Глава 16.
4 января 2020 г., 14:27
— Скажи мне, ты хочешь, чтобы Эмиль узнал о тебе? — Адалрик, вертя ручку, внимательно посмотрел на удобно расположившегося в кресле, напротив стола, Филиппа, пьющего обжигающе горячий кофе из принесенной Нелли кружки.
Майер специально максимально освободил свой график, чтобы как можно больше времени провести с самым интересным и в тоже время сложным пациентом.
Филипп позвонил сам. Он договорился о встрече, но точно не знал, когда у него получится встретиться с Майером, поэтому пообещал, что заранее оповестит, как придет в сознание. Это произошло через неделю.
Встречи с Эмилем продолжались, как и прежде, и юноша ни о чем не подозревал, лишь жаловался на то, что стал слегка сонливым. Адалрик все еще не мог рассказать Джонсу о том, что в его сознании существует Филипп Моррис. Не имел возможности, пока не получит официальное разрешение Филиппа. Это было очень важно, ведь в таком случае лечение пойдет куда продуктивней.
И вот, задумчиво посматривая в окно, за которым постепенно начинало смеркаться, Филипп со всей серьезностью раздумывал, хочет ли он, чтобы Эмиль узнал о нем.
Вообще, Моррису всю жизнь было обидно — Эмиль о нем ни сном, ни духом, а Фил ведь был ему близок, как никто, забирая всю боль, переживания, страхи, испытываемые Джонсом. Но Филипп мог представить, какая реакция возможна у Эмиля, и это слегка угнетало, хоть и не до такой степени, чтобы отказаться от предложения врача.
— Пожалуй, хочу, — с расстановкой, растягивая слова, произнес Моррис. — По крайней мере, этот несчастный парнишка хотя бы узнает, что не был одинок все это время, — отпив глоток кофе, Филипп поморщился от горького вкуса, взглянув на Адалрика. — Что вы предлагаете, док?
Майер с готовностью вытащил из стола старенький диктофон, помахав им в воздухе и, положив вещь на стол, подтолкнул ее в сторону Филиппа, чтобы тот, если он того хотел, проверил, что из себя представляет идея психиатра. Адалрик никогда прежде не имел опыта работы с подобными пациентами, как Эмиль и Филипп, поэтому достаточно долго раздумывал, как и с чего начать. Если Филипп хранил все воспоминания Джонса, то стоило записать их, чтобы обдумать в дальнейшем. Но у Адалрика было слишком много вопросов.
Филипп, догадавшись о замысле психиатра, кивнул, закинув ногу на ногу. Ему невыносимо хотелось курить, и он сам не понимал, что делает у врача вместо того, чтобы сейчас находиться в постели с Томом. Но какое-то чувство долга подталкивало Филиппа. Тем более, Адалрик был ему интересен, и вообще Моррис давно размышлял, что он делает в этом мире и кто он такой. Возможно, Майер мог дать ответ, однако для этого ему стоило рассказать всю историю жизни Эмиля.
— Прежде, чем мы начнем, пожалуйста, скажи, Филипп, — Адалрик потер подбородок. — Как ты относишься к Эмилю?
Филипп хмыкнул. Сложный вопрос.
— Он мне симпатичен, как бы странно это не звучало, но с другой стороны я его искренне ненавижу, — выдал спустя долгую минуту молчания Моррис, прикрыв глаза и растягивая губы в ухмылке. — Он смешон, беззащитен, настоящий лузер. Но в тоже время этот парень — добрый малый, который попал в ужасную жизненную ситуацию.
Адалрик кивнул. Мужчина с удивлением и одновременным удовольствием отметил, что Филипп, как никогда прежде, стал более открытым, спокойный, словно в его жизни случилось нечто, приведшее в равновесие, по крайней мере, во временное. Он больше не бросал колкости, не замыкался, старался быть откровеннее. Но Адалрику все еще не были ясны мотивы, почему Филипп хочет помочь Эмилю, который является полноценным обладателем сознания и тела.
— Филипп, — Майер помедлил, — поясни, пожалуйста, как так получилось, что вы с Эмилем делите одно тело?
Моррис фыркнул, дернул плечом, словно ему неприятно было говорить об этой теме, но отмалчиваться не стал.
— Я называю это «пятном света» или же «стул на сцене», не столь важно, — отмахнулся мужчина. — Дело в том, что когда кто-то из нас завладевает сознанием, то выходит в «свет». Достаточно сложно объяснить, что это значит, док, — Филипп поморщился, постучал пальцами свободной руки по коленке, будто подбирая еще сравнения. — Просто представьте, что вы играете на сцене. И там прожекторы направляются на главного героя, когда подходит момент его монолога, а все остальные: зрители, другие актеры, — погружены во тьму.
— И что в этой тьме? — полюбопытствовал врач, записывая слова Филиппа в свою тетрадь, время от времени поднимая на него глаза.
— Ничего конкретного, — хмыкнул Филипп. — Когда «на сцену» выхожу я, то обычно Эмиль спит. Он ничего не слышит, не видит. Можно сказать, что погружается в оцепенение. А вот когда в сознании Эмиль, то я обычно не сплю. Не могу. Просто дремлю, но все равно понимаю, что происходит в мире, что делает Эмиль, и прочее, — Моррис отмахнулся, снова уставившись в окно, как будто вопрос его вовсе не интересовал, и он отвечал только для того, чтобы ответить.
— А чем обычно ты занимаешься, когда в «свет» выходит Эмиль? — Майер не мог сдержать своей заинтересованности.
— Читаю, — дернул плечами Моррис, хмыкнув. — Знаете, док, мне нравится читать какие-нибудь детективы с уклоном в ужастики, — Филипп кривовато улыбнулся. — Там, в сознании Эмиля, у меня есть собственная библиотека. А еще я часто рисую.
У врача никак не могло уложиться в голове, как это возможно: читать и рисовать, находясь в сознании основной личности. Но Майер, хоть и не мог найти объяснение подобному, однако просматривал такие случаи, когда альтер-личности рассказывали, что также изучали искусство, обучались техническим навыкам или же даже осваивали другие языки, когда не были в «пятне света». Феномен, который невозможно объяснить логически.
— И как происходит этот выход «на сцену»? — Адалрик внимательно уставился на Филиппа.
Моррис вздохнул, нахмурившись. Он сам поражался тому, какое спокойствие его накрыло с самого прихода в себя. Это началось, пожалуй, благодаря тому, что он выяснил все отношения с Томасом. А еще Филипп безумно устал. От всего: от такой жизни, от вечных пропаданий в «тени», от того, что не может полноценно быть с любимым человеком. Ему хотелось выяснить не только, кто он такой, но и, возможно, понять, как избавиться от Эмиля.
— Когда Эмиль испытывает сильные эмоции, но чаще негативные, — разъяснил Филипп, по-прежнему глядя в окно, словно желая что-то в нем увидеть сквозь прозрачную дымку стекла. — Док, — Моррис взглянул на Адалрика задумчиво, непривычно серьезно, — помните, я сказал, что Эмилю нужно умереть? — дождавшись кивка, мужчина продолжил: — Я объясню, почему, так что включайте свою шарманку, — Моррис кивнул на диктофон, лежащий на столе.
Адалрик, кашлянув, безропотно потянулся к старенькому диктофону, нажимая на круглую кнопку на верхней панели. Когда запись пошла, психотерапевт громко и внятно назвал дату и время начала сеанса. Затем взглянул на собеседника.
— Для начала, пожалуйста, представься и расскажи что-то, что знаешь только ты и Эмиль, — попросил Адалрик.
Филипп, отпив из кружки, вдруг хитро прищурился, подавшись вперед, словно нашел что-то занимательное во всем происходящем.
— Что ж, привет, Эмиль, — Моррис усмехнулся, — странно говорить с самим собой, но, к сожалению, ты обладаешь крайне дырявой памятью, поэтому не знаешь обо мне ничего. Меня зовут Филипп Моррис. Мне тридцать лет и я делю с тобой одно тело. Наверняка док попытается до тебя донести суть нашей с тобой проблемки, однако я должен как-то доказать, что мы с тобой связаны, да? Ты ведь потерял память. Х-м-м… О, знаю! — Филипп даже воздел указательный палец вверх. — Я расскажу только то, что знаешь ты, Луис и я!
— Филипп… — предупреждающе произнес Адалрик, качнув головой.
Майер догадался, о чем может начать рассказывать Филипп. О чем-то интимном, важном для Луиса и Эмиля, и было неизвестно, как может отреагировать Джонс на подобное. Моррис, нахмурившись, недовольно посмотрел на мужчину, но, вздохнув, произнес:
— Ладно, отставим тему вашей с Луисом сексуальной жизни, — он проказливо улыбнулся, но сразу стер улыбку, произнеся: — На счет бабули Анны. Уверен, ты никому не рассказывал об этом, но это-то ты точно должен знать. Две вещи: ты крайне редко заходишь в комнату своей строгой бабки, потому что, как-то раз она тебя очень сильно отругала за это, помнишь? А вторая вещь… Вспомни, кофейный столик в гостиной и имя, написанное на столешнице, которое Анна не стерла. Смекаешь? — Филипп как-то по-особенному ухмыльнулся, от чего у Адалрика, видевшего многое и общающегося с разными людьми, мурашки поползли по телу. — Я написал свое имя, когда тебе было двенадцать. Тогда я еще всеми силами хотел, чтобы ты знал, что я рядом с тобой. Но ты не понял, забыл, как, собственно, и обо всем. Так что, парень, приятно познакомиться!
Филипп явно испытывал удовлетворение, выговаривая все, что у него накопилось, так что Адалрик больше не вмешивался в длительный монолог. Врач, сложив руки перед собой, прижав пальцы к подбородку, слушал Морриса, время от времени делая какие-то пометки в ежедневнике, не переставая хмуриться и кусать губу.
— Я даже не знаю, как тебя назвать, Эмиль, — едва слышно выдохнул Филипп, снова уставившись в окно. — Но в тоже время завидую тебе, ведь ты все забыл, не захотел помнить, а вот я — хранилище твоих детских страхов, боли, обиды и всего того, что ты испытал в детстве. Хранилище всего гадкого и противного, — он замолчал, словно обдумывая что-то, затем повернулся к Адалрику: — Док, вы ведь хотели узнать нашу историю? — врач кивнул, и Филипп продолжил: — Возможно, эти воспоминания причинят боль, но я хочу, чтобы ты все вспомнил, Эмиль, — мужчина прикрыл глаза, откинувшись в кресле. — Все началось так давно, но я помню каждый день так ярко… Ты должен восстановить свою память, Эмиль! — неожиданно яростно рыкнул Филипп, стукнув ладонью по подлокотнику кресла. — Это нужно мне, это нужно тебе… Хочу знать, откуда я, хочу понять, кто я… Не помню лишь одного. Мне недоступны только те моменты, пока я не ожил, пока тебе не исполнилось шесть лет, все остальное так поверхностно. Скажи мне, кто я? Все началось очень много лет назад… — Филипп открыл глаза, уставившись на свою руку, сжимающую колено. — Эмиль родился в достаточно благополучной семье. Так казалось на первый взгляд. Семья интеллигентных людей. Мать Эмиля по образованию была учительницей, а отец — инженер одной крупной компании, настоящий трудоголик, который семье уделял минимум внимания и исключительно по графику, расписание которого он всегда записывал в свой маленький блокнотик, что носил в нагрудном кармане. Адалина Джонс и Джозеф Джонс. Они долго не могли зачать ребенка, почти потеряв надежду на хороший исход данного важного для них события. Адалина горстями пила таблетки, а Джозеф исполнял супружеский долг, как бы смешно это не звучало, по своему же расписанию, лишь несколько минут. Сложно ответить, любили ли они друг друга. Скорее, хотели соответствовать нормам общества.
— Расскажешь, какими были по характеру родители Эмиля? — тихо спросил врач.
Филипп медленно кивнул.
— Увы, док, я владею не полной информацией, но надеюсь, что кусков моих воспоминаний и рассказов Анны хватит, чтобы Эмиль восстановил свою память. Так, каковы их характеры… — Моррис почесал подбородок, хмыкнув. — Адалина была зависима от мнения других людей. Как бы вы сказали, истероидная личность с претензией на завышенное мнение о себе и зависимостью от общества. Она пила горстями не только гормональные препараты, мечтая забеременеть, как и ее многочисленные подружки, но также употребляла и психотропные, и снотворные, и какие только могла найти. Должен сказать, у Адалины оказалась весьма бурная молодость. Кажется, она также плотно сидела на каких-то наркотиках, и с трудом закончила обучение на педагога. Но вы не подумайте, док, она не работала по профессии. Пыталась, но уволилась почти сразу, предпочтя большую часть времени находиться дома или гулять с подружками. Инфантильная, эгоистичная. Удивительно, как Джозеф вообще обратил на нее внимание, но это уже другой вопрос. Они познакомились чисто случайно, и Адалина охмурила Джозефа, соблазнив своей красивой внешностью. Кстати, Эмиль удивительным образом похож на свою мать: высокую блондинку с тонкими чертами лица. Разве что серые глаза он унаследовал от отца.
— А что бы ты сказал про отца Эмиля?
— Уже сказал, — хмыкнул Филипп. — Трудоголик, не видящий дальше своего носа. Сын Анны, воспитанный в узких рамках. Поссорился со своей матерью, когда ему было восемнадцать, ушел из дома, и больше с родительницей не общался. Что с мужем Анны, я не знаю, но скорее всего, умер или ушел от этой деспотичной женщины. Джозеф лишь с удовольствием принимал деньги матери, которые та пересылала на его карточку. Так, для лучшей жизни, — Моррис снова ухмыльнулся, отпив глоток уже остывающего кофе. — Джозеф не очень-то любил Адалину, но он не хотел быть отщепенцем в обществе, не похожим на других, потому и женился. Они создавали вокруг себя ауру благополучия, а на самом деле, дома расходились по разным углам, занимаясь своими делами. Обоих это устраивало. Адалина нашла мужчину, который мог обеспечить ее и ее запросы, а Джозеф… Пожалуй, он женился на кукольной внешности, с которой не стыдно выйти в свет. Так вот, для благополучной картины им требовался ребенок, но они долго не могли его зачать. На этой почве дома часто возникали скандалы, ведь возраст не останавливался на цифре двадцати лет, и красота Адалины постепенно начала угасать. Наверное, свою роль сыграли легкие наркотики, которые она принимала когда-то, нарушив гормональный фон и все остальное. Однако вскоре Адалина забеременела, и в семье настала тишь да гладь. До поры до времени…
Адалрик перевел дух, прикрыв глаза. У него сложились примерные образы родителей Эмиля, и от этого становилось не по себе. Филипп же, словно примерзнув к креслу, не двигался, вертя в руках кружку, глядя, словно куда-то внутрь себя, погрузившись в воспоминания.
— Эмиль родился в срок, маленький сероглазый мальчуган. Хоть он и был долгожданным, особого счастья родители не испытали, — Моррис поморщился. — Не знаю, каково было младенчество Эмиля, но сам я вряд ли могу насчитать хотя бы два раза, когда Адалина или Джозеф держали его на руках, передав на воспитание няням, которые менялись так скоро, что запомнить их лица Эмиль вряд ли мог. Женщины вечно чем-то не устраивали Адалину. Она с каждым годом становилась все придирчивей и придирчивей, превращаясь в настоящую склочную бабу. Она с подозрением стала относиться к задержкам мужа на работе, ревнуя его чуть ли не к каждому столбу. После родов Адалина крайне сильно поправилась и никак не могла сбросить вес, поэтому все красивые или хотя бы симпатичные няни надолго не задерживались, потому что Адалина беспокоилась, как бы они не увели ее мужа.
— Ты все знаешь с такими подробностями, — удивленно пробормотал Майер, покачав головой.
— Эмиль многое слышал, хотя его мозг вряд ли мог обработать большинство информации, док, — хмыкнул Филипп. — Так или иначе, эти его «закрытые» участки, — Моррис изобразил в воздухе кавычки, — мне доступны. Тем более, он слышал разговоры от так называемых подружек Адалины, пока ее не было рядом, да и няни сплетничали, перемывая кости хозяйке, думая, что ребенок ничего не понимает. Так вот, — мужчина сделал неопределенный жест, — Адалина, растолстев, стала совсем непривлекательной, и ее отношения с мужем испортились. Более того, она начала переворачивать вверх дном его кабинет, чтобы найти какие-то доказательства, что тот ей изменяет, ей постоянно казалось, что за ней кто-то следит.
Адалрик вскинул брови, начав что-то подозревать, но пока свои мысли не высказывал, однако Филипп, когда посмотрел на него, понял все, потому что подумали они об одном и том же.
— Да, док, — Моррис усмехнулся, — она была больна. То ли это оказалось повреждение мозга после приема наркотиков когда-то, то ли развитие шизофрении. Кажется, так?
— Да, — Адалрик вздохнул, решив вмешаться в монолог Филиппа. — Бред воздействия, отношения, ревности. Я не удивлюсь, если она слышала голоса и разговаривала сама с собой, — Моррис подтвердил догадку, кивнув. — Сейчас уже сложно установить, какое поведение было у матери Эмиля, и какой настоящий диагноз ей можно было установить. Либо органическое повреждение на фоне употребления психотропных, — а по твоим словам она их употребляла, — либо развитие шизофрении, а запустили механизм роды.
— Джозеф заметил изменения в супруге, но направлять ее на лечение в психиатрическую больницу — это навлечь позор на семью, а он тогда уже получил какую-то крупную должность. Он нашел ей психиатра, который назначил лекарства. Разумеется, Адалина их пила нерегулярно. Она все больше и больше времени проводила дома, перестала ухаживать за собой, отстранилась от всего на свете, и на маленького Эмиля едва ли обращала внимание. Время шло, а Адалине становилось все хуже, а Джозеф дома почти не бывал, словно забыв, что у него есть ребенок и жена, нуждающаяся в лечении. Я не могу рассказать, что да как было, док, но Адалина со временем начала отмечать, что Эмиль с каждым годом все больше и больше становился похожим на нее внешне. Что-то перемкнуло в ее мозгах. Она начала кричать на Эмиля, что он украл ее молодость, что он — зловещее предзнаменование, которое пришло в этот мир, чтобы убить ее, поглотить.
— Тогда ты и появился? — глухо спросил Адалрик, у которого начали трястись руки, и он сжал ручку.
— Не сразу, — качнул головой Филипп. — Вы знаете, у Эмиля довольно низкий болевой порог. Он даже пощечину выдержать не способен, настолько ему становится больно. В отличие от меня. Я возник, когда Эмиль умолял, чтобы появился хоть кто-то, способный его спасти. И я пришел в тот момент, как мать, схватив в порыве ярости канцелярский нож, начала полосовать спину мальчика, проводя по коже неглубоко, чтобы сильно не ранить, но оставить следы.
Адалрик шумно втянул воздух в легкие, вскочив с места. Он подошел к окну, сцепив дрожащие руки за спиной. Филипп ни слова больше не произнес. У Адалрика в глазах застыли слезы, стоило ему представить, что психически больная мать могла совершить с ребенком. Филипп же, потерев переносицу, отставил на стол опустевшую кружку.
— Спросите у Эмиля, откуда у него на спине и бедрах шрамы, — хрипло произнес Моррис, стиснув пальцами подлокотники кресла. — Он не помнит, а вот я — да. Адалина систематически била его по закрытым участкам тела, наносила порезы, заставляя сына раздеться догола. Только боль испытывал не Эмиль, а я. Я не мог дать отпор, но мог терпеть, поскольку физическую боль переношу достаточно хорошо. Скрючившись клубочком, я терпел. Помню, как Адалина, глаза которой сверкали какой-то яростью, мне непонятной, почти выплевывая, кричала, что Эмиль будет таким же уродливым, как и она, чтобы он не смел становиться красивым. Но какая-то часть сознания женщины понимала, что нельзя Эмилю показываться избитым перед Джозефом. Она сама заклеивала ему раны и скрывала под мешковатыми одеяниями. Няньки на тот момент уже перестали помогать, будучи уволенными. Адалина угрожала, что убьет сына, если кто-то узнает, если он кому-то расскажет. К счастью, измывалась она не так часто, как ей хотелось бы.
— А Эмиль ведь ходил в школу тогда, разве нет? — ломким голосом пробормотал Адалрик.
— Ходил, но искал любые отмазки, чтобы не показываться без одежды, — пробормотал Филипп, судорожно сглотнув, вспоминая, как сложно ему было придумывать отговорки, дабы учителя не задавали вопросы, отчего ребенок чурается со всеми ходить в школьную душевую после физкультуры. — Постепенно Эмиль начал терять память. Я не хотел, чтобы он помнил болезненные моменты, но не думал, что он начнет забывать абсолютно все, в том числе и меня.
— Вы… Он знал о тебе? — прошептал Адалрик, повернувшись к Филиппу.
— Да, первое время, — дернул плечом Филипп, облизнув пересохшие губы. — Я являлся его выдуманным, как ему казалось, другом, ведь у Эмиля, в силу замкнутого характера, не имелось настоящих друзей. Но так было поначалу, сейчас-то я понимаю, что я на самом деле являюсь живым человеком, — Моррис сощурился, словно ждал каких-то контраргументов от Майера, но их не последовало, ведь переубеждать Филиппа не было никаких возможностей. — А когда Эмилю исполнилось десять лет, в доме Джонсов посреди ночи случился пожар. Адалина и Джозеф погибли, а я спас Эмиля. Вскоре он оказался у социального работника, и Анна забрала Эмиля к себе. Пожар стал последней каплей, после чего мальчишка забыл абсолютно все.
— Почему? — Адалрик вскинул брови.
— Потому что пожар устроила Адалина, а до этого она усыпила своего мужа каким-то снотворным, чтобы тот не помешал. Она и Эмилю хотела дать, но я не стал пить, а она не знала, что сын выплюнул лекарство. К тому времени женщина сошла с ума окончательно, и для меня до сих пор остается секретом, как Джозеф все это время терпел все ее выходки. Вероятно, он жил в собственных иллюзиях, не желая выносить мусор из избы, а приступы агрессии и настоящего психоза у Адалины были не так часты, поэтому он, возможно, надеялся, что все образуется. Вот, почему я сказал, что Эмиль должен был умереть.
— Ты сказал, что «он должен умереть», — поправил Адалрик.
— Он должен пережить все свои воспоминания заново, умереть от них, — поправился Филипп, хмыкнув. — Я хочу, чтобы он вспомнил меня.
— Ты — это вторая личность Эмиля, — тихо ответил Майер, возвращаясь к своему месту. — У Джонса расщепленное сознание, и ты это прекрасно осознаешь, не так ли? Понимаешь ли ты, Филипп, что тебе придется рано или поздно слиться с Эмилем в единую полноценную личность?
— Я просто хочу, чтобы он вспомнил, — настойчиво повторил Филипп, нахмурившись. — Мы с ним абсолютно разные личности, и мне не нравится, что вы говорите, словно мы один человек. Это не так.
— Допустим, — примирительно ответил Адалрик. — Я все равно ничего не смогу сделать, пока вы оба не согласитесь друг с другом, приняв то, что обитаете в одном теле, — врач вздохнул, все еще не отойдя от рассказа Филиппа. — Есть еще несколько вопросов, но, наверное, на них способен ответить только Эмиль, а не ты.
— Я хочу, чтобы он дорассказал то, о чем потом вспомнит, обо мне, — пожал плечами Филипп, достав сотовый Эмиля из кармана и взглянув на часы. — Знаете, док, я ненавижу Эмиля, но мне его и жаль, так что хочу помочь. Но я не согласен, что являюсь всего лишь второй личностью. У меня есть собственные чувства, мысли, таланты, которыми никогда не будет обладать Эмиль. Мы — разные, — упрямо повторил Филипп. — И я не желаю, чтобы вы думали, будто я всего лишь… Пустышка, придуманная мозгом Эмиля. Мне нужно выяснить, кто я. Однако вам придется проделать ювелирную работу.
— Знаю, — вздохнул Адалрик, — спасибо тебе за твой рассказ, Филипп.
Мужчина кивнул. Он встал и молча, не прощаясь, ушел, как и всегда, растворившись в тишине коридора.
***
— Эмиль, ты готов? — спросил Луис, одной рукой держа телефон возле уха, а другой ловко управляя рулем. — Я заеду через пять минут. Эмиль ответил не сразу. Он чувствовал себя ужасно, но нужно было привести себя и пойти на сеанс с доктором Майером. Оторвав зад с дивана, блондин пробормотал: — Мне нужно минут двадцать, — вышло устало и совсем удрученно. — Хорошо, я по пути заеду в кофейню, возьму поесть, — согласился Кронви, но уточнил: — Что-то случилось? Эмиль потер переносицу, забавно поморщившись: — Пожалуй, нет, просто устал, не понятно из-за чего, — юноша направился в ванную, чтобы умыться. — В последнее время ты быстро утомляешься, — встревожился Лу. — Скажи об этом доку, быть может, тебе нужны какие-то витамины, — он подрулил к длинному зданию с чередой разных лавочек и кафе, остановился и выключил зажигание. — Все, я иду купить нам вишневого пирога, как соберешься, выходи. — Хорошо, — выдохнул Эмиль, завершая вызов. Умывшись, Джонс внимательно вгляделся в свое лицо, на котором остались капли воды. Странное предчувствие зудело на подсознании, словно что-то должно было случиться, и Эмиль не знал, как относиться к тому, что его что-то тревожило. То ли это очередной симптом его заболевания, которое, к слову, Адалрик так и не озвучил, то ли что-то еще, не поддающееся описанию. Луис вбежал в кофейню и внимательно оглядел витрину: свежая выпечка так и манила набрать побольше и съесть. Кронви облизнулся. — Два пирога с вишней, пожалуйста, какао и грушевые слойки, — озвучил он свой заказ. Получив снедь и напитки, Луис уложил все на заднее сиденье и поехал встречать Эмиля, который наверняка еще ничего не ел. Обычно они останавливались где-нибудь в кафе или пиццерии по дороге, но на несколько последних сеансов Джонс едва не опаздал, был вялым и ничего толком не успевал. Луис взял себе за правило кормить его прямо в машине. Эмиль вышел сразу, как только Луис подъехал к дому. Закрыв дверь на ключ, парень поспешил сесть на пассажирское сидение, по привычке потянувшись к Луису за поцелуем. Кронви немедленно прильнул к его губам и погладил по щеке, с беспокойством глядя в уставшие глаза: — Ты бледен… Съешь пирога и выпей какао, от тебя одна тень скоро останется, — нежно пожурил он. — Ты слишком беспокоишься, — благодарно вздохнул Эмиль, повернувшись назад. Он достал покупки Луиса, без особого энтузиазма приступая к трапезе. Есть юноша хотел не так сильно, как можно было подумать — то ли дело в странном предчувствии, то ли в том, что проснулся Джонс рано, не так, как обычно. Луис поглядел на него, покачал головой и повез к доктору.
