Стокгольмский синдром (В роке только девушки-3)

Мне жизнь претит И даже твоя рожа, Жена претит, Её любовник тоже. Не выношу, что не терплю, И жизнь не выношу свою... Praise Abort

Сидя в каюте и глядя на море в круглый глаз иллюминатора, Тильда не могла перестать вспоминать Петтеру и чувствовала поднимающуюся из глубины сердца тоску по ней. Женщина догадывалась — никто из её знакомых в Германии не сможет оказаться настолько терпеливым, чтобы выслушать мечты Тильды о группе. Другого человека, кроме Петтеры, женщина не представляла в роли того, кто смог бы помочь ей с новым проектом. Внезапно она вспомнила Зорана, который с готовностью принимал самые сумасшедшие идеи и отличался невероятно бурной фантазией. Он точно не был бы против нового проекта Тильды. Но прежде нужно было придти к Кристине и попросить прощения за то, в чём Тильда не была виновата. Лоренц была очень мнительной, и если бы Тильда не искупила свою вину, то никогда бы не дала прощения и продолжила бы считать, что в Швеции Линдеманн изменила ей. Да, жить с ней было тяжело, и в Гамбурге Тильда сошла на сушу с тяжёлым сердцем — ей предстояло тяжёлое объяснение, а подходящих слов не находилось. В тоске ожидая поезда до Берлина, Линдеманн вспомнила про Инстаграм, о котором говорила Петтера. Создать профиль без фотографии и разобраться в этой социальной сети оказалось не так сложно, но Петтеру Тильда нашла не сразу. К счастью, в телефоне оказалась функция переводчика, и, набирая первую фразу в переписке, Линдеманн не боялась ошибиться. Да, это точно была Петтера, пусть и в электронном воплощении, которое казалось совсем нереальным. "Петтера, привет. Это Тильда. Ты сказала, что тебя можно найти здесь" Фрёкен Тэгтгрен ответила почти сразу: "Я прекрасно тебя помню, мы же только сегодня расстались. Как продвигается путешествие?" Не отрывая взгляда от телефона, Тильда улыбнулась, заходя в поезд: "Скоро приеду в Берлин, но уже скучаю по тебе. Я легко привязываюсь к людям" Написав это сообщение, несколько более откровенное, чем положено для малознакомых людей, Тильда увидела, что Петтера внезапно вышла из сети. Наверное, у неё внезапно нашлись куда более важные дела. И хотя эта причина вполне объясняла неожиданное окончание разговора, женщине вновь стало тоскливо и одиноко. Если бы не беспокойство о Кристине, Линдеманн начала бы думать, что никому до неё нет дела. Даже Петтере, которую Тильда начала считать своим другом. Избавиться от комплексов путешествие не помогло. Нет, если бы Кристина осталась и вела себя по-человечески, то сейчас Тильде было бы лучше. Линдеманн любила строить воздушные замки, но они никогда не стояли долго. Любое событие, знакомство, которое Тильда не могла предсказать, рушило хрупкие мечты. Однако женщина не успокаивалась, пока хотя бы в голове ей не удавалось создать иллюзию благополучия. В мечтах всё было великолепно — они с Петтерой уже пели в группе, помирились с Кристиной и не ссорились в студии, какой вариант текста будет лучше для песни. Но в реальности телефон булькнул уведомлением — это писала Петтера, и увидев её ник, Тильда просияла, забыв, что только сейчас горевала. "В самом деле, не забрасывай идею о группе, — писала она, — я уже позвонила одному, он согласен быть гитаристом. У тебя на примете нет режиссера, который мог снять бы что-то оригинальное?" "Есть. — Тут же ответила Тильда. — Зоран Бихач. Он снимал несколько клипов для нас, и ему можно доверить что угодно". "Чудесно. Мы не написали ни одной песни, но почти собрали группу. Осталось только обсудить, когда мы сможем встретиться". "Я обязательно напишу что-нибудь, обещаю. Мне ещё надо подумать. А встретиться... Для меня вполне реально приезжать в Стокгольм хотя бы раз в две недели". "Это уже часто. Хотя мне будет проще снять у вас в городе квартиру. Перемена мест меня вдохновляет". "Меня не вдохновляет почти ничего, — написала Тильда и тут же стёрла. — Если ты настроена приехать, я буду ждать тебя". "Хорошо. Счастливого пути тебе". — Петтера снова отключилась, не зная, что своим отсутствием заставляет Тильду всё глубже уходить в пучину тягостного одиночества. Ведь случись что, женщине было бы даже не с кем поговорить. Она и так не была разговорчива, но сейчас, с этой обострившейся ненавистью к окружающим, Тильда боялась оставаться с кем-то наедине. Но это не помешало ей направиться к дому Кристины сразу же, как поезд распахнул двери в Берлине. «Я всё равно не знаю, что скажу ей в оправдание. — В отчаянии подумала Тильда, волоча по мостовой чемодан. — Беспочвенные извинения всегда звучат неубедительно. Или мне лучше ничего не говорить? Придти и повалиться ей в ноги? А если сказать, что между нами кончено всё и мы слишком надоели друг другу? Что она скажет на это?» Растерянная, с пересохшими от переживаний губами, Тильда вместе с чемоданом переступила порог дома, который считала почти своим. Столько хорошего было связано у нее с этими стенами, где они проводили с Кристиной дни... — Вы к кому? — Выбил её из теплых воспоминаний холодный голос консьержа. — К Кристине Лоренц, — растерялась Тильда и испуганно взглянула на мужчину за стойкой. — У неё сейчас господин Окерлунд, — произнёс консьерж таким тоном, как будто хотел выгнать её из подъезда. — Ладно, — Тильда развернулась, ступая на лестницу. — Спасибо. Оставив консьержа в недоумении, она с опущенной головой прошла к родной двери и нерешительно потянула за ручку — дверь почему-то оказалась раскрытой, хотя Кристина всегда была рассеянной. Но в этот раз привычная безалаберность возлюбленной показалась Тильде странной — она с опаской заглянула в прихожую и оторопела, увидев на вешалке мужскую чёрную куртку. На этажерке для обуви стояли незнакомые ботинки. «Странно, раньше Кристина никогда не приглашала к себе мужчин просто так, — насторожилась Тильда, стараясь бесшумно притворить дверь. В квартире казалось подозрительно тихо. Женщина не собиралась уходить, пока не разберётся в их отношениях до конца. Внезапно из спальни донёсся мужской голос — несмотря на то, что он был приглушён расстоянием, Тильда услышала знакомый акцент, к которому привыкла ещё в Швеции, слушая Петтеру. В их окружении Линдеманн помнила только одного человека с этим акцентом, но сейчас боялась подумать, что это Йонас, про которого она так глупо пошутила в Стокгольме. «Неужели Кристина могла всерьёз воспринять слова, брошенные мимолётом? — Испугалась Тильда, прокрадываясь к спальне. — А если она увлеклась им из желания отомстить за свои чувства? В отместку мне, что я познакомилась с Петтерой?» Распахивая дверь в спальню, Тильда не знала, куда делась её природная застенчивость — в ярости женщина переставала быть собой. А теперь, когда Кристина при неприкрытых дверях изменяла ей с человеком, которого в Rammstein считали почти членом семьи, реакция Тильды и не могла быть другой. Сидевшая в кровати Кристина удивлённо взглянула на ворвавшуюся Тильду. Но Линдеманн смотрела не на неё, а на Йонаса, который, натянув на плечи одеяло, замер, готовый выскочить из постели и убежать. — Извини, — пробормотала Тильда, не находя понимания во взгляде Кристины, которая была скорее поражена внезапным визитом, чем устыжена. — Я, наверное, слишком рано пришла. Или поздно. Тильда с потерянным видом развернулась и ушла так же бесшумно, как и появилась. Она не была склонна к бурному проявлению чувств, хотя много страдала, но сейчас ей хотелось разрыдаться, чтобы хоть как-то надавить на совесть Кристине, которая так глупо и мерзко отомстила Тильде за отношения, которых не было. Мрачная, готовая расплакаться, Тильда вернулась домой, где уже ничто не казалось ей родным — мысли возвращались к Кристине, которая с вызывающим видом смотрела на неё, храбро откинув одеяло. Мысли давили, как каменные — Тильде хотелось спрятаться от них, но она всё равно чувствовала себя горняком, оказавшимся под завалом. Тильда знала, что наедине с собой от этих мыслей не спастись, если только отвлечься. И, тяжело опустившись на кровать, она зачем-то решила проверить Инстаграм, пусть и сомневалась, что Петтера может написать. Но шведка давно уже оставила сообщение, лучившееся странным энтузиазмом: "Я сейчас думаю, в каком стиле мы будем писать музыку. Может, это будет как Pain, только с твоим голосом? У меня не выходит писать такие мелодичные песни, как у вас, в Rammstein." Уголки губ Тильды чуть приподнялись — Петтера даже не подозревала, что немку интересует далеко не деловая часть их отношений. Тильде просто хотелось поговорить, и она, забыв о Кристине, написала: "Я не против услышать новое звучание. Но прежде надо послушать Pain, я мало знакома с твоей музыкой. Думаю, мне понравится." Петтеры не было в сети, но Тильда надеялась, что той будет приятно увидеть ответ — социальными сетями Линдеманн владела ещё неуверенно и старалась обдумывать каждое слово. Языковой барьер всё равно не давал им понять друг друга до конца. Может быть, язык музыки помог бы женщинам стать ближе — на это Тильда надеялась, когда запросила в интернете клипы Pain. Не потому, что ей действительно было интересно ознакомиться с творчеством будущей коллеги, хотя отчасти это было нужно, а скорее из желания отвлечься хоть на что-то. Как она поняла, включив первый попавшийся клип — кажется, "A Wannabe" — петь Петтера не умела. Совершенно. Ей приходилось кричать, хрипеть, шептать, чтобы донести до зрителей свои мысли — голос у неё если и был, то только на слабый бэк-вокал, но никак не на солистку. Куда больше Тильде понравилась музыка — безудержная, полная неукротимой энергии, как река в горах. Эта оглушительная музыка вихрем проносилась в ушах, унося с собой все ненужные, тяжёлые мысли — она смерчем подхватывала и несла, призывая к разрушительному творчеству, пока хриплый, сорванный голос настойчиво пытался докричаться до подсознания, чтобы рассказать нечто очень важное. Тильда даже не ожидала услышать такое от сдержанной на первый взгляд шведки. Несомненно, эти дикие мелодии были навеяны криками чаек в шхерах, неистовым шумом моря во время шторма и злобными завываниями ветра. Сила северной первозданной природы чувствовалась в музыке Петтеры, пусть даже пела она на английском — это не отнимало страсти у её песен. Тильда поняла, что была бы не против услышать подобное в новой группе — только более упорядоченное. Как показалось Линдеманн, умение развивать мелодию у Петтеры немного хромало, отчего песни казались монотонными и похожими друг на друга, хотя однообразия Петтера не выносила. Но об этом Тильда думала лишь задней мыслью — всё её внимание поглощали движения Петтеры на экране. Линдеманн искренне любовалась её подвижным лицом и грациозными движениями, чувствуя, как всё сильнее начинает тосковать по ней. Не успевая вдаваться в смысл клипа, Тильда самозабвенно наблюдала, как Петтера поправляет волосы, двигается, перебирает пальцами и не замечала, как запоминает эти мельчайшие жесты, на которые в другом человеке не обратила бы внимания. Петтера оказалась прекрасной актрисой, оставаясь при этом естественной. Харизма заменяла ей голос, и Тильда решила, что не даст пропасть такой красоте. Она согласна была стать голосом, но основную роль решила отдать Петтере. Пусть она, сильная, не скованная традициями и предрассудками, станет ведущей в их проекте. Но в клипах они будут играть только вдвоём. Позже, чуть оправившись от шока первого впечатления, Тильда решила пересмотреть клипы внимательнее. И заметила, что Петтера совсем не нуждалась в пышных декорациях, эффектах и необыкновенных костюмах. Часто в повседневной одежде, с чистым лицом и небрежной причёской, она играла саму себя, не желая изображать кого-то другого. Только в "Zombie slam" она была вампиршей, которая питалась человеческой энергией и, как Морра, размахивала чёрными юбками, стоя на скалистом островке посреди холодного скупого пейзажа. Но и в вампирше с дьявольски сверкающими глазами и хищными когтями Тильда узнавала человека, которого успела полюбить. Да, именно с Петтерой она хотела бы творить, и ни с кем больше — об этом Тильда и написала ей, едва чувства, пережитые во время просмотра клипов, уложились в её фантазии. "Хорошо, очень хорошо, — написала Петтера, польщённая похвалой своему творчеству. — Что ты в итоге хочешь видеть?" Этот вопрос они решали почти год — создание группы оказалось делом более хлопотным, чем ожидала Тильда. Приходилось виртуально общаться всеми возможными способами. Женщины даже один раз попробовали созвониться по видеосвязи, но встретиться всё не удавалось. Зато ни один их разговор не был бесполезным — они постоянно обсуждали будущую группу, и постепенно составляли чёткий план действий. Петтера предлагала идеи, Тильда развивала их. Это полностью поглотило Линдеманн, и она почти не думала о том, что происходило вокруг. На экране телефона, компьютера, была её настоящая жизнь, и не хватало в ней только одного — Петтеры. Тильда слишком скучала по ней, страдая от одиночества, и социальные сети не могли заменить ей человека, которого она уже считала родственной душой. Остальные видели, что Тильда совершенно погружена в себя, и не решались беспокоить. Думали, у Линдеманн очередной период депрессии, с которой она всегда справлялась сама. А Тильда только и ждала, чтобы её оставили в покое. Наконец-то пришло время, когда в одиночестве Линдеманн думала не о своих проблемах, а о творчестве — оно оказалось куда лучше таблеток, которые Тильда хотела выпросить у психиатра. Она не вспоминала больше Кристину, хотя они жили в соседних домах, а осторожно пробовала себя в новом способе творить. Набрасывала стихи, ещё не зная, как писать их по-английски, с привычной слуху игрой слов — и отсылала Петтере искореженную версию переводчика. Шведка оказалась замечательным читателем — у неё самой были плохие стихи, поэтому всё, выходившее из-под рук Тильды, она не уставала хвалить. Но так же она подстегивала творить, когда у Линдеманн не было настроения — новый проект захватил шведку с головой, и Тильда понемногу проникалась её воодушевлением. Но совместная работа не помогала Тильде перестать почти болезненно тосковать по шведке. Линдеманн не уставала напоминать, что очень бы хотела увидеть её. В ответ на это Петтера вздыхала и сожалела, что их разделяет расстояние — видеться раз в две недели, как она обещала, оказалось нереальным. Зато они могли переписываться целыми днями и совсем не жалели, что так проходит мимо настоящая жизнь. Каждый день отправляя Петтере сообщение "Доброе утро" или "Привет" — смотря каким утро казалось Тильде — Линдеманн смотрела в экран едва ли не умилённо. Она полюбила Петтеру, ещё не осознавая это чувство, но готовая признаться — Тильду обижало, как Петтера строго следует только творческой нити разговора. Они мало говорили о личной жизни, о вкусах и предпочтениях. Тильда о Петтере не выведала почти ничего и иногда терялась, не зная, как Петтера воспримет какую-то идею. Но шведка на всё реагировала невероятным энтузиазмом. Поэтому творить вдвоём оказалось куда быстрее и приятнее — рядом не лезли под руку со своими поправками ещё четверо, которые постоянно были чем-то недовольны. Петтера все идеи считала потрясающими, и это привыкшей к жёсткой критике Тильде казалось немного странным. Даже новость о том, что у Тильды есть фетиши, она встретила как что-то необыкновенное, порядком смутив подругу. О фетишах Тильда решилась рассказать лишь потому, что это было нужно для песен — ведь она обещала себе создавать из своих проблем музыку. Петтера была не против такой борьбы с психическими нарушениями, на которые Тильда иногда намекала — шведке такая терапия казалась очень остроумной. Но Линдеманн думала иначе. "Ты единственный человек в моём окружении, у которого есть фетиши!" — Написала Петтера, когда Тильда решила намекнуть, что в мужчинах ей не нравится ничего, кроме того, что между ног. И то, только в эстетическом плане. По мнению Тильды, это было ненормально. "Знаешь, у меня тоже есть много странностей, — уклончиво ответила Петтера. — Я же себя ненормальной не считаю. И не понимаю, чего стесняешься ты. Ведь если ты смотришь на кхм, этот орган, глазами художника, то почему нельзя начать создавать предметы искусства фаллической формы? Ты как-то говорила, что хорошо лепишь." Тильда поперхнулась кофе по другую сторону экрана — такой реакции она совершенно не ожидала. Но зачем-то поспешила убедить Петтеру в опасности своих предпочтений: "Возможно, у тебя более мягкое восприятие этого. Или ты не осознаешь масштабов чего-то подобного в психологическом плане. Для меня то, что я рассказала, да и остальное — отклонения в психике, причём, страшные. И мне за это стыдно, но контролировать это я не могу и не хочу. И не пытаюсь. А это уже плохо." "Начнём с того, что ты лесбиянка, — новость об ориентации подруги Петтера ещё давно приняла очень спокойно. — И было бы странно, если бы ты смотрела на член с другими эмоциями, кроме отвращения. Ты и не должна это контролировать — мы же обсуждали, что твоё творчество в Lindemann не должны сковывать предрассудки". "Наверное. — Вяло согласилась Тильда. — Но для меня это уже клиника. Возможно, я излишне критична к себе. И там, где ты представляешь нечто неплохое, я вижу абсолютный ужас." "А чего в этом ужасного? — Продолжала недоумевать Петтера. — Ведь это только в твоей голове, и не может нанести вреда окружающим. К тому же, если облачить эти мысли в форму художественного произведения, люди с такими же фетишами поймут, что им не нужно прятаться и хорониться". "Не у каждого есть такие мысли, — Тильда по-прежнему упиралась. — Большинству мои симпатии будут противны. Я не рассказываю про эти мысли никому, кроме тебя, и не буду, конечно. Потому и считают меня более-менее адекватным человеком". "Ты слишком привязана к традициям, — констатировала Петтера. — Поэтому и думаешь так. Но для меня твои фетиши такая же трогательная особенность тебя, как шрам на щеке. Они делают тебя неповторимой. Ты всё равно классная". "Я занудный и глубокопательный человек. — Возразила Тильда, покачав головой, как будто Петтера могла её видеть. — Мне нужно знать что, как и почему. Почему мне это нравится. И почему это ненормально. Эти вопросы я себе каждый день задаю. Далеко не любой человек на подобное хотя бы посмотрит, не говоря уже про интерес". "А ты не любая, — Петтера оказалась поразительно упрямой. Почти как Кристина. — Ты уникальная, а фетиши неотъемлемая часть тебя. И будет очень круто, если ты внесёшь эти свои особенности в песни". Тильда решила послушаться — впоследствии благодаря этому откровению были написаны "Fat" и "Golden shower". Но пока они продолжали обдумывать сюжеты песен, но осуществлять их было немного страшно. Однако надо было анонсировать группу, чтобы напомнить миру о рождении нового коллектива, да и заодно похлестнуть себя, чтобы приняться за работу. В итоге после невыносимо долгого ожидания они решили устроить фотосессию, а потом выложить эти фотографии в Facebook. Но пока они собирались, наступила зима — тогда Петтера предложила анонсировать Lindemann на день рождения Тильды. Третьего января, накануне её дня рождения, женщины договорились встретиться в студии малоизвестного фотографа.Тильда не доверяла распускать слухи о новой группе хотя бы даже Олафу Хайне, который прославился прекрасными фотосессиями для Rammstein. Сидя в машине, которая следовала в студию, Тильда взволнованно оглядывала себя — Петтера не потребовала сложного облачения, и для Тильды выбрала этот строгий костюм из брюк и смокинга, слегка отливавших металлическим блеском. В руках Тильда нервно сжимала чёрные кожаные перчатки, её светлые волосы были тщательно уложены, открывая высокий выпуклый лоб. В стереотипно-мужской одежде женщине казалось неловко, как будто она действительно ехала на свою собственную свадьбу. Мучительное ожидание подошло к концу, но Тильде не верилось, что совсем скоро она увидит своего дорогого человека. К счастью, водитель не требовал подробностей, за какой надобностью Тильда направляется в фотостудию в таком виде, и женщина была за это глубоко ему благодарна. Она и так слишком волновалась после долгой разлуки и теребила новые перчатки. Когда встревоженная Тильда вошла в небольшое помещение, заставленное камерами, чёрными зонтами и лампами, бросавшими холодный сиреневый свет, Петтера была уже там и пыталась объяснить что-то фотографу. Очень горячо, судя по тому, как резко она дёргала длинными обнаженными руками. Тильда захотела броситься вперёд, схватить Петтеру и обнять её так, чтобы кости захрустели — но застыла на пороге, глядя на шведку. Засмотревшись на неё, Тильда даже не сразу заметила, в каком Петтера пришла наряде, а разглядев, удивилась. На шведке оказалось самое настоящее свадебное платье. Из белого атласа, с пышной юбкой в пол и облегающим лифом, который открывал острые плечи. Правда, выглядело оно таким помятым и неопрятным, как будто пятьдесят лет лежало скомканное в глубине шкафа. — Привет, — Петтера улыбнулась, довольная костюмом Тильды, и боязливо поправила съезжающий с распущенных волос венок из искусственного флёрдоранджа. Тильда обошла её вокруг, поражаясь увиденному — она даже не представляла, что Петтера может выглядеть так гордо в таком потасканном платье. — Мама очень хотела внуков, — объяснила Петтера, нетерпеливо постукивая ногами в лаковых босоножках стального цвета. — Я вышла замуж, чтобы её порадовать. Но с мужем мы расстались, детей так и не получилось, а платье осталось. На самом деле, я просто не хотела, чтобы по дому шатался ещё кто-то, кроме меня, — понизив голос, шепнула она Тильде. — Я даже не думала, что платье когда-нибудь пригодится. — А оно и должно быть такое? — Нерешительно спросила Тильда, пытаясь разгладить залом на юбке. «Интересно, а фамилия её или мужа?» — Задумалась она, невольно ревнуя Петтеру к мужчине, которого даже не могла представить. — Да, ведь мы с тобой изображаем не просто новобрачных, а персонажей легенды о мёртвой невесте. Всё-таки, мы создаём рок-группу, и наши образы должны производить пугающее впечатление. — Пояснила Петтера, любуясь собой в маленькое зеркало. Она резко обернулась, встряхивая распущенными волосами, и Тильда заметила, как сильно накрашена шведка. Жгучие глаза казались ещё больше оттого, что по краям длинных редких ресниц были густо обведены чёрным карандашом, а тонкие губы как будто кровоточили, так густо Петтера их накрасила. — Фотограф договорился прифотошопить нас на фон в виде сумрачного леса и окружить дикими кабанами, — шепнула шведка, отходя к белому полотну на стене. Тильда осторожно попятилась следом, косясь на фотографа — он настраивал объектив и совершенно не удивлялся тому, что придумали две эти странные женщины. Натянув белые перчатки, Петтера храбро подняла подол юбки почти до пышных подвязок на чулках — Тильда даже вздрогнула, впервые разглядев, какие у неё тонкие ноги, но поддалась порыву подруги и бережно взяла её под руку. Локти оказались пугающе худыми — исколотая иглой татуировщика кожа натягивалась на острых костях. Тонкие волосы, только на первый взгляд производившие впечатление жёстких, щекотнули щёку склонившейся Тильды. От мягких прядей привычно пахло чем-то слабым и приятным, даря утешение Линдеманн, которая никак не могла привыкнуть к новому облику Петтеры. А та со всей страстью отнеслась к анонсированию нового проекта — нахмурилась, поджала губы и взглянула в камеру почти угрожающие. Тонкие руки едва заметно подрагивали от волнения. Тильде даже захотелось поцеловать шведку, как будто она была настоящей невестой. Но лишь сильнее сжала её локоть и со всей возможной выразительностью посмотрела в объектив. Когда маленький зальчик осветила сверхновая звезда вспышки, Тильде показалось, словно теперь она действительно состоит в браке. Только церковью была фотостудия, священником — фотограф, а алтарём — камера. И Тильде хотелось верить в то, что Петтера относится к их союзу с такой же серьёзностью. — Ну что же, я поздравляю тебя, — Петтера стиснула руки Тильды, когда фотограф отпустил их. — Теперь мы с тобой — один коллектив.