Domini lupi

      — Бабушка, он приходит в себя!       Джакомо застонал, понимая, что все еще бредит.       — Помоги-ка мне. — Смутно узнаваемый голос звучал обеспокоенно. — Давай, Джакумино, давай, хороший мой. Хоть глоточек.       В губы мягко ткнулся край чашки. Теплая рука знакомо коснулась лба. Он распахнул глаза.       — Мария?..       — Тише, хороший мой. Молчи. Береги силы.       Он мотнул головой, борясь с тошнотой и накатывающей тьмой.       — Мария, я должен… Какое сейчас число?!       — Праздник Девы Марии Розария. Седьмое октября.       Он обреченно завыл, забился в ее руках, его держали, но он отчаянно вырывался пока не потерял наконец сознание.       ***       — Бабушка…       — Я тут, милая. — На лоб вновь легла крепкая ладонь. — Тише, Джакумино. Что опять удумал…       По вискам покатились слезы. Он чувствовал, как их заботливо отирают.       — Что я наделал. Я не успел… Андреа. Я не успел… Его остановить.       — Ты про церковь в Терни? — голос старой Марии звучал удивленно. — Но ты же все рассказал Марии-младшей, Джакумино. Она сразу все передала Лауро, помнишь его? Тот нашел Рикардо и Андреа, все же свои. Все в порядке, хороший мой. Андреа обещался скоро быть, а Лауро с Рикардо только недавно уехали.       Он заставил себя открыть глаза. Над ним склонились две головы — старая Мария, когда-то уже выходившая его, и… Он видел это лицо там, в горах, когда думал, что умирает. Только принял за Богородицу.       — Мария? Ты?       Мария-младшая фыркнула, сразу становясь похожей на ту забавную девчушку, которую он помнил, рассмеялась.       — Эй! Не смотри на меня так! Не так уж сильно я изменилась!       — Ты стала взрослой…       — Ну так сколько лет прошло! Девочки, знаешь ли, имеют свойство расти.       — Ну все, не шуми, егоза, — одернула Мария-старшая. — Дай человеку отдохнуть.       — Так значит, я… Успел?       — Успел, успел. Говорю же, все хорошо, глупый. Никто не пострадал. Вот, держи. Повезло, что они были с тобою… Они тебя и спасли. Да и всех остальных, пожалуй, тоже.       Мария перекрестилась, вложила в его ладонь истертые четки.       — Откуда?..       — Моя Мария увидела на дороге, у самого края обрыва, удивилась, глянула вниз. Не это бы — в голову бы не пришло, прошла бы мимо. Ты упал, оступился, видимо. Хорошо, попал на выступ. Разбился сильно, но выжил. Мария жутко испугалась, кликнула наших, а сама спустилась к тебе, следила, чтобы ты не скатился в пропасть, если вдруг в себя придешь.       — Так это ее я видел…       — Да меня, меня, — девушка невольно поежилась как от холода, и женщина успокаивающе обняла ее за плечи. — Ты бредил, я так боялась за тебя. Молился, звал кого-то, с кем-то разговаривал, кричал. Но про Андреа и церковь в Терни сразу мне рассказал. А уж дальше Лауро отправился к твоим людям... Так что розарий и правда спас тебя. Хорошо, что он был при тебе.       — Не был, — прошелестел Джакомо. — Он не мой. Я… Не знаю, как он у меня оказался.       — Теперь уж точно твой. Пресвятая Дева — Царица Розария тебя уберегла, — улыбнулась Мария-старшая. — Сегодня ее праздник, Джакумино. Неспроста это.       Он устало смежил веки. Спасла? Его, Люцифера? Или Господь все же сжалился над невинными душами и позволил ему дожить до сей поры, чтобы остановить кровопролитие? Не важно. Главное — он успел. Не страшно и умереть.       ***       Умереть ему не дали. Обе Марии выхаживали предано, словно поставив себе цель вытащить его с того света любой ценой. Он не очень-то им помогал, но они его и не спрашивали, просто умело делали свое дело. И он выжил.       Андреа поначалу дежурил рядом постоянно, потом неохотно позволил себя отослать. Рикардо и прочие навещали, но скоро поняли: Люцифер не хочет их видеть. Может, его товарищи и чувствовали бы себя преданными, если бы речь шла не о Джакомо. Но ему, Люциферу, они слишком верили и не сомневались — у него были причины для такого решения. Объяснился он только с Рикардо, который и взял на себя руководство их людьми.       — Я поклялся, что, если уберегу вас, уберегу Андреа — отойду от дел. Это… не та клятва, которую можно нарушить. Боюсь, за любую попытку последует кара, которая заденет не одного меня.       Рикардо понимал. А главное — видел, что Джакомо просто не в состоянии больше продолжать их общее дело. Искалеченная рука практически не работала, пальцы дрожали. Его нередко скручивали судороги — результат травмы головы. Уверенно управлять лошадью он бы точно не сумел, не говоря уже о том, что с такой координацией к взрывчатке и близко подходить не стоило. Поймав сочувствующий, полный затаенного ужаса взгляд соратника, Монтана невесело усмехнулся, приподнял изувеченную кисть, подтверждая мысли Рикардо.       — Господь сделал все, чтобы Люцифер сдержал данный обет, друг мой.       ***       И все же он шел на поправку. Мучительные приступы случались все реже, головные боли медленно, будто нехотя сходили на нет. Восстановилось зрение, туман перед глазами постепенно рассеивался. Искалеченные руки уже так не дрожали. Он понемногу гулял, заставляя кровь быстрее бежать по венам. И даже иногда помогал обеим Мариям врачевать жителей приветившей его общины.       Деревушка, ютившаяся в солнечной долине недалеко от Терни, была ожидаемо бедной и исконно гостеприимной. Мария-младшая переехала сюда к Абелю — юноше, за которого совсем недавно вышла замуж. Мария-старшая гостила у любимой внучки, и осталась до весны присматривать за Монтаной.       Зима выдалась теплая, добрая. У Джакомо было время окончательно оправиться от ранений и травм, а заодно и свыкнуться с мыслью, что Люцифера больше нет. Даже поправив здоровье, он все равно оставался калекой. Впрочем, сельчане вовсе не считали его беспомощным убогим: уже к весне ему был обязан добрым здравием едва ли не каждый третий, так что все искренне огорчились, когда он, словно стремясь окончательно отрезать от себя прошлое, решил уехать с Марией-старшей.       ***       В знакомое село их отвез все тот же Лауро. У Монтаны были небольшие сбережения, которые он с помощью верного Рикардо передал семье молодых — Марии-младшей, уже к тому времени непраздной, и Абелю. Взамен было решено, что он поселится в старом жилище девушки, оставшемся от ее родителей, по соседству с домом старой Марии.       К его удивлению, горцы его помнили. Молодые парни, смеясь тому, что он их не узнавал, рассказывали, как он обрабатывал их царапины, терпеливо выслушивал горести и угощал сладкой рикоттой еще по детству, пока жил у «бабушки Марии». Он и не подозревал что на земле есть место, где ему, Джакомо, рады, и искренне хотят видеть его — не Люцифера. Для жителей деревни он был просто искусным лекарем, который когда-то был к ним добр.       — У нас же почти никого не бывает, — пояснила старая Мария, заглянув вечером на огонек. — Так что тебя, конечно, запомнили и взрослые, и особенно ребятня. А теперь ты вернулся. Никак не обвыкнешься?       — «Лисицы имеют норы и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову», — прошептал Джакомо, склоняясь к ее рукам.       — «Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих». — Мария мягко пригладила его волосы. — О чем бы ты ни тосковал, сынок, ты здесь не чужой. Дай нам всем и себе заодно шанс. Оставайся. Время лечит любые раны.       Он знал о ранах больше, чем хотелось бы. Едва Николас отучил его от привычки увечить себя, как за дело с энтузиазмом взялись его враги, и он с невеселой иронией отдавал им должное — справились они отлично. В целительную силу времени он не верил — знал по опыту, что с ним это не работает.       И все же он остался.       ***       Из всех соратников наезжал только Рикардо. Тому были причины, да и знали не все, где отошедший от дел Люцифер укрылся от мира — так было безопаснее и ему, и людям, с которыми он делил пищу и кров. Рикардо и сам старел, седел, и чувствовалось, что вскоре настанет время передавать бразды правления молодым волкам, пришедшим на смену им обоим.       — О тебе помнят, — уверял Рикардо Монтану.       — Помнят, что я вас чуть не подвел, а потом бросил?       — Помнят, что ты отвел от нас погоню и смерть, а потом сам вернулся из мертвых, чтобы не дать Андреа загубить душу. Не передергивай, Джако, мы все знаем, как было дело.       Благодарный другу за поддержку, Монтана, тем не менее, стоял на своем.       — Я должен был предвидеть все заранее. Я вел вас, и чуть не завел в ад. Вы верили мне, а я…       — Ты успел все исправить.       — Успел. Но до сих пор вижу в кошмарах то, что мы едва не натворили. Впрочем, мы и натворили достаточно.       — Раскаиваешься?..       — Нет. Мы делали, что должно. Да только теперь-то что говорить.       — Ты все еще мог бы вернуться. Стать наставником для молодых волков. Ты легенда, а твои знания бесценны, Джакомо.       — Я дал обет.       — Я помню. И знаешь… Наверное, я… Ну, не рад, но думаю — может, все не так плохо?       Джакомо удивленно глянул на старого друга.       — О чем ты?       — Я просто подумал — давай посмотрим, что получится у этого папы? Вдруг что путевое выйдет.       Монтана скептически хмыкнул.       — С чего такие мысли? От тебя как-то не ожидал.       — Да я и сам от себя не ожидал. — Рикардо смущенно потер лоб. — Но ведь в целом мы заставили-таки папу переключиться на внутренние проблемы, а от идеи мирового господства перейти к стремлению сеять мир, нет?       — Разве?       — Климент принял примирение с церковью Генриха Наваррского, а это, как ни крути, завершило тридцатилетнюю религиозную войну во Франции. Теперь вот обеспечил заключение мирного договора между Францией и Испанией. Присоединил к Папской области Феррару.       — А еще развязал очередную войну с османами и устроил травлю евреям, — напомнил Джакомо. — Ты правда думаешь, что в церкви что-то изменится? Ну разве что поменяется тот, кого назначат врагом.       — Хорошо, пусть не сейчас. Пусть через много веков, но мне кажется — церковь должна обрести человеческое лицо.       — Не замечал за тобой наивности.       — Ты видел, как все устроено изнутри, не мне с тобой спорить. — Рикардо пожал плечами. — Но ведь был же отец Карди, который помогал нам, были другие священники… Да и ты сам, Джакомо. Ты, бывший кардинал, тоже в итоге выбрал свой народ, сражался на нашей стороне, проливал кровь и был готов погибнуть за нас. Думаешь, все безнадежно?       Джакомо вздохнул.       — Не знаю. Может через много веков. Кто знает. Но пока церковь живет по принципу «око за око», а от нас требует подставлять вторую щеку и не противься злу.       — На то и нужны такие, как мы, Джако. На то и волки, чтобы научить пастыря беречь стадо.       — Я верю, что люди — не стадо, друг мой.       Рикардо грустно кивнул.       — Поэтому ты и был лучшим из нас. Но что, если… Пусть папа и церковь далеки от того, за что мы сражались. Но ведь среди нас всегда были и служители Господа. Так может стоит дать шанс хотя бы… Вере?       Джакомо уставился на него в молчаливом изумлении, не найдя что ответить.       — Просто подумай, хорошо? — улыбнулся Рикардо. — Ты был нашим лидером не потому, что ненавидел Бога, а потому, что любил людей.       ***       Когда его позвали к раненому в соседнее поселение, он не подозревал, что тот окажется священником-доминиканцем. Усмехнувшись про себя иронии ситуации, Джакомо засучил рукава и взялся обрабатывать гноящуюся рану отца Валентина.       — Что ж вы так все запустили, святой отец. Вам бы не тут отлеживаться, а в Терни добраться, к тезке поближе*. Там и лекари умелые, и все необходимые лекарства есть. И ваши братья бы о вас позаботились, — буркнул он недовольно.       — Прости, сын мой, я не готов пока ехать к братьям, — мягко ответил старик.       — Я вам не сын, — отрезал Джакомо, сноровисто вычищая рану и накладывая повязку. — И не гарантирую, что вы поправитесь.       — Все в руках Господа, — улыбнулся тот. — Ничего. Я неплохо пожил на свете.       — Это не случайное ранение, уж я-то разбираюсь. Кто вас так? И за что?       — Не важно, сынок, — священник пожал ему руку. — Благодарю тебя за заботу.       — Не за что, — Джакомо отнял ладонь. — Отдыхайте.       У больного пришлось задержаться на ночь: запущенная рана вызвала жар, и Монтана не смог оставить старика в таком состоянии. Боясь за его жизнь, он стремился не дать тому провалиться в забытье, пока не пройдет опасная лихорадка, тормошил и пытался разговорить. Священник понимал и по мере сил помогал ему.       — Так откуда ваша рана? — спросил Джакомо, меняя повязку — та вновь была в гное и крови.       — От одного безрассудного юноши. Ты спрашивал, почему я сразу не поехал в Терни. Не хотел подставлять его, а заодно и моего воспитанника.       — Воспитанника?       — Да, он терциарий**, мирянин. Его друг был послушником, но сбежал из монастыря, глупый мальчик прятал его, а я случайно обнаружил их тайну. Юный беглец испугался меня и натворил недобрых дел. Пришлось отослать и его, и моего брата покаяния.       — Вы отпустили своего воспитанника и человека, который покушался на вас, а сами скрывали произошедшее, чтобы не подвергать их опасности?       Священник вздохнул. Держался он, несмотря на тяжелое ранение, явно причинявшее сильную боль, на удивление стойко, и вызвал у Монтаны невольное уважение.       — А что мне было делать, сын мой? Сгубить обоих? Кто мы такие, чтобы судить? Бог им судья.       — Вы лжете, — ровно произнес Джакомо. Руки, споро перевязывающие свежеомытую рану, не дрогнули. — Вы легко осуждаете за подобное. Моего друга в свое время за попытку побега из монастыря сожгли.       Отец Валентин замер, пораженный.       — Мне жаль, сын мой. Не мне, грешному, противиться подобным решениям святой церкви, но я скорблю вместе с тобой.       — Я не скорблю, святой отец. Я испытываю презрение, ненависть и гнев. Это разные чувства. И я вам не сын, я уже сказал. Я еретик и отступник, вполне осознанно. А теперь постарайтесь поспать, пока жар отпустил, — так же ровно, безжизненно отозвался Монтана.       Священник молча подчинился, видимо, чувствуя, что лекарь мысленно его проклинает. Джакомо дежурил рядом, временами проваливаясь в короткий беспокойный сон, следя за состоянием раненого: важно было пережить тяжелое ночное время. Он машинально перебирал четки, привычно свисавшие с запястья, с которыми не расставался в память о Рауле, когда поймал на себе взгляд умных старческих глаз.       — Не спрашивайте, — холодно предостерег он.       — Не стану, сынок. Прошу, помолись со мной.       Джакомо горько рассмеялся.       — Издеваетесь?       — Молю о милости. Не отказывай старику. Я могу не дожить до утра, и мне… тяжело. Помоги мне, сынок.       Монтана отвел взгляд, не споря более подсел ближе. Священник благодарно сжал его ладонь.       Слова знакомых с детства молитв вспоминались до боли легко. Бусины розария уютно перекатывались под чуткими пальцами, даря утешение. Будто и не было всех этих казавшихся бесконечно долгими лет отчуждения. Будто между ним и Господом не стояла непреодолимая стена. Он понимал — от прозорливого старика не укроются ни знание латыни, ни тысячи прочих мелочей, по которым братья безошибочно распознают друг друга несмотря ни на что. Но почему-то это не казалось важным. Даже то, что старик мог узнать его, бывшего епископа и кардинала, а после — худшего врага папского престола, Джакомо не заботило. Его рука успокаивающе покоилась на челе засыпающего раненого, словно благословляя страдальца.       ***       Старик выжил: Джакомо не напрасно выхаживал его с угрюмым упорством, добрую неделю практически не отходя от его постели. Сначала спал жар, затем, умело вычищая инфицированную рану, он добился того, что края наконец стали затягиваться. Он и сам бы не объяснил, почему ему, когда-то прозванному Люцифером за непримиримость к клиру, вдруг стало важно вытащить с того света этого священника. Быть может, история отца Валентина и тех, ради кого он пострадал, вновь всколыхнула светлые и одновременно горестные воспоминания об их с Раулем наивной дружбе. Так или иначе, своего он добился: священник уверенно шел на поправку.       Через десять дней стало понятно, что Монтана может спокойно уезжать восвояси.       — Берегите себя, святой отец, и старайтесь больше не напарываться на чужое оружие, — беззлобно ухмыльнулся он, прощаясь.       — Храни тебя Господь, сынок, — отозвался отец Валентин.       — Не вздумайте, — предупредил Джакомо, перехватив привычно поднятую для благословления руку.       Старик печально вздохнул.       — Я желаю тебе блага от чистого сердца, Джакомо. Прошу, найди в своей душе силы для прощения. Ты нужен Господу.       Монтана отпустил отца Валентина. Оскалился. Едкая желчь подкатила к горлу, перебила дыхание.       — Я нужен Ему? Разве по вашей доктрине не Он нужен мне? Да только я не ищу Его.       — Ты помнишь не хуже меня, сынок. Иисус говорил: «Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии».       — Я не каюсь и не нуждаюсь в покаянии, — резко ответил Джакомо.       — Этого я от тебя и не жду, сын мой. Но пусть ты не ищешь Его — Он ищет тебя. Пусть ты разуверился — но Он в тебя верит. Просто… дай Богу шанс, Джакомо.       Монтана прикрыл глаза рукой. Что это? Те же слова в разных вариациях преследовали его вновь и вновь. Он невольно сжал в кулаке розарий.       — Чего вы хотите, святой отец?       — Позволь благословить тебя, сынок.       Джакомо молча кивнул, не открывая глаз.       В теплой тишине слова молитвы прошелестели едва слышно — не разобрать. Ему не было нужды вслушиваться. Он помнил их наизусть.       * Монтана имеет в виду святого Валентина Интерамнского, покровителя города Терни. Позже легенды свяжут его имя с тем самым святым Валентином, защитником любви, чей день памяти — 14 февраля — и сегодня вызывает немало споров и недовольств среди любителей «традиций» и «скреп».       ** Терциарий или брат покаяния — мирянин, член Третьих орденов, существующих при некоторых католических монашеских орденах, среди которых и доминиканцы. Третьи ордена предназначены для людей, желающих принять на себя обеты и жить в соответствии с духовностью данного ордена, но не покидать мир. Третьими ордена зовутся, потому что первой считается мужская ветвь ордена, второй — женская.