Aut viam inveniam, aut faciam

      Несколько лет спустя…       Осталось собрать всего несколько коробок, и дело будет завершено.       Эмиль неуверенно застыл перед светлой дверью, слегка смущенно вздохнув. Комнату Анны Джонс он посещал только для того, чтобы навести быструю уборку, не передвигая никаких вещей и не заглядывая внутрь гардероба и туалетного столика. Почему-то многие годы для парня это было морально сложно, словно что-то невидимое останавливало, и Эмиль не пересекал границу того, что ему казалось недозволенным. Может, дело обстояло и в том, что даже при жизни бабуля жутко не любила, когда в ее комнату заходил кто-либо, кроме нее. Даже спустя много лет Эмиль следовал не прописанным нигде правилам.       Но вот, время пришло. Он решился переехать в новый дом к Луису. Нет, не так. Фактически он переехал давно, когда его парень только приобрел собственное жилье, перестав снимать слишком маленькую для двоих квартиру, но вещи все еще хранились в старом доме Джонса, с которым следовало расстаться.       Эмиль по неясным причинам откладывал продажу, но в скором времени осознал, что крайне глупо жить на два места, с учетом того, что его жизнь стала плотно связанной с жизнью Кронви. Покупатели нашлись не сразу, но все-таки объявилась пожилая пара, которая захотела приобрести старенькое, но еще крепкое здание. Все документы оказались оформлены довольно быстро, осталось лишь разобраться с вещами.       Пожевав губу, Эмиль толкнул дверь, заходя внутрь. В комнате пахло деревом и пылью, старостью и неким ощущением безысходности, что совершенно не понравилось Джонсу. Быстрым шагом добравшись до окна, Джонс распахнул створки, впуская свежий весенний ветерок. Сразу стало гораздо светлей.       И Эмиль принялся за уборку, открывая шкафчики, гардероб и перебирая всю мелочевку, что хранила Анна, складывая все вещи в коробки. Осталось достаточно много одежды, которую парень решил отвести в церковь.       Но помимо многочисленных платьев в гардеробе нашлось открытие: вещи Филиппа, которых было мало, но достаточно, чтобы поразить Эмиля. Он ведь даже не замечал, как испаряются деньги из бюджета. На вешалках висели футболки, рваные джинсы ровными стопками лежали на полочках, две-три кожаные куртки чередовались с приталенными пуловерами бабули. Все по цвету, все очень аккуратно сложенное и отглаженное, что явно выдавало в Филиппе человека гипер-аккуратного, по крайней мере, в плане собственных вещей. Все это Эмиль ностальгически решил оставить себе, сложив в отдельную коробку.       Когда все оказалось разобрано, а на это ушло почти два часа, Эмиль обнаружил, что в гардеробе есть какая-то ниша, прикрытая деревянной панелью с небольшим углублением для того, чтобы эту панель можно было сдвинуть. Джонс выявил это случайно и, подцепив крышку, отодвинул ее, обнаруживая книгу в мягком кожаном переплете, чем-то похожую внешне на ту, которую использовал доктор Майер для своих записей. Запыленная, потрепанная, книга легла в руки подозрительно знакомо.       Сдув пыль, Джонс несколько раз провел ладонью по обложке, натыкаясь на странную фразу, выведенную красивым наклонным почерком, словно вырезанную на коже: «Aut viam inveniam, aut faciam». Эмиль неплохо знал латинский благодаря оконченному ВУЗу, так что без проблем перевел:       — «Или найду дорогу, или проложу ее сам», — прошептали губы Джонса, и парень вздрогнул, поняв, кто и почему это мог написать.       Пальцы мелко затряслись, и блондин не сразу нашел в себе силы, чтобы открыть первую страницу, почти пожелтевшую от времени, а когда он это сделал, то долго не мог оторваться от испещренных наклонным почерком страниц, чувствуя, как на глазах выступают слезы.

***

      Адалрик Майер, сладко и совсем не по-врачебному потянувшись, выдохнул, вставая со своего места, чтобы размять уставшую спину. Его взгляд упал на картину, висевшую рядом со входом в кабинет. Он не смог ее спрятать где-нибудь, в глубоких закромах. Слишком сильно запал в душу мужчина, взглядом одинокого волчонка смотрящий прямо в душу.       Не так давно у Майера состоялся разговор с Луисом Кронви, которому он сказал, что больше нет повода волноваться — Эмиль в порядке. Луис обрадовался, но задал весьма неожиданный вопрос:       — Док, а Эмиль будет рисовать так же хорошо, как и Филипп?       — Сомневаюсь, — разочаровал его Адалрик, ответив на вопрос с сомнением. — Это только способность альтер-эго, Эмиль вряд ли научится тому же.       — Но, как же? — изумился Кронви. — Ведь Филипп — часть Эмиля! То есть, сам Эмиль!       — К сожалению, наука так и не смогла найти объяснения этому феномену, — вздохнул доктор. — Почти всегда «вторая личность» умеет что-то такое, чем не владеет основная. И здесь ничего не поделаешь, но талант рисования потерян вместе с Филиппом.       — Жаль, — огорчился Лу. — А я так надеялся…       — И мне жаль, — искренне заверил его доктор. — Но я никогда не говорил, что чудо возможно, и талант Филиппа когда-нибудь проявится у Эмиля, — с улыбкой на губах произнес Майер.       Адалрик с присущей ему проницательностью понимал, что чересчур привязался к двум своим пациентам, находящимся в одном теле, но прошло уже достаточно времени, и он совершенно не помнил, когда видел одного из них.       С первым же, с Эмилем Джонсом, он встречался время от времени, но уже больше не как врач, а как близкий друг. Они обсуждали многие вещи, касающиеся нынешней работы Эмиля, который стал учителем начальных классов, внезапно решив, что с детьми ему будет проще. Хотя в другом амплуа доброго, мягкого и чуткого Эмиля Майер не представлял.       Джонсу первое время было сложно общаться с громкой и веселой ребятней, но Эмиль, обладая удивительным чувством эмпатии, быстро нашел общий язык с подопечными. Майер научил Эмиля справляться со стрессами, поведал о многих способах борьбы с тревогой и переживаниями.       Усевшись обратно в кресло, Майер достал из стола бумаги. Порывшись, он вытащил на свет те самые тестирующие листочки, которые остались у него после первой встречи с Эмилем Джонсом. На самом деле, Адалрик оставил себе на память многие вещи, связанные с двумя удивительными людьми, которые несправедливо оказались в одном теле.       Последний тест Эмиля показал отличные результаты, так что Майер перестал волноваться насчет того, что Эмиль может впасть в депрессию или каким-либо еще образом нарушить свое психическое состояние, которое позволит вернуться Филиппу Моррису.       Тот появлялся за последний год лишь единожды, и то на непродолжительное время, если судить по словам Луиса. К тому же, мужчина молчал большую часть времени, почти не обращая на Кронви внимания. Майер не знал, что может это значить, но Луис сообщил — Филиппу просто было скучно, а выходить в «пятно» он вроде бы не собирался, это получилось чисто случайно.       Зазвонил телефон, и Адалрик, отвечая своему верному и надежному секретарю, которая вдруг сообщила, что к нему пожаловал Эмиль Джонс, удивленно вскинул брови.       — Конечно, пусть проходит, — обрадовался Адалрик, который не видел Эмиля почти две недели в связи с его переездом к Луису.       Когда Джонс появился в кабинете Адалрика, тот не смог не улыбнуться, посмотрев на элегантно, как с иголочки, одетого в светло-серый костюм парня.       — Здравствуй, Эмиль, — проницательный взгляд врача радостно заблестел от удовольствия видеть своего некогда подопечного. — Какими судьбами тебя ко мне занесло? Переезд завершен?       — Здравствуйте, Адалрик, — в ответ улыбнулся Эмиль, формальное общение которого с врачом за последние годы сошло на «нет», что, в общем-то, было неправильно с точки зрения врачебной этики, которую нарушил Майер, но тот, как бы, сам по себе был необычным психотерапевтом. — Да, только вчера последние нюансы были доделаны. А к вам я пришел для того, чтобы отдать кое-что.       Блондин присел в кресло напротив стола врача и, покопавшись в своем кейсе, выудил наружу кожаную книжку в красном переплете. Адалрик еще сильней удивился, когда Джонс эту вещь протянул ему. С интересом взяв книгу, Майер уставился на обложку, без труда переведя надпись на латыни, написанную косым почерком.       — Филипп? — сразу догадался врач, уставившись на Эмиля, который улыбался ему мягко, уверенно, но в его глазах словно застыла непонятная печаль. — Что это, Эмиль?       — Дневник Филиппа, — тихим голосом пояснил Джонс, который явно испытывал гораздо больше эмоций, чем хотел показать. — Я не знал, Адалрик, даже не предполагал, — тональность голоса Эмиля неожиданно снизилась, и речь дрогнула, словно по ней провели смычком, из-за чего звуки исказились. — Оказывается, он вел дневник с того самого момента, как появился. Здесь он описывает все чувства, эмоции, свои действия и мысли. То есть, все, что он испытывал за эти годы. И записи обрываются почти год назад, когда Филипп редко, но еще появлялся. Я решил, что лучше оставить этот дневник вам, — снова мягкая улыбка тронула уголки губ молодого мужчины.       — Почему? — а вот голос Адалрика неожиданно задрожал от бурлящего восторга и от желания сразу приступить к прочтению, ведь любопытство исследователя в нем порой превышало все другие эмоции.       — Помните же, что Филипп не хотел быть забытым? Самый его большой страх — это стать призраком, память о котором истлеет через время. Мне кажется, что вы именно тот человек, который точно никогда не забудет Морриса, — пояснил Эмиль. — Тем более, мне кажется, что для Филиппа было бы важно, чтобы вы, возможно, рассказали нашу историю миру, или, по крайней мере, сделали так, чтобы присутствие Морриса в реальности не было лишено смысла. К тому же, — Джонс помедлил. — Последняя фраза моего альтер-эго явно говорит о его желании.       Эмиль встал с места, посмотрев на наручные часы.       — Извините, Адалрик, мне надо бежать к Луису. У нас сегодня свидание в честь повышения Лу и моего окончательного переезда к нему, — засверкала улыбка на лице Джонса.       — Какая фраза, Эмиль? — придя в себя от шока, спросил Майер.       Джонс замер на месте, в очередной раз улыбнулся добродушной и яркой улыбкой. Из взгляда Джонса пропала грусть, оставив после себя лишь спокойствие и счастье.       — «Ты узнал о моей жизни, так отдай этот дневник тому, кто сохранит обо мне воспоминания», — Эмиль пожевал губу, задумчиво нахмурившись. — Забавно, правда? Думаю, он сказал именно о вас, — мужчина кивнул сам себе. — Ах, да, Адалрик, я начал потихоньку восстанавливать те мелочи жизни, что выпали из моей памяти, когда Филипп выходил в сознание. Но эти моменты такие тусклые, нечеткие, не могу их толком понять, однако, все же, память возрождается быстрей, чем раньше.       — Я рад за тебя, Эмиль, — Майер мягко провел пальцами по обложке, жадно всматриваясь в нее. — Обещаю, что сохраню эту вещь.       — Я знаю, — кивнул Джонс. — Знаю, что сохраните.       И Эмиль ушел, аккуратно захлопнув за собой дверь, а Адалрик с трепетом в сердце принялся за чтение дневника Морриса, почему-то чувствуя, что с Эмилем они увидятся очень нескоро. А если встретятся, то никогда не станут обсуждать жизнь Филиппа, позволив кусочкам текста повиснуть в молчаливом понимании, что Моррис без лишнего обсуждения останется навсегда прохладным ветерком, изменившим их жизни.

***

      Эмиль, открыв глаза, совершенно без страха обнаружил себя на детской площадке, на которой не был уже несколько лет. Но теперь ему открылся другой угол обзора. Он стоял возле железной горки, около которой валялся резиновый мячик. Взяв его в руки, Джонс сделал пару шагов, выходя на саму площадку, замечая Филиппа, сидящего, как он когда-то, на скамейке.       Одетый в обычные темные джинсы и темную футболку, Моррис откинулся спиной назад, наблюдая за проплывающими на небе облакам.       — Красиво, да? — как-то отстраненно раздался его голос, а на губах засверкала немного уставшая и одновременно успокаивающая улыбка, словно он неожиданно получил что-то, о чем давно мечтал.       — Красиво, — согласился Эмиль, подходя ближе и становясь напротив. — Это твое, Филипп.       Моррис вскинул голову, уставившись на протянутый резиновый детский мячик. Мужчина посмотрел на него, затем взглянул на Эмиля, склоняя голову чуть набок. Вышло смешно от того, насколько по-детски удивленным оказался Филипп, явно не ожидавший от Джонса подобного.       — Вспомнил, да? — произнесли губы Морриса, и руки потянулись к детской игрушке, оглаживая ее разноцветные бока. — Когда?       — Недавно, — признался Эмиль, присаживаясь рядом на скамью. — Прости, что на это понадобились годы.       — И все же ты — тупица, Эмиль, — хмыкнул Моррис, неожиданно подаваясь вперед и сжимая в руках мяч. — Долгие годы… Идиот… Непрошибаемый.       — Прости, знаю, — Джонс закрыл глаза, прикусив губу. — Извини. Мне нужно было сразу понять, что ты был создан не просто моим мозгом, а взят прообразом. Когда ты сам это понял?       — Недавно, — передразнил Филипп. — Почти сразу, когда твоя память только-только начала восстанавливаться.       — Поэтому ты был сам не свой, да? — вздохнул Эмиль. — Это произошло много лет назад. То есть, поэтому ты был грустным, когда выходил в «пятно»?       — А как бы ты себя чувствовал, если бы узнал, что оказался всего лишь желаемой копией реально существовавшего когда-то человека?       Эмиль вздохнул.       Филипп Моррис действительно когда-то присутствовал в реальной жизни Эмиля Джонса, выступая в роли настоящего защитника и того, на кого хотелось положиться. В редкие моменты, если Эмиль пораньше освобождался от школьных занятий, он брел на детскую площадку рядом с домом, чтобы не попадаться родителям.       В один из таких разов он и познакомился с мальчишкой на несколько лет старше. Черноволосый мальчуган подошел к Эмилю, когда тот молча глотал слезы обиды, вспоминая, как его родители ругались недавно, а мама в очередной раз больно ударила.       Филипп протянул ему мячик, чтобы поиграть, и в тот момент Эмиль увидел в этом единственном человеке старшего брата, который захотел сблизиться с ним, помочь, ведь Моррис сразу начал активно интересоваться жизнью Джонса, проводить с ним время, на этой самой детской площадке. Он рисовал ему забавные картинки, чем невероятно веселил, поднимал настроение, позволял на мгновения забыть о неурядицах.       Будучи еще маленьким, Эмиль многого не понимал, но от соседей слышал, что семья Филиппа приехала из Канады, что черноволосый мальчишка — не совсем благополучный ребенок, который часто сбегает из дома и влезает в драки с другими пацанами. Однако для Эмиля это становилось неважным. Моррис защищал его, в том числе и от тех, кто задирал Эмиля на детской площадке: тихий малыш не спешил веселиться с другими, и этого не понимали.       Видя, какой Филипп сильный, смелый, отличающийся от других ребят, Эмиль восхищался им, хотел быть похожим на друга. Но в скором времени Джонс все забыл о своей прошлой жизни, только образ Филиппа Морриса сохранился.       К тому моменту сам реальный человек куда-то исчез, быть может уехал, а копия, наделенная чертами защитника, осталась. И приобрела она зачаточные черты характера, которые в Эмиле не успели развиться в силу возраста.       — Мне жаль, — снова произнес Эмиль. — Я не могу вспомнить все досконально, но лишь скажу, что ты отлично мне помогал все это время, Филипп. Спасибо тебе за все.       Моррис хмыкнул, пнув мячик, улетевший далеко вперед. Повисла тишина, которую никто не решался нарушить. Затишье перед бурей, только буря не пришла — Филипп как-то скис, покачал головой:       — Спасибо за дневник и за то, что рассказал обо всем Томасу. Я так и не поблагодарил.       — Это было то, что я хотел сделать ради нас обоих, — пожал плечами Эмиль, покосившись на профиль Морриса. — Ты будешь всегда жить, Филипп. В памяти тех, чьи жизни ты затронул.       — Ты говоришь, как Майер, — хмыкнул мужчина в ответ, неожиданно упруго вставая. — Кстати, волосы по плечи тебе идут значительно больше, рука у Луиса легкая, так умело подстриг.       — Ты прав, — кивнул Эмиль, тихо прошептав: — Спа…       Филипп его прервал. Резко присев перед ним на корточки, Моррис за руки потянул Эмиля на себя. Когда тот склонился, Филипп прижался лбом ко лбу блондина, внимательно всматриваясь в его глаза с такого близкого расстояния. И пусть все эмоции были притуплены, как и всегда это случалось, стоило оказаться на детской площадке, Эмиль ощутил, как его сердце ухнуло куда-то в пятки, а места, которых коснулся Филипп, закололо, словно маленькими иголочками.       — Живи так, чтобы я не пожалел о своем выборе отдать тебе полноценную жизнь. Благодаря тебе я понял, что значит быть настоящим человеком. Не смей все просрать, Джонс, понял? — это звучало бы как угроза, но в голосе Филиппа слышалась лишь невысказанная просьба. — Я защищал тебя, позволил стать тем, кто ты есть сейчас. Не потеряй возможности.       Эмиль, сглотнув ком в горле, кивнул, сжав пальцы Филиппа в своих ладонях, но тот высвободил руки и, подавшись вперед, оставил невесомый поцелуй на лбу Джонса.       — Прощай, глупый мальчишка, — отстранившись, Моррис быстро встал и, развернувшись, пошел с детской площадки в сторону растущих вокруг деревьев.       — Мы… Мы, правда, прощаемся? — голос Эмиля дрогнул.       Но Филипп ничего не ответил. Он лишь поднял вверх руку и помахал ей, следуя теперь уже своему пути, оставшемуся где-то в глубине сознания Эмиля. Блондин, прикрыв глаза, ощутил, как внутри собираются последние пазлы. Все вернулось на круги своя, как и должно было быть с самого начала.       — Прощай, Филипп, — прошептал Эмиль, по щеке которого скользнула прозрачная слеза, и он прикрыл глаза, навсегда расставаясь со своим драгоценным вторым «Я».