Толстая тетрадь

Декабрь добрался до середины — до премьеры «Тетради» оставался всего лишь месяц. Руководство, недолго думая, решило приурочить ее к последним дням новогодних каникул, тем самым обеспечив их новому детищу полный зал внимательных глаз. Каждый в театре изо всех сил старался внести вклад в общее дело.Костюмерша Елена Павловна все так же бегала в мыле, жалуясь на нехватку рук: нужны были помощники, а отдел кадров по-прежнему кормил ее завтраками. Пашка Воля и Димка Поз тоже старались: носились по всему театру, как угорелые, размахивая руками и горланя развеселые песенки. Матвиенко обещал, что постановка новогоднего мюзикла с их участием «точно бомбанет». Актеры из «Толстой тетради» не отставали от «музыкантов». Умница Оксана, вживаясь в роль сумасшедшей нимфоманки, пряталась в темных закулисьях, бормотала строчки, раскачиваясь на стуле, и по-маньячьи сверкала глазами на каждого проходящего мимо. Величавая Елизавета Васильевна, наоборот, репетировала так, чтобы всем было видно, а главное, слышно. Что-то постоянно гремело, падало, пело, кричало и разбивалось. Для Арсения этот творческий бедлам был, как глоток кислорода после заплыва в глубину. Все было ново, все цвело и пахло розами. Будто и не было восьми лет опыта на московских сценах. Опыта полезного, но уже не сколь яркого, когда в тридцатый раз играешь героя-любовника в «Анне Карениной». Тут же другое дело! Тут, тут и только тут, его профессионализм как актера мог выйти на новый уровень. Вдобавок, его внутренний хаос получил неожиданную подпитку в виде переписки с зеленоглазым Антоном. После того первого предложения о «репетиции на дому» они обменялись еще парочкой фоток и шуток с «перчинкой», и их плотно затянуло в чат обо всем и ни о чем. Личные истории вперемешку с идиотскими фото, откровенное ребячество и сообщения за полночь. Причем перчинка и не думала никуда исчезать и вплывала в диалогах там, где ее ждали меньше всего, покалывая все сильнее. Арсения нелегко рассмешить и еще труднее привлечь его внимание. Но только не Антону. В переписке «забавная мордашка» оказался куда более расслабленным, чем в реальной жизни. В переписке с ним было... так легко. Будто бы за профилем в соцсетях скрывался кто-то другой: счастливее, проще, свободнее от предрассудков. Увы, все это было лишь в виртуальности, которая не распространялась дальше экранов их смартфонов. В реальности выходило так, что Антон принадлежал к порядку, а Арсений – к его стихийной противоположности. Последний хотел открывать новые миры и взрывать планеты, первый – четко обозначить свои границы. Поэтому беглое «привет» перед началом репетиции и равнодушное «пока» по завершению. Скалли и Малдер, близкие контакты тридцать третьей степени. У Шастуна и правда были причины для переживаний. Лечение матери начало выходить за пределы его финансовых возможностей. Но променять частную специализированную клинику на унылую государственную больницу? Для него это было равнозначно поражению. Все, мама, дальше как-нибудь. Точнее, никак. Оставалась еще опция продать квартиру, которую Антон до сих пор не рассматривал всерьез. Глупо, но он надеялся, что когда-нибудь мама еще вернется, и тогда ей было бы приятно снова перебрать их старые книги, приготовить его любимый пирог в светлой кухне, полить грустные цветы, которым так не хватало заботливых рук. Номера риелторов были загуглены и сохранены в телефонной книжке. Ну а пока Шастун продолжал пахать за десятерых, надеясь, что прибегать к крайней мере все же не придется. Прежний темп жизни пришлось пересмотреть: вычеркнуть из него личное время, пожертвовать тренировками в спортзале и гулянками в клубах. Приходилось раз за разом отказывать старым друзьям и знакомым, чья реакция очень быстро поменялась от удивления до раздражения и злости. Единственным развлечением, которому он не смог сказать «нет», оказалась, как ни странно, ежевечерняя переписка с Арсением. Вваливаясь домой за полночь, уставший и голодный, он каждый раз находил новое сообщение. Рекомендации к покупкам, музыку, пожелания спокойной ночи или фотки самого Арса. Из дома, из театра, из бара... С девушками, с парнями, с домашним питомцем (у Арса был кот!), селфи... Интересно, почему Арсений считал, что ему понравится все эта цветастая фигня, которая никому другому не сдалась? Но нравилась же. Нравилась, заставляя каждый раз искренне, по-детски улыбаться. Нравилась своей почти-интимностью, простотой, так отличной от привычного арсова снобизма. Нравилась просто так. Сегодня Антона ждала ссылка на какой-то онлайн-магазин с косметикой. Арсений Супер корректор от мешков под глазами. Увлажняет, питает, матирует. Бери сейчас, пока скидка. *ржущий смайлик* Шастун хмыкнул себе под нос. Намек понят. Поставив чайник и расстелив постель, парень принялся набирать короткий ответ, зная, что помешанный на соцсетях и мессенджерах коллега прочитает его мгновенно. На себе испробовал? И точно, наш неспящий тут как тут. Бдит, хотя на дворе уже час ночи. Арсений А то. Очень рекомендую:) Мой топ чойс. Будешь выглядеть, как будто спал не четыре часа, а все восемь! Антон АйРекомменд по тебе плачет, Сеня. Ты б лучше там карьеру строил. А так — у меня аллергия на сон. Арсений: Можно Арс, Тоша. А у меня аллергия на измученного тебя. Знаешь такое выражение «краше в гроб кладут»? *смайлик с черепом* Антон Заткнись и иди спать, Попов. Арсений Никогда! Как день?:) Прочитав вопрос, парень попытался спрятать улыбку в кулак: застать его за этим занятием было некому, а вот перед самим собой было странно неловко. Да, по заведенной уже традиции Арс всегда спрашивал, как прошел его день. Получал скупой, но забавный ответ. Затем интересовался, все ли у Антона в порядке. Тогда Антон закрывал переписку и отправлялся спать, чтобы на утро проснуться неизменно разбитым и с темными кругами под глазами. *** Люди в театре начинали задавать вопросы, но он пока держался. Особенно выделялся Поз, который поминутно предлагал занять ему денег или рассказать директору Матвиенко о его щекотливой семейной ситуации. Упертому другу пришлось объяснить на пальцах, почему это невозможно. Шастун не мог навязывать другим свои проблемы, перекидывать груз ответственности на чужих людей, как маленький мальчик. Он справится. Перед ним был достаточно простой выбор: сосредоточиться на роли в театре, смирившись с тем, что маме уже не помочь, или много работать, пытаясь скопить побольше денег и дать им с мамой шанс. Кажется, ответ был очевиден, но только не для Димки. Ну а пока Антон был близок к званию мастера по придумыванию оправданий за свой убитый внешний вид и отмазок для своих вечных опозданий. В сто, нет, в тысячу раз хуже Позова был Арс. Он явно решил нарушить их собственные «правила бойцовского клуба»: перевести переписку из виртуала в реал и вклиниться-таки в его личную жизнь. Ярко-синие глаза и темные вихры волос мелькали везде, куда бы Шаст ни шел – как будто их было и так недостаточно в его мыслях. Попова становилось все труднее избегать. И, к своему ужасу, Антон понимал, что у него оставалось все меньше желания делать это. А что? Ведь его рассудок (вместе со сном) уже благополучно собрал чемоданчики и уехал на каникулы куда-то в далекую страну. В долбаный изумрудный город. Так почему бы ему не поступить так же? Коварный Арс-таки подкараулил его через пару дней. Антон громко ахнул, с перепугу роняя тяжелый реквизит себе на ноги. Никак не ожидал быть ослепленным космическими глазами в темном коридоре на пути в блок декораций. Негромкое: – Привет, Антон. Снова мурашки по спине, как тогда. Не от касаний, а от звука его голоса. От простого, мать его, голоса.... Плохо, Антон, совсем плохо. Арс говорил этаким теплым бархатистым полушепотом, который мигом будил больное шастуновское воображение и переводил указательные стрелки в другом направлении. – Не хочешь рассказать, в чем дело? Сука Попов, какая же ты сука. Вот не таким же голосом ты говоришь на сцене. Не ТАКИМ голосом флиртуешь с актрисами в баре после работы... За что же ему, Антону, так жестко прилетает, что и заслониться не успеешь? – Много работы, – отрезал Шастун, наклоняясь и подбирая рассыпавшиеся кастрюли и сковородки. Они сейчас его союзники: своим звоном помогают отвлечь внимание коллеги от безумного стука его собственного сердца о грудную клетку. – Конечно, – непривычно мягко согласился брюнет, присаживаясь на корточки рядом и помогая собрать утварь. – У всех много. Я хотел спросить, как дела у тебя. Я имею в виду, что ты всегда можешь рассчитывать на меня, если тебе захочется поговорить. Знаешь, я ведь не только болтать умею, но еще и слушать. – Я не... – Антон приоткрыл рот и чуть снова не выпустил из рук чугунную сковороду: яркий, но, казалось бы, поверхностный Арс сейчас звучал так искренне, словно они были близко знакомы тысячу лет, а не по недолгой переписке в соцсетях и непродолжительной работе над ролями. Совсем как нормальный человек. Будто бы и правда... ему было не все равно. – Я же чувствую, что у тебя какие-то неприятности. Поделись со мной, пожалуйста. Не отделывайся фактами, которые мне и так прекрасно известны. Или... или рано или поздно я и сам узнаю твою историю. И уж тогда ты от меня так просто не отделаешься. Антон пораженно посмотрел Арсению прямо в глаза. А это мысль. Отделаться от него – это же все, чего он хотел. Отделаться от чересчур смелых, прилипчивых мыслей – совершенно никчемных мыслей. Например о том, что внимательно изучающие глаза напротив не какие-нибудь, а непременно лазурно-синие. С сапфировыми, блядь, крапинками! Правда хотел. От мыслей о том, что, когда он улыбался, эту улыбку хотелось взять и забрать с собой, чтобы любоваться ею дома. Антон набрал полную грудь, словно боясь, что он взорвется, если вдохнет еще раз того самого воздуха, который они сейчас делили пополам. Как нельзя кстати пришлась строчка из «Толстой тетради», которую он и процитировал, стараясь не допустить дрожи в голосе: – «Слова, обозначающие чувство, очень расплывчаты; лучше избегать их употребления и придерживаться описания предметов, людей и себя, то есть точно описывать факты». Арс понимающе хмыкнул. Встал с корточек, развернулся и просто ушел. Да, сказано пафосно. Но Шастун с облегчением отметил, что партнер не выглядел особенно растроенным, и попытался порадоваться за себя. До Арсения просто дошло, что он провалился в роли личного психолога и что Антон не собирается изливать перед ним душу, и упорхнул искать себе новое развлечение. Или новую жертву, которой он может вскружить голову/задолбать/испить ее крови – выберете нужный вариант. А для Антона все рано или поздно уложится само. Он должен был в это верить. Спектакль пройдет. Он заработает много денег. Поможет маме, рассчитается с долгами. Бросит пить и курить. Начнет высыпаться. Возможно – ну а что тут такого? – ответит на висящее непрочитанным признание одной из самых симпатичных его поклонниц. И тогда все будет в порядке. *** В общем, стало еще хуже. С Арсением уж точно. Естественно, переписке пришел конец, как и их «худому миру». Попов и раньше отыгрывался на нем, но всегда был готов прикрыть антоновы опоздания, оправдать перед Стасом неуверенную игру и невыученный текст. Теперь же, словно растеряв все терпение, он начал жестко доминировать на сцене и сам мог сделать замечание. Антон мог только разъяренно смотреть в ответ, но молчал, понимая, что коллега имеет полное право сердиться. Ровно как и все остальные актеры из «Тетради», которые качали головами и раздраженно цокали языками. Даже так, решение держаться от Арса подальше было не напрасным. Он смог сосредоточиться на самом важном. Закрыл кое-какие финансовые дыры: оплатил клинику на месяц вперед, все текущие счета и вернул кое-кого из старых корпоративных клиентов. И все равно Шаст бы многое отдал, чтобы не краснеть за себя в театре и не подводить ребят. Вот только отдавать было уже почти нечего. Его внутренний ресурс был почти исчерпан, а он сам был как сухая губка, из которой выжали всю воду, до последней капли. *** – Антоха, телефон звонит, возьми уже по-хорошему, – протягивал трубку Позов. Они с Димой торчали в душной гримерке вдвоем, как самые заправские опоздуны. Димка уже полчаса разглядывал свою плотную фигуру в зеркале, и так и так пытаясь замаскировать наметившееся брюшко. А Антон неуверенно мазал корректором под глазами, надеясь скрыть синяки – те совсем обжились на его лице и стали уже какого-то темно-лилового цвета. Корректор тот самый, «топ чойс». Оказалось, и правда супер, и правда маскирует. Жаль, что Арс не успел порекомендовать ему какое-нибудь топ-средство от мигрени. А еще от странной апатии и тяжести на сердце, которая стала побочным эффектом их последнего разговора. Шаст принял трубку из рук друга, и, слегка морщась от прострелов в голове, выдохнул: – Да? Ожидая, когда Антон закончит говорить, Позов пристроился в дверном проеме, с ленивым любопытством ковыряясь в телефоне. В какой-то момент, перестав слышать звуки разговора, он оторвался от экрана, желая поторопить друга на выход. И поперхнулся. Высокая, худощавая фигура все так же бездвижно сидела на стуле. Телефон зажат в руках до хруста. Голова откинута назад. Взгляд устремлен в потолок. Тени и песочный полумрак разыграли перед Димой целое представление: казалось, что в комнате застыла мраморная статуя, изваяние какого-то инопланетного мастера. Если бы не одно «но». По лицу у статуи не могут течь слезы. – Антоха?.. Глаза закрылись, но слезы потекли по щекам еще обильнее. – Антоха! Что случилось?!! – в ужасе закричал Позов, кидаясь к Антону и хватаясь за его подрагивающие плечи. Его мир только что сделал тройное сальто назад. Антон – плачет. Его неунывающий приятель Антон Шастун – в отчаянии. – Тош, ты только слово скажи! Что такое? Чем я могу помочь? – Н-ничем. Тут н-ничем не поможешь. И жалкий мокрый всхлип. – Одно. Слово. Если это из-за Арса, мы с Пашкой с ним поговорим. Или вмажем, если надо. Что этот гад тебе сделал? – Н-нет, Димас, успокойся, – Антон сквозь слезы силился улыбнуться, что отдалось Позову еще большей болью. – Н-никому вмазывать не надо. Звонили из клиники. Состоянии мамы ухудшилось, сейчас она в постели и... Парень чуть отстранился от Димы, вытирая мокрое лицо рукавом. Дрожащими руками нырнул в карман за сигаретами. Позов, конечно, не стал говорить, что курение в помещении запрещено, а лишь помог Антону зажечь сигарету – у того пальцы тряслись как у припадочного. – ... и они сказали, что это м-может быть начало... начало конца... – затяжка и новый всхлип. – Что нужно срочно ехать туда. Быть готовым ко всему... Позов слушал, чуть сильнее сжав худое плечо. – Я поеду... сейчас же... Прикроешь меня? «Да, да, Тош, не вопрос. Конечно прикрою» – в волнении пробормотал Димка. Придвинул второй стул поближе, уселся на него, продолжая поглаживать плечо парня и давая ему время придти в себя. А у самого сердце разрывалось от боли. От осознания того, что все, что он может сейчас сделать для Антона – это «прикрыть» перед начальством. – Арс... – внезапно произнес парень, и Позов нахмурился. Вот как. Все-таки он. Залез-таки, пробрался Антохе под кожу. – Арс сказал, что моя игра с-сегодня... была отвратительной. И Стас тоже... и он пра... прав, – речь Антона стовилась все менее разборчивой. – Так б-больше не могу... – бледные губы сильно затряслись, и он беззвучно заплакал, уронив голову в ладони. – Н-ничего у меня не вых... Кррр-р-ра! Конец фразы заглушил звук распахнувшейся двери. Черт. Они совсем забыли, что в театре не одни и гримерка – комната общая. Позов быстро развернулся, стараясь заслонить собой Антона. Не дай бог кто увидит его в таком состоянии, да еще и с сигаретой. На пороге стоял Арсений. И, не отрываясь, смотрел прямо за его спину. Увидел или нет? – Выйди! – не церемонясь, рявкнул Поз. Еще Попова им тут не хватало для полного счастья! Брюнет тут же убрался из гримерки. Грубо. Но ничего, Арсений не сахарный. Не сахарный, и, сволочь эдакая, себе на уме, потому что через секунду треклятая дверь вновь отлетела в сторону. Позов приготовился занять боевую стойку, защищая друга, но сильная гибкая фигура вихрем пролетела перед ним, хватая Антона за руку и дергая на себя. – Эй, я же сказал... – Диме не дали договорить. Вернувшийся Арсений отрывисто бросил «Прости, Поз» и потащил безвольного Антона за собой, мертвой хваткой сжимая его запястье. Тот не сопротивлялся. Только неясно, сквозь пелену непросохших слез, видел, как сужается коридор и сочный рисунок обоев сменяется на серо-белую плитку, а тепло от батарей – на очередной сквозняк. Мужской туалет на втором этаже, направо от раздевалки, вяло отметил про себя Шастун. «Почему я здесь? Чего еще ему от меня надо?» – насущную мысль прервал громкий хлопок двери и резкий толчок в грудь. В следующую секунду Антон обнаружил себя припечатанным к стенке. – Ну, и что это было? Может, наконец, просветишь меня, а, Тош? Премьера через месяц, а ведущий актер все никак не может подобрать сопли с колен и сыграть свою, сука, первую в жизни главную роль. Кончай играть в молчанку. Выкладывай. Голос Арсения вибрирует от плохо скрываемого бешенства. Руки с силой сжимают запястье Антона, так, что коллекция любимых браслетов нещадно впивается в кожу. А глаза – глаза умоляют ответить. – Арс, отпусти. Я не собираюсь перед тобой оправдываться, – хотел отчеканить Антон, но с губ сорвался лишь шепот. А чего еще ожидать? Он – стоит здесь. Нос к носу с Арсением. Дыхание Арса обжигает щеки и шею, а холод плитки – спину. Он жалкий, испуганный. С размазанными по лицу слезами, провонявший сигаретным дымом. Влюбленный как последний баран, потерявшийся в собственной жизни. По всем фронтам он – между двух огней, что ни выбери – везде проигрыш. И все равно – не поддаваться давлению! Антон хотел было вырваться, но заметил, что Попов смотрит куда-то вниз. Точнее, на его запястье. Широко распахнутыми глазами. На тонкое правое запястье, все браслеты на котором развязались или сбились в сторону, обнажая кожу под ними. Заметил. Их обоих словно словно окатило холодной водой с ног до головы. Сказать, что Антон был в ужасе – не сказать ничего. Арсений тоже. Но уже от увиденного. Кожу его партнера по сцене испещряли грубые шрамы разной длины и толщины. Они начинались у запястья, не достигая середины предплечья, но чуть-чуть заходили на тыльную сторону руки. Господи боже. Как он их сразу не увидел? Ах, да. Браслеты. Теперь понятно, зачем ему столько. Попов медленно поднял глаза. Его черты исказились – смесь потрясения и злости – и Антон прочитал в них: не поверит. – Это не то, что ты думаешь, – успел выпалить парень, прежде чем его жестко тряханули, да так, что он неслабо приложился головой о стену. – Ты, – встрях! – По моему, это именно то, о чем я думаю! – встрях! – Ты.. да ты больной на всю голову, Шастун!!! – Нет, послушай... – Заткнись и сам послушай. Ты – ходячий труп. Пьешь и куришь, как сапожник, забываешь текст, играешь ужасно, ревешь в гримерке. Еще и режешь себя!!! Очнись! – Арсений окончательно сорвался на крик. – Тебе не пятнадцать лет! Господи! – Это не твое дело. – Может быть, – брюнет дышал тяжело, как после быстрого бега. – Я уж точно не собираюсь с тобой больше няньчиться. Только заметь: в театре очередь из желающих заменить тебя на эту роль. –Ты такой отзывчивый, прямо мать Тереза, – огрызнулся Антон, автоматически защищаясь. Он начал понемногу приходить в себя от недавней эмоциональной вспышки в гримерке и от вида взбешенного Арсения. Он не тряпка. То, что было – то было. Последний раз он плакал в классе эдак в седьмом. А судя по вечно жизнерадостному Арсению, последний раз он так орал на кого-то примерно в том же возрасте. Обоим было неловко. Так подумал Антон. Арс же решил добить его окончательно. – И ещё я думаю: ты сидишь на какой-то наркоте, я прав? Выпалив обвинение, Попов отступил на пару шагов назад. Красивое лицо, несмотря ни на что - вот и все мысли в продырявленной тобой голове. Из ран хлещет кровь, а ты, Арс, ты притягиваешь, как и раньше. Ты провоцируешь. Ты бесишь. Как же тяжело тебя ненавидеть. Неподъемно тяжело. – Дай пройти, – бросил Антон, грубо толкнув Арсения плечом на пути к выходу. И, вложив в голос как можно больше отвращения: – Браслет потом отдашь. Не понимая, мужчина поглядел вниз. В плотно сжатом кулаке оказалась случайно слетевшая с руки кожаная безделушка.