустов вышел, нагородил какой-то философской ерунды и снова исчез в никуда. А затем, пока я обдумывал, что с тобой делать, какой-то идиот явился по мою душу снова и пырну... — издает ни то смешок, ни то учтивое покашливание, и замечает. — Слово-то какое, док. В общем, у того, кого за тобой послали, очень херовые каналы связи. Похоже, что ему дали неверную наводку. — Почему ты — идиот эдакий! — не сказал мне раньше? — Поэтому, — Майкл кивком указывает на то, с какой силой Аллен вцепился в руль. — Ты же у нас чертов паникер. Оба, обменявшись недовольными взглядами, разом затихают. — Значит, это все... ну, — Аллен прерывает молчание первым и виновато оглядывает руки Майкла, — из-за меня. Майкл раздраженно выдыхает. Восемнадцать. — Нет, не из-за тебя. Из-за баламута в котелке, который не может нормально выражать свои мысли. Из-за плохо справляющихся со своей работой шпионов, работай они чуточку лучше, и вряд ли бы ты меня сейчас отчитывал. Все случившееся произошло из-за кого угодно, но, черт подери, не из-за тебя. Даже странно, но это и в самом деле так. Аллен нервно сглотнул. Он думал о Фуллере. Думал об Уэллсе, которого им с Майклом отнюдь не посчастливилось встретить в Белом лесу. Вспоминал их истощенные угловатые фигуры, измученные, — без единой кровинки в тонкой как пергамент коже, — растерянные лица и безумные, глубоко запавшие глаза. Неужели появился кто-то третий? И почему они, все как один, охотятся именно за ним? — Может, нет никаких шпионов, — предположил он едва слышно. — Может, и нет... Эй, не трясись ты так, — молит Майкл. — Я сообщил об этом генералам. Того, кто на меня напал, почти сразу же нашли. Моими стараниями, он бы все равно далеко не сбежал. За твоим домом уже следят наши люди. За моим — тоже, если вдруг появится кто-то из дружков этого ублюдка и надумает мне отомстить. Да и сейчас нас преследует едва ли не целый конвой... При слове «конвой» Аллен бросает на Майкла испуганный взгляд. Затем смотрит в зеркало заднего вида. Не обманул, черт. Совсем недалеко от машины он замечает массивный черный «бьюик», подпирающий дорожный бордюр. Тот, кто сидит за рулем, все то время, пока Аллен и Майкл пререкались, кажется, не расставался с сигаретами вовсе — вся дорога с водительской стороны усыпана дотлевающими бычками разных мастей и величин. — От того, что мы здесь торчим, кое-кто пропустил ужин, — проговорил Майкл с ухмылкой и, высунув руку в приоткрытое пассажирское окошко, помахал водителю. «Бьюик» в знак приветствия дважды выключил и включил фары, будто бы моргая. — И это, пожалуй, единственный твой проступок на сегодня. Будет славно, если ты не станешь противиться и побудешь у меня, — слышит Аллен так отчетливо, точно голос Майкла транслируется ему прямо в черепную коробку. — Хотя бы этой ночью. Так будет гораздо безопаснее, нежели чем поодиночке. И гораздо удобнее для того, чтобы убить нас обоих. — Хорошо, я останусь, — сообщает Аллен, игнорируя безволие, которое несет в себе данное им согласие. — Обещаешь, что не сбежишь? — Обещаю, обещаю, — ворчит он. — Но только лишь потому, что мне не хочется заполнять лишние бумажки в связи с потерей напарника. — Ничего тебе не... — молвит Майкл, а затем непонимающе хмурит брови. Спустя мгновение лицо его проясняется, и он вспоминает, что фраза изначально принадлежала ему, но не успевает ответить, потому как Аллен вдруг выдает: — И еще кое-что: с каких пор я — студенточка? Майкл только добродушно посмеивается и придерживает плечо, словно от смеха рука норовит отвалиться.