Стокгольмский синдром (В роке только девушки-3)

Когда холодная ночь подходит к концу, Сон вновь освобождает вас, Нежно поднимает тяжелые веки, И, если то угодно Богу, мы увидимся снова. Schlaf ein

Почему-то Тильда совершенно не испытывала боязни или тревоги, садясь рядом с Петтерой в автобус — он должен был отвезти их к дому шведки. Да, женщины по-прежнему не очень хорошо понимали друг друга и проклинали языковой барьер, но взгляды, которыми они обменивались, замолкая, были красноречивее слов. Тильда всё ещё стеснялась смотреть Петтере в глаза — ей казалось, что шведка прекрасно отличает ложь от правды и знает истинную причину внезапного отъезда Кристины. Лоренц ревновала — это могла понять даже Тильда, никогда не отличавшаяся проницательностью. Но если Кристину она знала почти как саму себя и могла объяснить её поступки, то о мнении Петтеры на этот счёт Тильде оставалось только гадать. К счастью, шведка оставалась настроенной вполне добродушно, и Тильда всеми способами старалась увести разговор в другую сторону, чтобы Петтера не подумала о ней в дурном ключе. Тильде не хотелось терять дружбу, начавшуюся так хорошо — и понимая, как мало они знакомы, женщина надеялась, что эти приятельские отношения перерастут в нечто большее и приятное. Петтере, похоже, хотелось того же самого — потому она и пригласила Тильду к себе домой. «Шаг весьма опрометчивый», — подумала Тильда, едва не начав считать шведку немного странной. — У нас не принято знакомиться на улице, — вдруг изрекла Петтера, рассеянно ведя тонким пальцем по запотевшему стеклу автобуса. — Только на учёбе, работе или в специальных клубах. — Для меня вы сделали исключение? — Добродушно откликнулась Тильда, замечая, какой острый оказался у Петтеры нос, если смотреть на неё в профиль. Всё же, если присмотреться, фрёкен Тэгтгрен была если не красивой, то интересной — один взгляд её круглых пронзительных глаз перекрывал впечатление от хриплого голоса и тонких губ. — Да, — просто ответила она, вычерчивая ногтем тонкую линию, и безразлично вымолвила: — Мы скоро приедем. Разговор увял. Петтера обернулась к окну, и Тильда с неловким чувством смотрела на длинный хвост каштановых волос, жалея, что не может их погладить. — Знаете, — нерешительно начала она и замялась, не зная, как правильно сказать "русалка", — когда я была в Копенгагене, то видела там скульптуру девушки с рыбьим хвостом. Мне кажется, вы на неё очень похожи. Петтера хихикнула: — На русалочку? Но у меня нет рыбьего хвоста! Тильда замялась, не представляя, как доказать это сходство, и вдруг её осенило — Петтера действительно похожа на рыбку. На маленькую пучеглазую пиранью. Но озвучить это было бы очень странным комплиментом. Хотя, если вспомнить содержание песен Pain, Петтера бы не обиделась. А вообще, Тильда действительно не понимала, как можно так запросто с кем-то знакомиться, невзирая на то, что другому человеку подходить к кому-то в баре показалось бы диким. «Наверное, Петтера неспроста выручила нас, — думала Тильда, наблюдая за насупившейся женщиной. — Я не сомневаюсь, что Петтера настолько добрый человек и помогла бы нам, даже если бы мы оказались простыми туристами. Но будь мы туристами, Петтера не стала бы нас так обхаживать и тем более приглашать к себе домой. Скорее всего, она искренне восхищается Rammstein и хочет понравиться мне, чтобы на всякий случай заручиться моей поддержкой. Если она хочет прославиться с моей помощью, то это даже хорошо. Я могла бы уговорить Петтеру создать со мной группу. Она кажется мне подходящим человеком. Но я бы хотела, чтобы со мной дружили не только ради выгоды». Пока Тильда перебирала все возможные варианты причин для их знакомства, жалея, что нельзя заглянуть Петтере в голову, автобус остановился у нового дома. Похоже, шведка жила на окраине города — сразу за кварталом возвышались колючие верхушки сосен. — Я одиноко живу, — произнесла Петтера, когда они направились к одному из домов. — Мама предлагала мне жить у неё, чтобы я ни в чем не нуждалась, но я люблю одиночество. — Да и простор для творчества тоже хочется иметь, — согласилась Тильда. — Нет, я в том смысле, — Петтера смущённо опустила голову, — у меня дома не прибрано, я же не знала, что приглашу такую почётную гостью. — Не переживайте, — сдержанно взмахнула рукой Тильда. — Кристина, например, жила в самом настоящем свинарнике и даже не смущалась приглашать туда журналистов. — Свинарник, — задумчиво повторила Петтера, — я бы хотела завести свинку. Маленького такого мини-пига, чтобы ходить с ним гулять. — Вместо собаки? — Удивилась Тильда. — Вы эпатажны. — Есть такое, — с улыбкой согласилась Петтера, доставая ключ. — Но я просто люблю свинок. Она произнесла это тоном человека, который никогда не был в деревне и кур-овец, привычных Тильде, считал экзотическими животными. Петтера и выглядела, как настоящая горожанка, несмотря на то, что выросла в городе, окружённом буйным морем и неприступными скалами. Тильда могла бы рассказать ей, какие свиньи на самом деле, но боялась показать себя деревенщиной. Женщина и так слишком долго старалась изжить последствия того времени, когда она, как героиня сказки о короле-Дроздобороде, царапала себе пальцы ивовыми прутьями. Увидев прихожую в квартире Петтеры, Тильда поняла, что никогда не смогла бы назвать эту скромную обитель жилищем сатаниста. Скорее, здесь жил одинокий человек, который не слишком заботился о красоте интерьера и не стремился к уюту. Похоже, мебель покупали первую попавшуюся в IKEA — такое всё было серое и прямоугольное. Петтера повесила пиджак и с наслаждением распустила волосы — они широкими волнами разлились по её острым плечам. Женщина прищурилась, массируя голову таким очаровательным жестом, что Тильда засмотрелась на неё. И далеко не сразу обратила внимание на портрет хозяйки дома, украшавший сероватую стену прихожей. — Это фанат нарисовал, — поймав направление взгляда Тильды, гордо произнесла Петтера. — Правда, красиво? Тильда рассеянно кивнула, думая, что портрет, написанный в экспрессивной манере, похожей на Фрэнсиса Бэкона, никак не может быть красивым. Женщина смотрела и видела искаженные пропорции на фоне напряжённого сочетания серого и красного. Портрет был написан масляными красками, на большом полотне, и мог бы занимать почётное место в музее современного искусства — но Тильда причисляла себя к сторонникам академизма. Портрет показался ей уродливым и жутким, несмотря на то, что можно было узнать длинные волосы и томно опущенные тяжёлые веки Петтеры, которая, одетая в чёрное, сидела на красном диване. — Вас слушают одни таланты, — улыбнулась Тильда, отворачиваясь от жуткой картины. «Я бы не хотела, чтобы меня нарисовали таким образом», — подумала Линдеманн, вспоминая простые рисунки, которые дарили ей фанаты. Среди поклонников Rammstein тоже было много достойных художников. Но Тильде подумалось, что Петтеру должен был рисовать не безызвестный живописец, а Эдвард Мунк, прославивший мрачные фьорды соседней страны пейзажами, в которых Тильда всегда видела эротический подтекст. Было во внешности Петтеры что-то такое, отчего наедине с природой она казалась неотъемлемой частью пейзажа. Если Тильда считала себя каменной, то Петтера казалась ей обломком дерева, брошенным бурей на диком пляже. Но больше всего шведка была похожа на вампира с картины Мунка — так же развевались её длинные волосы и так же жадно Петтера впитывала взглядом чужую энергию. Может, она действительно была вампиршей — только они умеют так смотреть. Тем временем "вампирша" гулко протопала на кухню и принялась ворочать ледяные глыбы в морозильной камере. Тильда неловко переминалась у порога, не решаясь заходить, пока Петтера не предложила: — Давай посидим в спальне. И, словно извиняясь, широким жестом обвела маленькую кухню. Тёмное помещение казалось слишком тесным для такой деятельной натуры. Тильда послушно кивнула, но не решилась уходить, наблюдая за Петтерой. Шведка не суетилась, как это часто бывает, когда принимают гостей — наоборот, она перебирала содержимое холодильника спокойно и рассудительно. Вообще, Петтера производила впечатление человека уравновешенного, но в то же время переполненного неудержимой кипучей энергией — она плескалась в выразительном взгляде и резких контурах подвижного тела. Судя по фигуре Петтеры, холодильник всегда пустовал — Тильда не удивилась, когда шведка извлекла из холодной глубины пластиковый контейнер и воскликнула: — О, у меня есть мамины тефтельки! — Мама всегда переживает, что я буду голодная, — объяснила она на непонимающий взгляд Тильды и поставила тефтели в микроволновку, — но я лучше умру от голода, чем что-то приготовлю. Было в этих словах что-то от подростка, который пытается самоутвердиться за счёт отрицания всего на свете. Но женщины, приближающиеся к полувековому рубежу жизни, часто чувствуют себя лет на тридцать — а тридцатилетние часто думают как подростки. Тильда подумала, что в глубине души Петтера похожа на пятнадцатилетнюю девочку — вела она себя так же непринуждённо и словно не знала, что значит стесняться незнакомого человека. Спальня оказалась ещё более скромной, чем кухня, и больше походила на гостиничный номер. Неуместной потугой на стиль в скудном интерьере выглядела икеевская гардина с моряком, который протягивал руки к девушке — оба персонажа были нарисованы так примитивно, что становилось жутко. Девушка горько плакала — слезы крупными каплями текли по белой ткани, обращаясь в плескающееся у ног моряка море. Разбросанная по кровати одежда придавала комнате обитаемый вид, но эта квартира больше походила на жилище холостяка, но никак не красивой и довольно молодой женщины. — Любишь чёрный цвет? — Спросила Тильда, жестом прося разрешения отодвинуть черную толстовку. Эта толстовка была на Петтере вчера. — Ага, — вошедшая в комнату Петтера кивнула и сгребла одежду в кучу, освобождая место и для себя, и села рядом с Тильдой. Шведка осталась в брюках и футболке, и Тильда наконец увидела её руки. По тонким рукам, от плеч до самых кистей, полз густой узор из цветов и листьев — но цветы были нереальные, почти психоделических очертаний, как будто их рисовал сумасшедший художник. — Можно посмотреть? — Вырвалось у Тильды, пока Петтера поправляла волосы, словно давая Тильде полюбоваться своими руками. Шведка вздохнула — видно, слишком часто слышала эту просьбу от окружающих, но доверчиво протянула Тильде руку. Женщина осторожно взяла Петтеру за тоненькое запястье — на взгляд казалось, будто оно может расколоться в её руках, как тончайший фарфор. Но хрупкость оказалась обманчива — под бледной кожей скрывались тугие подвижные мышцы. Когда Тильда держала руку Петтеры, то видела, что мускулы шевелятся под узорчатой кожей, как змеи. Линдеманн ни за что бы не подумала, что Петтера такая сильная. На первый взгляд она казалась даже ещё более хрупкой, чем Кристина, несмотря на просторную одежду. Но локти и выступающие лопатки у Кристины и Петтеры казались одинаково острыми. — Наверное, сильная боль была? — Деликатно спросила Тильда, отпуская руку, слегка царапнувшую её острыми коготками. — Можно было бы и сильнее, — буркнула Петтера и на всякий случай пояснила, — я люблю боль. — У меня одна подруга с татуировкой, — Тильда вспомнила некрасивый якорь, набитый у Кристины на плече, и покраснела. — Мне бы тоже хотелось иметь тату. Но в Rammstein это нельзя, — грустно вздохнув, заключила она. — Ты могла бы создать группу, где могла бы делать всё, что хочешь, — внезапно изрекла Петтера, стрельнув в Тильду острыми глазами. — Разукрасить себя цветами, кораблями или выступать на сцене в пижаме. Тильда ошарашенно взглянула на неё. Стало так тихо, что гул микроволновой печи на кухне казался угрожающим рокотом полицейского вертолёта. Линдеманн казалось невероятным, что Петтера смогла угадать мысль, о которой она сама старалась как можно дольше не думать и считала почти дикой. А шведка невозмутимо наблюдала за сменой чувств на смятенном лице Тильды, словно пыталась прочитать её мысли. Это получалось у Петтеры с лёгкостью провидца. — Я об этом думала, — с тяжёлым сердцем призналась Тильда, не в силах терпеть этот взгляд, и выдохнула, застенчиво сцепляя руки в замок. — А почему не создаёшь? — Спросила Петтера, почти не шевеля губами. У неё был чувственный рот с тонкими, резко очерченными губами, которые шведка то сжимала в ниточку, то выдвигала, будто собираясь поцеловать воздух. По сравнению с неподвижными глазами рот казался отдельным живым существом. — Ну... — Тильда растерянно взмахнула руками, не разводя локтей. — У другой моей подруги есть группа... — А вы хуже, чем эта подруга? — Недоверчиво склонила голову Петтера. — Нет, но я боюсь, что если создам группу, то это повредит моей репутации, — окончательно смутилась Тильда, боясь, что Петтера не поняла её. Шведка недоверчиво взглянула на неё исподлобья и резко бросила: — У меня две группы, и я не могу сказать, что из-за них обо мне плохо отзываются. — Но моя подруга... — Тильда смущённо зашевелила пальцами, про себя ругая Emigrate Ульрики. Петтера не дала ей договорить, сердито отбрасывая назад волосы: — Вас беспокоит мнение общества? Мнение фанатов? Вы боитесь, что эта группа может получиться хуже, чем Rammstein? — Да, — Тильда так растерялась, что произнесла это по-немецки. Но Петтера поняла её. — Но ты можешь попробовать, — она поднялась, услышав с кухни писк микроволновки, и из коридора добавила: — Можно записать один альбом и бросить, если тебе не понравится. Тильда вздохнула, уставившись на паркетный пол под ногами. Мысль была предложена вполне здравая, да и попытка создать группу не была бы пыткой. Вот только осуществлять эту идею казалось Тильде невыносимо хлопотным и муторным. Одно дело — мечтать о группе и про себя напевать песни, которые никогда не обретут жизни, а другое — искать продюсеров, музыкантов, снимать студию и организовывать концерты. Для Тильды, которая лично никогда не занималась подобными вопросами, это представлялось адом. Она согласилась бы создать группу, если всеми этими непонятными делами занимался кто-то более шустрый и ответственный. Тильда не отдавала себе отчёта в том, что Петтера кажется ей именно таким человеком. Линдеманн считала так даже не из-за двух групп, которые, как она слышала, были у фрёкен Тэгтгрен — нет, просто Петтера представлялась ей обладающей всеми нужными качествами. Человек, который смог завести знакомство с двумя совершенно незнакомыми людьми, толком не зная английского, несомненно, смог бы найти общий язык не только со студией звукозаписи, но и дирекцией какого-нибудь стадиона. Тем временем в коридоре вновь послышались гулкие шаги — несмотря на худобу, походка у Петтеры была очень грузная. И на диван она опустилась так же тяжело, с размаху, чуть не разбросав тефтели из контейнера. В другой руке она зажимала две вилки. — Осторожнее, — Тильда с опаской воззрилась на маленькие парные котлетки в контейнере. Аромат от них шёл умопомрачительный. Линдеманн боязливо отвела в сторону кончики волос Петтеры, которые чуть не запачкались в соусе. — Спасибо, — Петтера тряхнула головой, отбрасывая волосы назад, и, наколов на вилку тефтельку, предложила Тильде. Та отрицательно качнула головой, наблюдая, как шведка пожимает плечами и забрасывает в рот шарик жареного фарша. — Насчёт группы, — вспомнила Петтера, — если ты её не создашь, а будешь только мечтать, то потом очень пожалеешь. Я на себе это проверила. — Ты советуешь мне последовать примеру моей подруги? — Нерешительно уточнила Тильда. — Я бы создала группу, будь на твоём месте, — Петтера упрямо взглянула на неё и продолжила есть, энергично двигая узкими челюстями. Тильда растерянно развела руками, не сразу решившись озвучить свои опасения: — Но у меня на примете нет знакомых музыкантов. Мне не с кем будет писать музыку. И я не хочу создавать большую группу. — Никто не обязывает тебя создавать банду из шести человек, как Rammstein. Ты можешь петь песни под гитару, одна. — Предложила Петтера, но, увидев, как недовольно скуксилась Тильда, сказала: — Я бы могла помочь тебе. Я умею играть на ударных, синтезаторе и гитаре. И могу написать музыку. А музыкантов можно нанять. — Ты очень добрая, Петтера, — смущённо констатировала Тильда, на что шведка усмехнулась и махнула вилкой: — Я не добрая. Просто предлагаю варианты. — Но мне правда хотелось создать группу именно с тобой, — созналась Тильда, боясь смотреть ей в глаза. — Почему? — Поинтересовалась Петтера, разламывая тефтельку на маленькие кусочки. «Мне надоело петь в Rammstein. Надоело спорить с шестью курицами. Надоело быть предметом культа», — хотела произнести Тильда, но отделалась нейтральным: — Я хотела попробовать новое звучание. Другой стиль, может быть. А у тебя хорошая музыка. — Ну да, — недоверчиво осклабилась Петтера, — только если мы создадим группу, не заставляй меня там петь. Мои хриплые вопли будут звучать слишком старомодно. А у тебя красивый голос. Он есть. — Я брала уроки у оперной певицы, — вспомнила Тильда факт, откуда-то известный многим её фанатам. Петтера в почтительной гримасе поджала нижнюю губу и вновь принялась орудовать вилкой. А Тильда прибавила: — Но если я решусь создать группу, то могу рассчитывать на твою помощь? — Конечно. Pain как раз взяли перерыв, но мне скучно без творчества, — Петтера плюхнулась на спину, отчего матрас заскрипел и прогнулся. Эта непосредственность совершенно очаровала Тильду. — А Rammstein отыграли тур, — протянула Тильда, глядя на парочку с гардины. — Можем начать хоть сейчас, — отозвалась Петтера, шкрябая вилкой по дну контейнера. — Неизвестно, когда у нас будет свободное время и увидимся ли мы ещё. — Но ведь мы ещё ничего не придумали, — Тильда вяло опустила широкие плечи. — Даже названия нет, — вздохнула она и оглянулась на Петтеру. Та сосредоточенно жевала, что-то обдумывая. Длинные пряди каштановых волос нимбом расползлись по светло-зелёному пледу. — Чтобы придумать название, нам нужно знать, о чём ты будешь петь, — изрекла она и ожидающе взглянула на Тильду. Линдеманн не сразу решилась ответить — всё же, она долго носила это в себе и считала мечту о группе слишком личной, чтобы доверять её почти незнакомому человеку. — Я бы хотела что-то маленькое, — уклончиво произнесла она. — Без спецэффектов на сцене, без помпезных костюмов и указаний на проблемы человечества. Группой, где я могла делиться чем-то личным, близким именно мне. Фетишами, восхищением перед природой или своими переживаниями. Даже если это никому не интересно. — Тогда я предлагаю назвать группу по имени кого-то из нас, — изрекла Петтера, внимательно выслушав Тильду. — Если ты хочешь что-то маленькое. — Но точно не «Тэгтгрен», — нервно рассмеялась Тильда. — Это никто не сможет выговорить. — «Линдгрен»? — Приподняла брови шведка. — Потому что нас двое. — Тогда первый альбом придётся назвать «Карлсон, который живёт на крыше», — идея была смешная, но Тильда покачала головой. Петтера резко села на кровати и вцепилась в волосы, крепко задумавшись. Когда она хмурилась, на узкой переносице намечалась глубокая складка. — Тогда давай назовём группу «Линдеманн», — решительно произнесла Петтера, оглядываясь на Тильду. Она удивилась, но дала шведке продолжить. — Твоя фамилия благозвучнее, — пустилась объяснять Петтера. — И гораздо известнее, чем моя. С таким названием нам не составит труда занять первое место в чартах. — Первое место, — повторила Тильда по-немецки и в панике перешла на английский, — но я хотела реализоваться, а не получать премии! — Посмотрим, — Петтера беззастенчиво положила руку ей на плечо. — Может, мы ничего не напишем, может, напишем. Но я в любом случае не против работать с тобой. У тебя хороший голос... — Ты замечательный композитор, — подхватила Тильда, заставляя польщённую Петтеру покраснеть. — Вместе у нас получится что-то классное. Вопрос только, когда нам это всё делать, — внезапно Тильда вернулась в реальность и увяла. — Мы живём в разных странах, у нас свои группы, которые требуют внимания. Семьи, в конце концов. Мы можем совсем погрязнуть в повседневных делах и забыть, что хотели сделать. — Я не дам тебе забыть, — Петтера хитро сощурила глаза. Несмотря на готичную внешность, она оказалась самой настоящей оптимисткой. — И живём мы не так далеко, чтобы расстояние было помехой. Есть электронная связь, нам даже встречаться не надо, чтобы всё обсудить. — Но мне завтра всё равно уезжать, — осадила её Тильда. — И Кристина... Я нехорошо с ней поступила. Надо было вернуть её, — произнесла она уже про себя, не замечая, как кивает Петтера. — Я могу проводить тебя до гостиницы, — предложила она, в недоумении разводя руками. Тильда догадывалась, что Петтере нет никакого дела до сбежавшей Кристины, и отказалась. — На какой автобус мне сесть? — Спросила она, когда вместе с Петтерой вышла из мрачной прихожей. Шведка, резко помрачневшая после упоминания Кристины, холодно рассказала, как и что, но, усаживая Тильду в автобус, спросила: — Можно будет проводить тебя завтра на пристань? Тильда не смогла отказать. Отстранённо глядя на проносящиеся за стенами автобуса незнакомые улицы, Тильда пыталась думать о будущей группе, но мыслями невольно возвращалась к Кристине. Несомненно, позволять ей в одиночестве и расстроенных чувствах бродить по городу одной было самым настоящим предательством. Но Тильда чувствовала, что пока они с Петтерой обсуждали будущее сотрудничество, Кристина успела пересечь границу. Она всегда отличалась крутым и независимым нравом — с возрастом это только усугублялось. Но Тильда ничего не могла поделать — рыбка с серебряной чешуёй уже ускользнула из её рук и сейчас, наверное, плыла по свинцовым волнам. А в дороге Кристину могли подстерегать какие угодно опасности. Чтобы не сделать ей ещё хуже, следовало и самой уезжать отсюда как можно скорее. Пусть даже и не хотелось из-за приятной компании в лице Петтеры. «Другое дело, если бы она была тихой и покорной, — принялась мечтать Тильда, выходя из автобуса. — Такой бы она нравилась мне. И всё было бы хорошо». — Но больше всего ты нравишься мне с кляпом во рту, — сама того не ожидая, напела Тильда простую мелодию и тут же забыла её. Надо было спросить в гостинице расписание парома, чтобы немедля разыскать беглянку. «Может быть, она и не уехала никуда, — попыталась утешить себя Тильда. — Просто решила меня напугать. Чтобы я о ней не забывала. Сидит сейчас, наверное, в номере, и ждёт меня». Она даже улыбнулась, но, подойдя к стойке рецепшена, натянула привычное холодное выражение и спросила: — Фрау Лоренц не возвращалась? — Фрау Лоренц забрала свой чемодан и оставила ключ. — Так же безразлично отозвался парень в форме. — Полагаю, она уехала. «Вот тебе и заграничные поездки. И взаимная подстраховка, чёрт бы её побрал», — Тильда со злобой оглянулась на уборщика, который пылесосил синий ковер в коридоре между уходящих в темноту номеров. Мужчина в футболке грязного цвета поспешно опустил глаза и с усиленным рвением продолжил убираться. Тильда ненавидела злиться. В такие минуты она становилась сама не похожа и, ещё больше страдая, старалась как можно скорее изжить это состояние. Лекарств от психоаналитика у неё не осталось. Зато в номере имелся небольшой бар, к которому Тильда до сего дня не имела возможности приложиться. Не раздеваясь, она откупорила первую попавшуюся бутылочку, и сморщилась, почувствовав на языке смолистый вкус виски. «Слишком много женщин, Слишком мало времени И недостаточно виски», — вспомнила Тильда песню Петтеры в баре и почувствовала, как стало ещё хуже. Раз лекарств нет, надо перебить отчаяние чем-то другим, гораздо более действенным. Тильде снова было гадко и тяжело от самой себя. Она снова уходила вглубь себя, и то, что женщина видела внутри себя, её ужасало. «У меня куча детских травм, — в очередной раз принялась она растравлять себя, — я знаю, что меня ненавидят и домогаются. Я ненавижу свой пол и своё тело, но не могу никак их изменить, потому что от этого зависит моя репутация. Мои интересы никогда не примут в обществе. Да, я боюсь людей, не могу без паники выйти на улицу, я не могу жить в социуме, у меня приступы агрессии и уныния, которые отравляют жизнь мне и окружающим. И самое худшее — я никогда не буду нормальным человеком. Всё это ужасно. Кошмар, как плохо». — Почему мне так плохо? — Закричала Тильда, отбрасывая бутылку. — Почему?! Она сделала крупный глоток и зарыдала, забывшись. Среди обрывков мыслей и пьяных слёз мелькнуло женское лицо с пронзительными карими глазами, очень милое и знакомое, но Тильде оно показалось лишь призраком. Она беспокоилась о Кристине — и, как это часто бывало в минуты вызванной алкоголем откровенности, потянулась к телефону, готовая просить прощения и признаваться в любви. Кристина взяла трубку не сразу — слушая гудки, Тильда успела ополовинить бутылочку. Голова стала тяжёлой и горячей, а стоило женщине неуверенно произнести "привет", как изо рта вырвалось облачко с запахом смолы и спирта. — Одумалась? — Холодно спросила Кристина, и не дав ответить, продолжила, — вот только поздно, я уже на пароме. Ты меня не догонишь, если хочешь раскаяться. — Я боялась, что ты потеряешься, — срывающимся голосом попыталась оправдаться Тильда и всхлипнула, вытирая глаза. — Как видишь, я жива и завтра приплыву в Гамбург, — судя по шуму на заднем плане, Кристина разговаривала с ней в баре. — Дай угадаю, ты напилась? У тебя язык заплетается, я слышу. Позвони мне, когда протрезвеешь, — холодно распорядилась она и повесила трубку, но Тильда ещё долго слушала протяжные гудки, приканчивая виски. Наконец, она отложила телефон. Переползла на кровать, где они до этого спали вместе, и забылась тяжёлым сном. Когда Тильда проснулась, в полоске света, лившейся между задернутыми гардинами, ей почудилось нечто неправильное. Женщина вспомнила, что сегодня ей уезжать — и, морщась от пронзительного белого света, подошла к окну. И наконец поняла, почему утро так смущает её. Сегодня Стокгольм утопал в солнце — белое и холодное, оно проникало в каждый угол, высушивая всякую память о ветре и дожде. Тильда даже подумала, что никогда не видела такого чистого голубого неба. В лазоревой высоте не было видно ни одного облачка — солнце неподвижным раскалённым шаром висело в воздухе, равнодушно переливаясь. Если прищуриться, лучи удлинялись, приобретая радужную окраску. Такое солнце Тильда видела лишь на картинах Мунка — он умел писать солнце так, что глаза начинали слезиться. Тильда задернула гардины и отвернулась — белая сверкающая середина солнца её ослепила. Может быть, и у себя на родине она видела небесное светило в таком же великолепии, но не находила времени обратить внимание. Раньше Тильде было некогда любоваться природой. Это получилось только сейчас, когда она наконец осталась одна. «Хотя нет, не одна, — вспомнила Тильда, неторопливо одеваясь. — Ведь есть Петтера». Петтера и была тем лицом, что привиделось ей вчера в пьяном бреду, но сейчас Тильда ничего не помнила, механически собирая чемодан. Голова болела невыносимо, и от взгляда на солнце женщине казалось, что ей наступит конец. — Просыпаться не хочу я, а потом весь день дремлю, — рассеянно пробормотала Тильда что-то, похожее на стихи. — Сама советуясь с собой, дни проживаю чередой. Хорошо получается, надо записать. Интересно, почему с похмелья мне приходят на ум подобные вещи? Когда-нибудь я насобираю таких стихов на целый сборник и назову его... Мда, проблемы у меня с названиями. Она поспешно записала ни откуда взявшиеся строчки и решительно написала вверху листа: «Почему я так поздно встаю». Эти стихи было бы не стыдно показать Петтере, хотя Тильда сомневалась, что шведка разбирается в поэзии. Петтера оказалась легка на помине — ожидая Тильду, она сидела на скамейке возле входа в гостиницу. Холодный резкий ветер, к которому привычны жители приморских городов, трепал её длинные волосы, завязанные в два смешных хвостика. — Мило выглядишь, — произнесла Тильда вместо приветствия и отметила, что впервые видит женщину солидных лет с такой причёской, которая бы больше подошла маленькой девочке. Но тут же поймала себя на мысли, что с двумя хвостиками Петтера даже близко не выглядит глупо или смешно. — Спасибо, — шведка сморщилась, когда порыв холодного ветра хлестнул её по лицу. — Если взрослая женщина может носить один хвост, то почему нельзя носить два? — Логично, — согласилась Тильда. Ветер немного освежил голову, но разговаривать было всё ещё немного больно. Женщина решила отмолчаться, и Петтера, явно хотевшая что-то сказать, поняла значение плотно сомкнутых губ и повела Тильду к пристани. На паром они не опаздывали. Искоса наблюдая за Петтерой, Тильда заметила, что та опять оделась во всё чёрное, как будто в её гардеробе не нашлось ничего цветного. Облик Петтеры в этом костюме казался мрачным и трагическим — Тильде подумалось, что они должны поладить, если похожи не только внешне, но и в манере одеваться. — Ты не передумала насчёт группы? — Вдруг спросила Петтера, взглядом выхватывая в просвете между домов на горизонте кусочек моря. — Я помню. — На самом деле Тильда только в эту минуту вспомнила о вчерашнем разговоре. — Жалко, мы не можем прямо сейчас начать работать над музыкой. — Я могу поискать музыкантов, пока ты будешь в Германии, — великодушно предложила Петтера. — А я попробую написать слова для песен. У меня как раз появится много времени. — Живи мы рядом, это было бы куда проще, — мечтательно вздохнула Петтера. — И если мы говорили на одном языке, — подхватила Тильда и понурилась. Шведка с жалостью взглянула на неё и призналась: — Знаешь, я ведь всегда хотела выучить немецкий. Но в школе мы проходили английский в качестве иностранного языка, а потом просто не находилось времени. — Я бы тебя научила. — Попыталась приободрить её Тильда. — Только давай запишем первый альбом на английском, иначе ты ничего не поймёшь. — Окей. Но ты же поёшь на немецком, и, наверное, будет трудно писать стихи на незнакомом языке? — Как-нибудь разберусь, — беспечно улыбнулась Тильда. — Но вместе нам было бы проще. — К сожалению, пока мы не можем позволить себе творить вместе. — Петтера остановилась, тоскующим взглядом окидывая раскинувшееся за пристанью море. Здесь свирепо свистел ветер, и отражение солнца дрожало в волнующейся воде. — Я буду скучать, — тихо произнесла Тильда, глядя на собиравшуюся у парома толпу и почувствовала, как защипало в глазах. Она не хотела уезжать. — У меня есть Инстаграм, пиши, если что придумаешь, — хмуро отозвалась Петтера и ревниво взглянула на паром, отбиравший у неё Тильду. — Хорошо, — наобум пообещала та, хотя никогда не пользовалась социальными сетями, и ободряюще произнесла: — Я приеду. Петтера хмуро взглянула на неё из-под бровей, и Тильда, прежде чем спешить на паром, решила обнять её. Со своими хвостиками шведка казалась грустной маленькой девочкой, которую так и хотелось пожалеть. Почувствовав на спине тяжёлые руки, Петтера попыталась отпихнуться, но вовсе не потому, что ей было неприятно. Просто никогда её никто не обнимал так осторожно. — Пока, — выдохнула Тильда и неохотно отпустила её. — Прощай, — Петтера забыла, как это будет по-английски, но Тильда поняла её. Больше оставаться рядом они не могли — паром надрывно гудел, угрожая, что вот-вот уедет. Тильда попятилась, с виноватым видом махая рукой — Петтера осталась неподвижной и молча смотрела, как Линдеманн пробивается на палубу между остальными пассажирами. Когда Тильда в последний раз обернулась, провожая взглядом отдаляющийся берег, Петтера показалась ей бронзовой Русалочкой, которая в порту Копенгагена тоскует, сидя на холодном камне, и днём и ночью ожидает принца, ради которого лишилась голоса.