Стокгольмский синдром (В роке только девушки-3)

Рожден в дыхании порочного моря. С дождем пришел зверь. Охватил твою нежную кожу. Капля коварства проникла в твои вены. Home sweet home

Первый концерт Lindemann проходил в Стокгольме — городе, который Тильда за время сотрудничества с Петтерой успела узнать почти так же хорошо, как родной Лейпциг. Концерт этот был необычен, и хотя вся обстановка была совершенно непривычна Тильде, женщина ни капли не волновалась. Может, перемена окружения так повлияла на неё, но собственное спокойствие казалось Линдеманн ненормальным. Другой человек, попав в новый коллектив, в новый стиль, дух бы не мог перевести от переживаний. Но не согласиться с новизной устройства концерта Тильда не могла. Стоило начать с того, что это был один из тех редких концертов, на который она не гримировалась. Тильда даже глаза красить не стала и нашла, что с чистым лицом почему-то больше готова довериться зрителям. Последовав примеру Петтеры, певица обошлась джинсами и рубашкой. Шведке придумывать вычурные костюмы казалось глупостью — она привыкла к простой одежде и Тильде советовала сделать так же, чтобы чувствовать себя в первую очередь комфортно. В итоге за кулисами они стояли без грамма косметики на лицах, с распущенными волосами. За год нордический блонд Тильды вылинял обратно в чёрный, и вместе с Петтерой они представляли яркий контраст чёрного и белого. Так же скромно были одеты трое остальных музыкантов, которых Тильда ещё толком не успела запомнить. Все они были шведами, друзьями Петтеры, и это были единственные люди, кого Линдеманн немного смущалась. Трое мужчин, таких же стройных и ловких, как Петтера, не участвовали в фотосессиях. Они приходили только на студию звукозаписи и на концерт, чтобы исполнить музыку, написанную Петтерой — Тильда считала эту музыку прекрасной. Никто из зрителей не знал имён гитаристов и ударника — все привыкли считать, что в Lindemann только два человека. И то, почти на всех фотосессиях фотограф заставлял Петтеру отходить на задний план. Ведь лицом проекта была Тильда, а Петтера делала всё остальное. Певице это казалось несправедливым. Ведь самолюбивая Петтера, любившая высоко держать голову и занимать как можно больше места, получила положение более скромное, чем застенчивая Тильда. Но шведка пока не имела ничего против того, чтобы называться лишь композитором. Тильда любила слушать, как она поёт, но помнила упорное нежелание Петтеры петь в Lindemann — и очень удивилась, когда однажды, во время студийного исполнения песни "That's my heart" шведка начала робко подтягивать. В песне этого не предполагалось, но Тильда предложила оставить так и для концерта. Сегодня они выступали в клубе, довольно маленьком по сравнению с теми стадионами, к которым привыкла Тильда — она всё не могла перестать с удивлением озираться и натыкаться взглядом на замкнутое пространство. Петтера наблюдала за ней, чуть усмехаясь — ей было сложно представить, каково Тильде внезапно оказаться в столь маленьком и малоизвестном коллективе, который никак не мог требовать для концерта стадион. Но на всякий случай всё же спросила: — Ты не волнуешься? — Нет, — Тильда бережно поправила ремень гитары на худом плече Петтеры. — Ты со мной, а рядом с тобой я ничего не боюсь. Что-то похожее она когда-то говорила Кристине, но не вспомнила об этом, с любовью глядя на добродушное лицо Петтеры, до сих пор казавшееся немного незнакомым. За время разлуки Петтера немного поправилась, и Тильде, привыкшей к её острым скулам и обрезанному подбородку, гладкие щёки и налитая шея виделись как что-то странное. Когда Тильда в первый раз заметила это изменение, Петтера рассмеялась и объяснила, что в искажении её аскетичной внешности виноваты мамины тефтельки. Тильда тогда в шутку изъявила желание познакомиться с этой женщиной, поэтому сегодня Петтера пригласила на концерт свою матушку — наверное, фру Тэгтгрен сейчас ждала их выхода, сидя где-нибудь в вип-зоне. — Я много рассказывала маме о Lindemann, и она захотела с тобой познакомиться, — виновато призналась Петтера, зная, что Тильда не любит, когда о ней слишком много говорят. Но Линдеманн только кивнула и улыбнулась — глазами, как умела только она. Тильда ничего не имела против того, чтобы после концерта отправиться в гости к матери Петтеры — отпраздновать дебют. — Это будет гораздо проще, чем у тебя было в Rammstein, — Петтера прижалась к ней, щекоча шею Тильды пушистыми волосами. — Не надо зажигать факелы, стрелять из огнемёта и насиловать клавишницу. — Да уж, — усмехнулась Тильда. — Даже немного скучно без такого экшена. — Хочешь в будущем придумать что-то интереснее? — Петтера успокаивающе погладила певицу по плечу. «Она такая ласковая. Даже не верится, что такие бывают», — задумалась Линдеманн, нежно глядя на шведку. Встречи с её матерью Тильда не боялась — несмотря на внешность работницы с машиностроительного завода, матерям подруг женщина обычно нравилась за скромный вид. Но концерт... Чем меньше до него оставалось, тем волнительнее становился мандраж, на который Тильда совсем недавно не обращала внимания. Да, формат выступления новый, к нему нескоро можно будет привыкнуть. Всё проще, почти по-домашнему. Даже людей, столпившихся в душном зале, гораздо меньше. «Интересно, там одни раммфаны, которые пришли посмотреть, как я позорюсь, предавая Rammstein, или просто рокеры?» — Задумалась Тильда, с затаённым страхом выходя на сцену. Ей до сих пор оставалось непонятно, как у Петтеры получается сохранять непринуждённый вид. «Может быть, она тоже волнуется, но желает подбодрить меня?» — Спросила себя Тильда, смущённо глядя на вопящих зрителей. Но вспомнила, с какой лёгкостью до знакомства с ней Петтера меняла коллективы и направления. Ей не должно быть страшно. Петтера, стоя у Тильды за спиной, отчаянно махала свободной рукой — наверное, увидела в зале матушку. Но фанаты принимали этот жест в свой адрес и принимались кричать ещё радостнее. Они были такие же, как и поклонники любой другой музыки, и невероятно радовались тому, что увидели Тильду. Может, часть из них больше радовалась появлению Петтеры, кто знает. Но Линдеманн это уже не беспокоило — услышав вступление к "Skills in Pills", она с серьёзным видом сосредоточилась, вспоминая слова. Да, петь на английском оказалось тем ещё развлечением. С одной стороны, если не вслушиваться, содержание совершенно непонятно — и в тоже время надо пропускать незнакомые на слух слова через себя, чтобы песня прозвучала с нужной выразительностью. Тильда стеснялась своих поверхностных знаний английского, из-за чего была вынуждена подбирать самые простые и короткие слова, чтобы смысл был понятен в первую очередь ей самой. О том, что тексты некоторых песен могут разобрать на слух даже школьники, Тильда ещё не задумывалась, но зачем-то коверкала слова до полной неузнаваемости. Как Петтера, которая во время исполнения полюбившейся Тильде "Zombie slam", вместо "не должен обмануть" произносила "осторожный" — из уст Петтеры эти слова звучали почти одинаково. А уж у Тильды, которая едва ли не впервые пела на английском, получалась совершенная каша. Громкая музыка подступала со всех сторон — Тильда испугалась, что не услышит себя, и запела тем тихим вкрадчивым тоном, который давно стал её визитной карточкой: — Если хочешь умереть Или просто отдохнуть, Если нужно кайфануть, Что бы ни случилось — прими таблетку. Эту песню Тильда писала с самой себя, и сейчас, вглядываясь в толпу подпевавших людей, надеялась, что среди них есть такие же страдальцы. Они должны понять её в полной мере, даже если не знали слов. Думая так, Тильда ошибалась. В отличие от драматического единства музыки и текста, к которому она привыкла в Rammstein, песни Lindemann получились ритмичными, почти весёлыми — со сцены было видно, как кто-то пританцовывал в фан-зоне. В тёмном зале клуба воздух был мутным и тёплым, что не мешало людям подпевать охрипшими голосами: — Небо становится красным — Внушающий ужас знак. Поэтому мы убегаем, У нас кончается время, Ведь... — На этом моменте Тильда делала паузу, чтобы дать зрителям перевести дыхание, и почти неожиданно продолжала: — Мы живём лишь один день, Мы живём лишь один день. Мы на небесах, Но мы не сможем тут остаться. Мы живём лишь один день! От духоты Тильда немного растерялась, но продолжала петь, для успокоения прохаживаясь по краю сцены. Петтера не отставала от неё — радуясь отдаче публики, она порхала по сцене, размахивая в припеве волосами. Тильде показалось, что Петтера в своей длинной белой рубашке похожа на мотылька, летящего к свету. Всполохи от софитов окрашивали её юркую фигуру в яркие переменчивые цвета, и, глядя на Петтеру, Тильда и сама чувствовала себя легче. Здесь не нужно было разыгрывать спектакли, отвлекаться на шумные спецэффекты. Можно было просто петь и играть, полностью отдаваясь музыке. А музыка так и звала расслабиться и действовать непринуждённо. — Ковбой, ковбой — Мы можем скакать На любой лошади и на любой девушке. Ковбой, ковбой — Приезжает в город, чтобы Подраться и пристрелить тебя, — пела Тильда, размахивая рукой над головой так, будто сжимала лассо. В один момент ей даже захотелось схватить Петтеру за волосы, как за вожжи, и изобразить лихого ковбоя — но тогда концерт превратился бы в античную драму, а этого Тильде не хотелось. Да, она слишком привыкла к сценическим номерам, чтобы так просто от них отказываться. Но получать удовольствие только от своего голоса и музыки казалось несколько непривычно. А Петтера чувствовала себя на сцене как дома — Тильда подумала, что обязательно попросит у подруги хоть капельку её непосредственности. Но пока она наблюдала за подругой, концерт, как часто бывает с такими приятными вещами, как-то очень быстро и незаметно закончился — Тильда даже немного растерялась, но взяла за руку дернувшуюся от неожиданности Петтеру и крикнула в зал: — Такь со мюрре! — Эта благодарность была одной из тех немногих фраз, которые Тильда знала на шведском. Недоумевающий взгляд Петтеры, которая обходилась английским, её не смутил. Но Тильде было хорошо — и за удавшийся концерт она благодарила больше себя, чем зрителей. А зрители оказались в восторге. Даже самые пожилые — такие, как мама Петтеры, которая после выступления встретила их в такси у чёрного входа — женщины покинули клуб через него, чтобы не тратить драгоценное время на ненужное внимание фанатов. — Это было круто, — Петтера стиснула её руку, когда они шли на улицу по чёрной лестнице. — Пожалуй, можно и тур замутить. — Да... — Рассеянно протянула Тильда, невольно прокручивая воспоминания с концерта. Женщине казалось, что это произошло не с ней, но ноги ещё невольно подрагивали от радостного волнения. Теперь Линдеманн беспокоилась о том, как её примет фру Тэгтгрен. Но Петтера за время их дружбы, видно, научилась отгадывать мысли и обронила: — У меня мировая мама. Думаю, вы с ней подружитесь. — Не сомневаюсь, — улыбнулась Тильда. — К тому же, разница в возрасте у нас будет не такая большая. Петтера, бывшая на семь лет моложе Тильды, смогла только фыркнуть. Иногда она действительно вела себя как подросток. Но Тильду, чьё чувство к Петтере граничило с материнской нежностью, это умиляло. Внезапно Петтера вытащила из кармана резинку для волос, и, остановившись на ступеньке, принялась торопливо завязывать хвост. Тильда хотела поторопить её, но Петтера виновато потупилась: — Мама не любит, когда я с распущенными. Говорит, на ведьму похожа. Она до скрипа затянула хвост и пригладила волосы, словно извиняясь за ними за такое грубое обращение. — Но на концерте же она тебя видела, — попыталась приободрить её Тильда. — Да она меня какой только не видела. — Петтера весело отмахнулась и пошла дальше. — Всё равно, хочется производить хорошее впечатление. — Ты в любом случае очень красивая, — Тильда нежно, но требовательно сжала её худую руку. — Но странно не давать ребенку распоряжаться своими волосами. Тем более в таком возрасте. — Да ладно тебе, — видно, Петтера никогда не сталкивалась с запретами и строгостями и о родителях говорила с большим уважением. В отличие от Тильды, которая детство вспоминала с содроганием. У чёрного входа была припаркована маленькая блестящая машина. Из окна выглянуло женское лицо под шапкой красных волос и улыбнулось. Петтера тут же бросилась к машине, рывком отворяя дверцу. — Добрый вечер, — заметив за рулём пожилую женщину, Тильда решила, что настало время блистать познаниями шведского языка. Фру Тэгтгрен это оказалось приятно — пока Петтера устраивалась на переднем сиденье, она обернулась к севшей позади Тильде и на ломаном английском попыталась объясниться, что концерт был очень хороший. — Песни зажигательные, под них потанцевать можно, — прибавила она, заводя автомобиль. Тильду немного задело то, что её имя не уточнили, но надеялась на продолжение знакомства в более спокойной обстановке. Петтера незаметно повернулась к Тильде, состроив извиняющуюся гримасу, но Линдеманн на всякий случай решила показаться скромнее, чем есть: — Это заслуга вашей дочери. Она написала чудесную музыку. — Но я никогда не слышала, чтобы рокеры так хорошо пели, — возразила фру Тэгтгрен, выезжая на дорогу. — У вас такой голос... Красивый. Не сравнится со всеми этими, — несколько пренебрежительно кивнула она в сторону дочери. С переднего сиденья раздался расстроенный вздох. — Спасибо, — растерянно произнесла Тильда и отвернулась к окну. Разговор почти увял, как вдруг Петтера решила перевести тему и по-шведски обратилась к матери: — А где папа? Тильде оставалось только недоуменно вслушиваться в их разговор. — Он уехал на рыбалку на Сальтроку, обещал привезти трески. Ты же любишь треску под майонезом? — И пропустил мой дебют в новой группе! — Да не принимай ты это так близко к сердцу, он всё равно глэм-рок от блэк-метала не отличает. — Успокоила её мать и перешла на английский: — Давайте лучше отпразднуем, пока не слишком поздно. Я сегодня всё утро готовила, ведь такие знаменитые гости приезжают! Петтера, фру Линденманн — так её фамилия — ведь из Rammstein? — Да. А Тильда болезненно сморщилась и осторожно поправила женщину: — Извините, но моя фамилия Линдеманн. Её часто коверкают, но я уже привыкла. — Можно называть вас Тильдой? — Фру Тэгтгрен каким-то чудом умудрялась разговаривать и уверенно вести машину по погруженной в ночной мрак улице. Было так темно, что Тильда даже предположить не могла, где они едут, и, с опаской следя за дорогой, ответила: — Да, конечно. Знакомство можно было считать состоявшимся. Фру Тэгтгрен жила совсем недалеко от дочери — Тильда успокоилась, увидев, что они едут по знакомым улицам — но как такие разные люди могут находить общий язык, женщине оставалось непонятно. Со своими родителями она никогда не была на равных, и, наблюдая за отношениями Петтеры и её матери, не переставала удивляться. Из незаметных жестов, интонаций становилось понятно, что фру Тэгтгрен обожает дочь и до сих пор воспринимает её как ребёнка — а Петтера, немного смущаясь представать такой перед Тильдой, зачем-то старалась говорить с матерью как с ровесницей. Выглядело это забавно, и Тильда не могла не улыбаться, глядя на них. Обычно она побаивалась матерей подруг, но пожилая шведка с красными волосами понравилась Тильде. Ни поведением, ни обликом она нисколько не походила на мать Тильды, красавицу с тонким холодным лицом, от которой певице досталось только выражение глаз — больших, зелёных и пристальных. Приглядываясь к фру Тэгтгрен, женщина находила всё больше сходства между матерью и дочерью, будто смотрела на два румяных яблока — свежее и испеченное. У Петтеры явно от матери было круглое лицо с высокими скулами и острым подбородком, но всё остальное взяла от кого-то другого. Фру Тэгтгрен обладала простым, добродушным лицом — наверное, в молодости она была очень хорошенькой. А в лице Петтеры, особенно когда она поворачивалась в профиль, появлялось что-то аристократическое. Но когда они вошли в прихожую квартиры родителей Петтеры — очень уютную, обросшую множеством безделушек, как бывает в домах старых людей — Тильда поняла, от кого у её подруги такое необычное лицо. — Вы проходите, раздевайтесь, — ласково распорядилась фру Тэгтгрен, с почтением оглядывая внушительную фигуру Тильды. Рядом Петтера возилась с кроссовками, и выглядело это всё так спокойно, что Тильда не видела смысла волноваться и улыбнулась, протягивая своё пальто старушке. Та восхищённо взглянула на чёрный драп пальто и по-английски сказала дочери: — Смотри, как твоя подруга стильно одевается! Тебе нужно было бы брать с неё пример. Петтера театрально закатила глаза — видно, к ней не в первый раз придирались из-за мужской манеры одеваться — и шмыгнула за ближайшую дверь. Похоже, там была ванная. — Она у меня такая, знаете, — задушевно произнесла фру Тэгтгрен, повесив пальто Тильды в шкаф, — я последний раз видела её в платье только на свадьбе. А так, право слово, если бы у Петтеры таких волос не было, я бы думала, что у меня сын, а не дочь. Всё брюки да футболки, я даже не могла заставить её на каблуки встать. — По-моему, Петтера и без каблуков очень хороша, — с сочувствующим видом выслушав ворчание старушки, Тильда сделала вопросительный жест, не зная, когда спросить, где они сядут за стол. Фру Тэгтгрен указала на дверной проем в торце прихожей, расплываясь в улыбке — в том, что касалось отношения к Петтере, женщины прекрасно понимали друг друга. В это время из ванной выскочила Петтера — кивнув матери, она заглянула в гостиную и поражённо что-то воскликнула. Тильде становилось неловко, когда вокруг неё начинали говорить на незнакомом языке — нет, некоторые слова она понимала, но радовалась, стоило окружающим догадаться перейти на английский. Рядом с Петтерой Тильде делалось спокойнее, и она поспешила пройти в гостиную. Там уже был накрыт стол — Тильда с первого взгляда узнала традиционные для шведской кухни тефтельки с брусничным соусом. Между трёх тарелок, прямо по центру стола, стояло блюдо с круглыми булочками, чей аппетитный вид возбудил в Тильде интерес, к радости фру Тэгтгрен. А Петтера капризно насупилась, садясь за стол: — Мама, я никогда столько не съем! — Давай, ешь, — весело подзадорила Петтеру мать, опускаясь между ней и Тильдой. — На тебя и так смотреть жалко, одни кожа да кости. Петтера возмущённо засопела, но принялась есть — тефтельки были очень вкусные, чтобы отказываться от них. Тильда совершенно растаяла, глядя на их трогательную перепалку, но, увидев на книжной полке чью-то старую фотографию, решила перевести разговор и спросила: — Фру Тэгтгрен, а кто это на фотографии? Девушка на вас похожа. Старушка растерянно взглянула на фотографию молодой супружеской четы и повернулась к Петтере, вручая ей роль переводчика. — Это мама и папа в день свадьбы, — объяснила Петтера, заметив, как внимательно Тильда рассматривает снимок. Ей показалось, что Петтера очень похожа на отца — изогнутые брови, глаза и улыбка были точь-в-точь его, только челюсть другая. Да и лицо не такое вытянутое. Герр Тэгтгрен по сравнению с женой выглядел настоящим аристократом, но от матери Петтере досталась очаровательная непринуждённость в обращении с окружающими. Однако несмотря на природную разговорчивость шведок, разговор не состоялся — фру Тэгтгрен говорила по-английски очень неуверенно, а Петтера, казалось, не испытывала радости от того, что пришлось знакомить мать с подругой. Во всяком случае, вилкой она орудовала с таким видом, как будто пришла в гости к чужим людям. Не в силах глядеть на Петтеру — такой смущённой она выглядела — Тильда, радовавшая фру Тэгтгрен своим аппетитом, наклонилась к булочкам и поинтересовалась, с чем они. Старушка тут же оживилась, ловя повод к разговору, и охотно пояснила: — О, это наши национальные булочки, даже праздник есть, когда все угощают ими друг друга. Они называются "семлур". У них внутри взбитые сливки с миндалём. Когда Петтера была маленькая, она их очень любила. — Я обожаю выпечку, — призналась Тильда таким тоном, как обычно поверяют большие секреты. — А, тогда берите на здоровье, — фру Тэгтгрен пододвинула ей блюдо и довольно прищурилась, — как я точно всё угадала. — Ты нас совсем закормишь. Тильда благодаря твоему труду едва меня узнала. — Мягко упрекнула её Петтера и потянулась за булочкой. Тильда едва не подавилась, рассмеявшись, а мама Петтеры поставила на стол бутылку шампанского со словами: — У вас сегодня был очень значительный день, можно позволить. Кстати, Петтера, как тебе работать с таким знаменитым человеком? Rammstein — их же вроде во всём мире знают. — Почётно, — выдавила Петтера, пригубливая шампанское, и покраснела. Разговор наконец-то завязался, и, мирно беседуя, три женщины просидели за столом до глубокой ночи. Как Петтера и предупреждала, фру Тэгтгрен оказалась прекрасной женщиной, которая вдобавок не терялась, когда говорили о современной музыке. Тильда видела, что старушка явно симпатизирует ей, и успокоилась. В этой комнате, где лампа под белым икеевским абажуром бросала на гладкий деревянный стол бликующий отсвет, Тильде сделалось так хорошо, как было с Петтерой в первые дни их знакомства. Расслабившись, Линденманн решила рассказать, как они познакомились, и пока фру Тэгтгрен гордо смотрела на неловко краснеющую дочь, неосознанно хвалила подругу. За несколько часов Тильда успела так сдружиться с матерью Петтеры, что не удивилась, когда гостеприимная старушка предложила ей заночевать у них. — Только у нас тесновато, — извинилась она, выходя из-за пустого стола со стопкой тарелок в руках. — Но мне боязно представить, как вы будете добираться в такой темноте. «Мне не привыкать», — хотела сказать Тильда, но в этот момент Петтера собрала со стола оставшуюся посуду и беспечно бросила: — Мама, да мы можем лечь вместе. Я всё равно у тебя ночевать буду. Фру Тэгтгрен застыла у дверного проема, удивлённо глядя на женщин, но тут же пожала плечами: — Как хочешь. — Ты же не против? — Обратилась Петтера к Тильде с таким выразительным взглядом из-под бровей, что слова были бы лишними. Линдеманн и так не смогла бы отказаться. А Петтера, получив в ответ растерянный кивок, покинула гостиную, оставив Тильду недоумевать, сидя у стола. Если бы не лампа, в комнате было бы совершенно темно. Идти в гостиницу по такой темноте действительно совершенно не хотелось. Но и ложиться в одну кровать с Петтерой... Тильда, уже привыкшая засыпать в одиночестве, плохо могла это представить. Нет, она часто обнимала подругу, и, даже, случалось, целовала её в порывах дружеской нежности. Однако в словах Петтеры опредёленно был какой-то подтекст. В мыслях Тильда до сих пор состояла в отношениях с Кристиной, хотя не задумывалась об этом, а Петтера своими словами подталкивала её на измену. Самую настоящую, в которой Кристина обвиняла Тильду. «Ладно, в первый раз как будто, — решительно махнула рукой Тильда. — Одну ночь с ней посплю, ничего со мной не будет. В голове слишком шумит от шампанского, до гостиницы я не дойду». Уставившись в тёмный угол гостиной, до которого не мог дотянуться свет лампы, Тильда услышала, как в соседней комнате — наверное, кухне — Петтера звала маму. Зазвенела посуда, зашумела вода в кране — и на пороге гостиной появилась Петтера. Блики играли на её влажных руках, лицо тонуло в тени. — Пойдём, — позвала она. Небольшая комната напротив гостиной оказалась спальней Петтеры и по совместительству храмом её имени. Уже на входе стало понятно, что Петтера невероятно самолюбива — со всех четырёх стен на Тильду глядело высокомерное лицо подруги в обрамлении каштановых волос. На одной из фотографий у женщины были ангельские крылья. — Это мама собирает, —пояснила Петтера в ответ на удивлённый взгляд Тильды, блуждавший по стенам, и с усмешкой прибавила: — Иногда мне кажется, что она здесь молится, когда меня нет. Кстати, не стесняйся, ложись. Мы поместимся. Кровать действительно оказалась широкой, но Тильда решилась расстегнуть рубашку только тогда, когда Петтера отвернулась. Женщине чудилось, что воздух как будто потрескивает от напряжения, электрическими разрядами укалывая кожу. Так она волновалась, глядя, как Петтера перебирает вещи в шкафу. «Наверное, она ищет для меня одежду», — почти испуганно подумала Тильда, расстёгивая бюстгальтер. Щелчок крючков показался ей таким же громким, как грохот растворяемой щеколды. — К сожалению, у меня нет для тебя одежды достаточно большого размера, — Петтера с виноватым видом разгладила складки на какой-то кофточке и положила её обратно. Но у Тильды, видевшей, как нервничает подруга, был приготовлен ответ: — Да я так могу, не переживай. У тебя очень тепло. Петтера нервно кивнула, отворачиваясь, а Тильда, повесив одежду на спинку кровати, нырнула под одеяло и отвернулась к стене, чтобы не смущать подругу. Прикрыв глаза, она слышала, как Петтера шуршит одеждой, раздеваясь, и всеми силами старалась не представлять её обнаженной. Тильда помнила, что у Петтеры розовая кожа, какая часто бывает у шатенок, и совсем девичья грудь, такая маленькая, что даже не нужен лифчик. Когда она вдыхает, левая сторона грудной клетки почему-то выдаётся вперёд сильнее другой. А ещё у неё мягкий плоский живот, несмотря на тонкую талию. Тильда хорошо помнила её тело, но боялась оказываться рядом с Петтерой так близко, когда обе они оказались беззащитны. Она услышала, как Петтера подходит к кровати, с тихим шорохом откидывает одеяло и ложится слишком близко, обдавая голову Тильды свистящим дыханием. Матрас почти не прогнулся под ней. — Пожалуйста, давай спать, — попросила Тильда, с опаской прислушиваясь к тому, как фру Тэгтгрен на кухне моет посуду. — Давай, — как-то очень бодро отозвалась Петтера, обвивая плечи Тильды тёплыми руками. Её острые колени упёрлись в напряжённую спину Линдеманн, которой не слишком нравились эти объятия. — Ты такая тёплая, — продолжала Петтера, нежно перебирая рассыпавшиеся по подушке волосы Тильды. Тонкие губы шведки ткнулись в мощную шею, оставляя лёгкий сухой поцелуй, и Тильда сжалась, понимая, к чему всё идёт. Подвыпившая Петтера пыталась уговорить её на секс, и Тильда знала, что не сможет отказать. Ощущая на коже осторожные поцелуи, Тильда всё больше смущалась этого неуместного проявления симпатии, хотя до сегодняшнего дня часто думала, что хотела бы от Петтеры не только дружеской близости. Но сейчас, сжимаясь от страха и напряжения, она вынужденно признавалась себе в неопределенности своих чувств. В ответ на деликатные заигрывания шведки Тильда боялась ответить категоричное "нет" и отпихнуть её, пусть и не была уверена в своём отношении к Петтере. Она боялась оттолкнуть шведку, потерять её дружбу и всё то, что они успели создать вместе — и поэтому терпела, боясь проронить хоть один протестующий звук. В движениях Петтеры не было ничего неприятного — наоборот, прекрасно зная особенности физиологии женщин, она действовала бережно и искусно, словно нарочно задевая самые чувствительные точки. Тильда слишком поздно поняла, что Петтера полностью обнажена, и, в красках представив себя с ней со стороны, окончательно испугалась и смутилась. И всё же, она не была против этих странных молчаливых ласк, когда цепкие пальцы Петтеры с совсем не женской хваткой ощупывали её, как новый музыкальный инструмент. Но и Петтера, эта талантливая музыкантша, не смогла бы извлечь из Тильды ни единого звука. Даже когда провела по нервно втянутому животу и зарылась тонкими пальцами в жёсткие волосы на лобке, привычным жестом раздвигая мягкие губы. Пальцы, немного скользкие от смазки, легонько погладили клитор, заставив Тильду сжать зубы так крепко, что челюсти затрещали. «А не этого ли я хотела от Кристины? — Вдруг подумала она, с трудом терпя то, как Петтера прижималась к ней. — Тишины и покорности?» Но Тильда не могла предположить, что когда-нибудь предстанет с любимым человеком тихой и покорной.