Глава 13.
29 декабря 2019 г., 19:45
Томас Грин раздраженно вздохнул, глядя в зеркало ванной комнаты. Оно отражало рыжеволосого гибкого красавчика с чувственными губами — сейчас огорченно поджатыми — рельефным телом и кошачьей грацией любителя зазывно покрутить хвостом.
Грин задолбался менять партнеров. С одной стороны — ничего нового, а с другой — в «Жестянку» не столь уж часто заглядывали новички, в последнее время бар заполонили завсегдатаи, и выбор любовника на ночь значительно сократился. А искать другое место Тому не хотелось, ему нравилась атмосфера «Жестянки», напитки и закуски.
И отсюда удобнее всего было идти пешком до своего лофта. Как раз хорошее расстояние, чтобы не перегореть, пока ведешь к себе разгоряченного партнера, подставляя упругий зад под тискающую его чужую ладонь, и достаточно, чтобы немного проветрить голову от алкоголя, дабы связно мыслить в родных стенах.
Он вытер влажное после душа тело полотенцем, добавил пару капель любимого одеколона и провел рукой по промежности. Надо бы растянуть и вставить плаг — если сегодня повезет кого-нибудь подцепить, не нужно будет тратить время на растяжку.
Внезапно он услышал громкую трель дверного звонка и удивленно вскинул брови. Кто это набрался смелости явиться в святая святых — дом Грина? Обычно Том сразу и жестко обрубал любые попытки навязаться в гости без спроса.
Вырулив в одном банном халате, слабо держащемся на небрежно запахнутом пояске, он босиком прошлепал к видео-домофону и нажал кнопку. И обомлел.
Прямо в глазок камеры, ехидно прищурившись и кривя губы в усмешке, стоял самый лучший и желанный из всех любовников Грина — Филипп Моррис.
Только этого парня Том готов был ждать без предварительного приглашения, ибо все прочие начисто проигрывали ему в занятии сексом. Том даже приобрел разной садо-мазо атрибутики, памятуя об их прошлом разговоре: кожаные наручники, повязку на глаза, плетку с пятью гибкими хвостами и хлыст на рукояти в форме члена, которую при желании можно было использовать, как фаллоимитатор.
Но Филипп неожиданно пропал и не появлялся очень долгое время. А Грин поймал себя на мысли, что ничего не знает о любовнике, который не давал никаких личных контактов и никогда не назначал точных встреч. Конечно, зная неизменные привычки Тома, это было не обязательно, но вот такое резкое исчезновение с радаров раздражало.
Филипп буквально взлетел по лестнице к двери лофта Томаса, которая была гостеприимно распахнута. Мужчина пребывал в легком раздрае: он потратил много времени, чтобы прийти в себя — разговор с психиатром отчего-то чертовски выбил из колеи. А еще Филипп торопился. Ему казалось, что время поджимает, что он не успеет сделать многое из того, что хотел. У него и так не было его, времени. А недавнее осознание кое-чего особенного выбило почву из-под ног. И стоило Филиппу увидеть Томаса, застывшего на пороге, как Моррис затрепетал от захлестнувших ощущений.
Первый сексуальный опыт Эмиля, полный томления, безграничной любви и трепета, что-то подорвал внутри вечно равнодушного к подобным чувствам Филиппа. Его, можно сказать, пробрало до самых костей. Ему нужен был Томас. Он хотел Томаса. Он желал увидеть знакомые хитрючие и блядские глаза.
Филипп заболел Томасом, и ему становилось категорически не по себе. Потому что, это так походило на пресловутую влюбленность, от чего накрывало паникой. Все казалось невероятным, но Филипп убеждался в этом все больше и больше, и если раньше были только сомнения, то сейчас он убедился, что его желание — не обычный порыв.
Том предстал перед своим гостем в весьма пикантном и соблазнительном виде. Фил совершенно не помнил, когда видел этого сексуального парня в последний раз. Когда губы Томаса тронула улыбка, внутренний предохранитель Морриса неотвратимо и окончательно сломался.
Он в два шага преодолел разделяющее их расстояние и, не произнеся ни слова, жадно сгреб Грина в объятия, грубо стискивая ладонями упругую задницу. Губы нашарили чужие, однако Филипп больше кусал, чем целовал, словно старался выместить на Томасе все сумасшедшие чувства, что разрывали Филиппа на тысячу мелких кусочков изнутри. А Грин неистово подставлялся под болезненное «приветствие», чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Халат полетел в угол, обнаженный пах чувствовал грубую джинсовую ткань партнера, вход пульсировал, как и член, наливающийся кровью. Это было восхитительно!
— Выеби меня, — взмолился Том, пока чужие зубы смыкались на его плече. — Я не растянут, а ты так хотел заняться этим… Давай, у меня столько игрушек для удовлетворения твоих прихотей!
— Нахер игрушки! — прорычал Филипп.
Жажда обладания и непонятно чего еще сотрясала тело. Он возбудился чересчур быстро и сильно, с жаром и со всей страстью сжимая Томаса. Трахнуть Грина как будто идеей фикс. Нерастянутого, тугого. Причинить боль, сделать так, чтобы тот извивался под ним, кричал. Фил не мог по-другому. Потому что ему было страшно. Так страшно от своих чувств, как никогда раньше.
Он кое-как захлопнул дверь лофта, после чего поволок цепляющегося за него Томаса в гостиную. Они не дошли ни до одного предмета мягкой мебели. Толкнув Томаса на пушистый ковер лицом вниз, Филипп быстро стащил штаны вместе с нижним бельем до колен. Сплюнув на руку, он наскоро смочил член.
Том только успел обернуться, как Филипп сцепил его руки за спиной, из-за чего Грин болезненно охнул, склонившись вперед. Он принял крайне неудобную позу, выпятив зад вверх, облокачиваясь лишь плечами и грудью об пол, но Филиппу было все равно. Внутри мужчины клокотал вулкан. Он, не размениваясь подготовкой, резко, но с трудом вошел в узкий вход Томаса и зашипел от того, насколько плотно сжали член тугие мышцы. Немного больно, но Моррис все равно протиснулся сильней, яйцами ударяясь о промежность любовника.
Грин болезненно вскрикнул и протестующе дернулся, но стало только еще хуже. Боль пронзила от входа до поясницы, резью отдавая внутри.
— Филипп, не надо так! — взмолился он, не понимая, что случилось с его, обычно довольно осторожным, любовником. Никогда Моррис не спал с Грином без презерватива и смазки, зная, что тот не жаждет повредить себе что-нибудь. — Ты меня порвал! Да что с тобой?!
Моррис замер. Он с силой зажмурился, потом раскрыл глаза, уставившись на картину, представшую перед ним. Томас повернул голову на бок, щекой уткнувшись в ковер, и Филипп увидел, как в уголке глаза парня собираются капельки слез: то ли от злости, то ли от боли, а, может, и всего вместе. Заломленные руки любовника сжались в кулаки, а бедра мелко подрагивали от напряжения и отвратительных ощущений.
Филиппа бы охватил ужас, если б он находился в нормальном состоянии. Вместо этого он высвободил конечности Томаса, позволяя ему упереться ими в пол, а сам склонился над его спиной.
Говорить что-либо Филипп не хотел. Не мог — ему срывало крышу. Он до синяков стискивал бедра Томаса, царапая кожу. Узкий проход пульсировал, сжимая член в тиски, но помимо всего прочего Филипп ощущал и влагу. Возможно, он действительно порвал Томаса.
Как в калейдоскопе перед глазами вспыхнули чужие воспоминания: блаженные вздохи и чувственные поцелуи, бережные и нежные прикосновения. Сладкий шепот над ухом и признания в любви. Ком эмоций неясного происхождения стиснул горло Филиппа. Он попытался вздохнуть, но легкие словно перекрыло, а глаза начало жечь.
Склонившись над дрожащей спиной Грина, Филипп, ощущая себя так, словно его душу вывернули наизнанку, сипло, едва слышно зашептал, ощущая, как внутри что-то рвется:
— Пожалуйста… Прошу… Томми… Детка… Прошу тебя… Прости меня… Прости, но я не могу остановиться…
— Что?!.. — запаниковал Том, когда до него дошел смысл сказанного. — Не вздумай, не делай этого!
Филипп стиснул зубы, почти полностью выходя, но его бедра машинально толкнулись обратно, вперед. Стон сорвался с губ мужчины, но Томасу было не до наслаждения. Обычно собранный, получающий от секса огромное наслаждение, рыжеволосый парень, цепляясь за ковер, карябая его, горестно вскрикнул, после чего всхлипнул и по его щеке потекли слезы.
Моррис застыл. Эта поза, слезы… Когда-то Филипп видел подобное. Видел, был участником, только это он плакал… Нет, не он… Ушат холодной воды словно вылился на парня.
— Что я… Что я делаю? — вырвалось у Морриса.
Новая волна паники окутала Филиппа, который медленно вышел из Томаса. Тот, не выдержав, завалился на бок, а Морриса прошиб холодный пот. Он всегда ненавидел людей, причиняющих боль другим, а теперь сам…
Мужчина не понимал, что с ним произошло, ведь он только недавно осознал, что, кажется, влюблен в Томаса, пусть и не знал, как выражать свои чувства. Вероятно, Филипп подсознательно ощущал, что свободолюбивый и самодостаточный Грин никогда не станет его, они не будут вместе. Томас принадлежал всем, кого сам хотел, и только. Раненое завистью, проявленной к светлому счастью Эмиля, нутро вопило от несправедливости, и черные эмоции обуяли Филиппа, который пошел на то, чего никогда бы не сделал при других обстоятельствах.
Разумеется, ни о каком возбуждении больше речи не шло. Быстро приведя себя в порядок дрожащими руками, Филипп помог Грину приподняться. Затем сгреб его в охапку, уткнулся носом в рыжие волосы, боясь, что тот оттолкнет, и принялся повторять, как мантру, одно единственное слово: «Прости», в то время как по его щекам неожиданно заструились обжигающе горячие слезы, ведь он, наконец, понял, что причинил боль любимому человеку.
Грин закаменел, стараясь поменьше двигаться — внизу пекло нещадно. Внутри бушевало пламя злости, вперемешку со страхом и непониманием, душу затапливала обида, он решительно не знал, как реагировать на выходку Филиппа. Хотелось одновременно ударить и отшвырнуть от себя, и прижаться покрепче, тоже расплакаться как мальчишка.
Истерика Морриса напугала и погасила взметнувшуюся ярость, Том поджал губы и просто позволил ему изливать непонятно откуда взявшееся отчаяние, но постарался принять несколько более удобную позу, привалившись к любовнику боком и чуть расслабляя застывшие от напряжения мышцы. Он решил, что подождет, пока Фил успокоится, а уж после разберется со всем этим, но сначала займется пострадавшим местом.
Филипп жмурился так сильно, что перед глазами плясали яркие вспышки. Он цеплялся за Томаса, стискивал в объятиях, но не больно, а лишь настойчиво, словно переживал, что Том исчезнет, будто парня отберут у него, как у ребенка любимую игрушку.
Прошло две-три минуты, показавшиеся Моррису вечностью. Отодвинувшись от любовника, Фил глубоко втянул воздух в легкие, шумно выдохнул и произнес, выдавливая из себя через силу:
— Прости… Позволь я осмотрю тебя, — он старался говорить мягко, но настойчиво, понимая, что сам виноват в произошедшем.
При звуке голоса любовника Том вздрогнул и непроизвольно поморщился. Первое же движение прострелило копчик болью, но Грин сцепил зубы и кое-как встал на ноги.
— Не нужно, я сам справлюсь, — просипел он и заковылял в ванную. — Лучше налей мне выпить, нам обоим не помешает прийти в себя.
Видя, в каком состоянии Томас, Моррис не мог не наступить своим привычкам на горло, хотя ужасно не любил, когда его предложения отвергают. Он встал следом, после чего, словно не зная, что делать, невольно потянулся к Грину, прихватив того за руку.
— Уверен, что помощь не нужна?
Чувство гадливости горьким вкусом осело на языке. Филипп никогда не попадал в подобные ситуации, поэтому не знал, как себя вести. Единственное, что он мог, так это проявить небольшое участие, беспокоясь о любовнике.
Том от прикосновения едва не дернулся, с трудом сдержавшись, коротко кивнул и, как мог, поспешил в ванную. Ему нестерпимо хотелось оказаться подальше от Морриса и вообще всего, залезть под горячую воду — смыть ощущение страха.
Филипп заметил реакцию. Он плотно сжал губы, убирая руку. Поведение Томаса оказалось ярче любых слов. Ему наверняка было противно. После того, что произошло, не удивительно.
Внутри Морриса словно что-то выключили, будто щелкнул предохранитель. Он причинил боль человеку, которого, как считал, любил. Но кроме сожаления мужчина ничего не испытывал: ни боли из-за совершенного поступка, ни злости на самого себя, даже ненависти — ничего. Будто все сильные эмоции вышли вместе со слезами, скатившись вниз по щекам. Филипп никогда не плакал. Никогда. Кроме сегодняшнего дня.
Губы начали чесаться от желания закурить. И когда Том, прихрамывая, удалился, Моррис, похлопав себя по карманам, вытащил из джинсов пачку сигарет и зажигалку. Он закурил прямо в лофте, направившись к барной стойке. Как и попросил Томас, мужчина налил им виски. Два пузатых бокала наполнились янтарной жидкостью, а Фил, облокотившись о барную стойку, прикрыл глаза. Гребаная жизнь. Как же она его заебала.
Грин, шипя, осмотрел пострадавшее место в увеличивающем зеркальце на гибкой ручке и пришел к не утешительным выводам. Кровавые сгустки он смыл ватным диском, смоченным в теплой воде, но когда обрабатывал, хотелось рычать от боли. В аптечке лежала заживляющая мазь, которую Том использовал только после долгих и бурных встреч с любовниками, когда натруженный вход саднил от бесконечных трений. Теперь она пригодилась в ином амплуа, к которому молодой мужчина оказался не готов. Тщательно ополоснувшись и насухо вытерев промежность, он нанес мазь и неловко переступил с ноги на ногу.
Из ванной ирландец вышел, кутаясь в махровый халат и старательно не глядя на курившего любовника. Цапнув стакан с виски, он сделал два больших глотка и шумно выдохнул. Присесть на стул оказалось целым подвигом, и Грин чертыхнулся. Наконец он хмуро взглянул на Морриса и хрипло поинтересовался:
— Что это было, черт возьми?
Видя, как неловко уселся любовник, Филипп понял причину — он действительно его порвал. Сжав сигарету в зубах и проигнорировав вопрос, Моррис прошелся до дивана, взял подушку и протянул ее Томасу.
— Подложи. Легче будет, — сухо сказал он.
Грин недоверчиво фыркнул, но осторожно приподнял многострадальное место и подпихнул под него подушку. Относительно удобно устроившись, он вопросительно глянул на любовника и сделал очередной глоток.
Филипп долго молчал. Покуривая, временами глотая из бокала обжигающую жидкость, такую тягучую, разливающуюся в полуголодном желудке настоящим пожаром, Филипп до последнего оттягивал, чтобы не отвечать на вопрос, не говорить, что его так сильно тревожит, бередит душу. Он никогда этого не скажет Томасу. Никогда. Потому что не может. Тот назовет его слабаком и психом. И в лучшем случае презрительно рассмеется. В худшем — выставит за дверь.
— Выдался хуевый день, — глухо ответил Моррис.
Он по-прежнему не смотрел в лицо парня. Не мог. Хотел, но не мог. Просто потому, что опустошение, образовавшееся внутри, постепенно заполнялось стыдом. И такой решительный в своей любви к Томасу, Филипп не был уверен, что вообще верно истолковал свои ощущения. Он так жаждал увидеть Томаса, но спустя время после содеянного, Филиппу почему-то начало казаться, что все это было для того, чтобы выплеснуть на кого-то свои переживания. Однако интуиция намекала: «это не единственная причина».
Грин в ответ вздернул брови и процедил:
— Хуевый день? И ты приперся ко мне сорвать злость, вместо того, чтобы банально надраться в баре? Ну, ты и скотина!
Филипп прикрыл глаза и затушил сигарету, докуренную почти до фильтра, в стоящей неподалеку пустой пепельнице. Он тянул время. Тянул, как резину, зная, что ему придется рано или поздно взглянуть в лицо Тома, чтобы увидеть… Увидеть что? Ненависть? Злость? Раздражение? Разочарование? Все вместе, пожалуй. И Филипп не был готов к подобному. Сердце подпрыгнуло к горлу. Если бы можно было выплюнуть этот чертов орган! Почему он так болит?
— Ты прав, — кивнул Фил, криво, но как-то безнадежно и грустно ухмыльнувшись. — Я — скотина, — темный взгляд уставился на Томаса. — Идиот, который, похоже, ничего не смыслит в этой жизни. Придурок, почувствовавший что-то важное, но не способный интерпретировать это. Двинутый психопат. Ты прав, Томми, прав. А еще я тот, кто… — Фил заставил себя заткнуться, чуть не признавшись в возможной любви.
Если он скажет три слова, три чертовых слова — «Я люблю тебя», ему станет легче? Ведь Эмиль, услышав и произнеся эти слова, испытал столько счастья. Может ли Фил хоть на чуточку почувствовать себя таким же, уплывая в эйфорию от того, что любит и любим?
Грин опешил. Чего он не ожидал, это вот такого горького самобичевания, безусловно пропитанного жалостью к себе.
— Фил, ты, действительно, придурок и скотина, — проворчал он. — И тебе следовало бы, по-хорошему, дать в морду за такую выходку, но я, при всем своем взрывном характере, почему-то не могу. Какой-то ты… Странный, — Том пожал плечами. — Ладно, черт с тобой, — он расслабленно потянулся.
Зад уже не ныл, как гнилой зуб, виски делал свое дело, приводя взвинченные нервы в норму, и Грину хотелось только одного — вытянуться на кровати и задремать.
Конечно, ни о каком походе в бар речь уже не шла, как и о продолжении вечера с Филиппом. Этот засранец лишил Тома секса на добрую неделю, если уж на то пошло!
Внутри Филиппа снова что-то оборвалось — он не волновал Томаса. Ирландцу было плевать, по всей видимости, на одного конкретного человека, рыжего парня не занимали чужие чувства.
Филипп хмыкнул раз, второй, а потом вдруг громко расхохотался, качая головой. Боже, какой он идиот… Пришел с мыслями признаться в чувствах, а вместо этого изнасиловал, и теперь расстраивается, что Грин не придает этому глубинного значения и даже не интересуется истинными причинами. Равнодушие, как оно есть. Уж лучше бы, и правда, по морде дал, что ли…
Том с новым подозрением уставился на любовника и даже машинально потянулся проверить у него температуру, этаким характерным заботливым жестом:
— Фил, да что с тобой?! Ты меня пугаешь!
Ирландец и понятия не имел, что Моррис может как-то не так истолковать его нежелание продолжать конфликт из-за произошедшего.
Филипп отстранился, легонько отбил руку Грина. Он видел… Видел — Томас хочет убедиться, что Фил в своем уме. Не от вящего беспокойства, а скорее по обычной человеческой укоренившейся привычке.
— Ох, брось, тебе о себе надо беспокоиться, — Филипп усилием воли заставил себя унять начавшуюся истерику.
Он устал. Устал от всего. От такой непонятной жизни, от Эмиля с его Луисом, пошатнувшегося личного мира и того, что всегда одинок. Вечно в теле, что ограничивает, не дает жить на все сто. А хочет ли он вообще вот так существовать?
Филипп моргнул. Слыша себя, словно со стороны, мужчина вдруг произнес:
— Думаю, я влюблен тебя, — прозвучало настолько безэмоционально, будто Филипп прочитал какую-то бегущую строку на электронном табло.
— Что?! — едва не выронил из рук стакан Том. — Хэй, ты серьезно?
В его голове не укладывалось, как такой свободолюбивый человек может внезапно влюбиться.
И, конечно, это многое объясняло, в частности — поведение Морриса. Тот явно пребывал в панике и творил «невероятную дичь», как выразилась бы родная тетка Тома, будь она жива.
Грин испытал странное чувство удовольствия от мысли, что вот этот сгусток кипучей страсти чувствует к нему нечто такое, что было толком не изведано самим Томом. Ирландец питал к Филиппу глубокую привязанность, но никогда не думал о том, как развивать данные ощущения, ведь любовник и повода-то не давал.
— Фил, это очень неожиданно, — тихо сказал Грин, осторожно дотрагиваясь до руки Морриса. — Ты меня удивил… — тон, которым это было сказано, не отталкивал, что могло бы вселить некоторую надежду.
Филипп стиснул зубы, уставившись на руку Томаса, которая легла на его кисть, касаясь запястья. Кожу обожгло, а в горле опять образовался жесткий ком. Хмыкнув, Филипп качнул головой, перевернул руку ладонь к ладони. Вроде бы, обычное касание, но такое… Интимное. И взволновавшее похлеще их привычного животного секса.
Видя друг друга, они накидывались, как голодные, утопая в страсти, между ними не было особой нежности. Это первое столь чувственное прикосновение, которое оказалось в новинку для Филиппа.
Он молчал, не отвечая на вопрос Тома. А что Моррис мог сказать? Удивительно, что Грин, привыкший к свободной жизни вне обязательств, паче чаяния, вообще не вытолкал взашей. Быть может, это что-то значит?
Но Филипп, неплохо разобравшийся в натуре любовника, понимал, что Томас, даже если у них будут отношения, недолго сможет быть верным. Он любит секс и терпеть не может лишать себя этого удовольствия. И вспыльчивый Фил не знал, как отреагирует, если узнает про измену. Так, как сегодня, наверное.
Но с другой стороны, и самого Филиппа возбуждала одна лишь мысль трахнуть Томаса, которого натягивал какой-нибудь мужик минуту назад. До боли вколачиваться в растянутый зад, тем самым наказывая за измену. А потом надрать этот самый похотливый зад ремнем до красных полос.
Его чувства к Томасу не были похожи на те, карамельно-розовые, нежно-облачные, что витали между Эмилем и Луисом. Его любовь вулканная, сжигающая, эгоистичная и всепоглощающая. То, как любил Филипп, здравомыслящие люди не принимают.
Грин несильно сжал кисть Филиппа и устало потер лоб.
— Давай спать, — предложил он. — Ты ведь останешься? Или, если хочешь сначала перекусить, можно заказать суши или китайской еды, здесь доставка в двух шагах.
— Я не хочу есть, — глухо ответил Филипп, ненавязчиво отнимая свою руку у Томаса и допивая виски одним глотком.
— Тогда спать, — повторил Грин, наблюдая за ним.
Филипп открыл рот, чтобы согласиться, но неожиданная мысль, пришедшая в голову, отрезвила.
Эмиль. Он может выйти на свет.
— Нет, — медленно выдавил из себя мужчина. — Не могу остаться.
Хотел, но не мог. Он скрипнул зубами. Эмиль с ума сойдет, если очнется в одной постели с незнакомцем, не помня, что произошло. И пойдут прахом все старания врача.
— Очень жаль, — вздохнул Том. Он никогда не спрашивал о причинах, поскольку и сам не любил «допросов». — Не пропадай, — эту вольность Грин себе позволил.
Филипп неопределенно пожал плечами и, не попрощавшись, ушел.
Скрывшись за дверью лофта, он прижался к стене, прикрыв глаза.
Его жизнь полное дерьмо.
