Стокгольмский синдром (В роке только девушки-3)

Каждый день и каждый час, Мы с тобой связаны навечно. Она течёт в моём теле, в моей плоти, в моём лице... Так что кровь говорит в моей душе. Blut

Тильда последний раз посмотрелась на себя в зеркало в ванной, где свет был убийственно яркий. Кажется, всё — каждый шрам надёжно замазан тональным кремом, размазанные кончики бровей выщипаны в трагические надломы, а после холодного душа широкие поры на носу не так уж врезаются в глаза. «Я должна выглядеть великолепно сегодня», — в который раз за приготовления к встрече с Петтерой подумала Тильда, но в глубине души осталась всё равно недовольна собой. Как бы она ни старалась, предстать идеальной в чужих глазах в любом случае не вышло бы. Особенно сегодня, когда Тильда ждала Петтеру у себя дома. Петтера видела её в самых интимных моментах, когда все недостатки кажутся более всего заметными. После сна, когда лицо уставшее и помятое, на концертах, когда забываешь держать себя в руках... Да мало ли какие ещё можно привести примеры из их совместной работы, когда показать подруге никогда не знавшую депиляции ногу казалось чем-то обыденным и совсем не зазорным. Да, сегодня можно было обойтись мятой футболкой, джинсами и похмельной бледностью вместо вызывающего вечернего макияжа, но Тильда хотела показать Петтере, что тоже умеет быть настоящей дамой. После премьеры "Гензель и Гретель", когда обе дамы впервые увидели друг друга в платьях, Петтера не должна была сомневаться в женственности подруги, но теперь, когда они должны были оказаться наедине, Тильде хотелось хоть раз в жизни быть красивой. Она взволнованно прижимала руки к сердцу, которое тяжёлыми толчками ухало где-то под грудью, обтянутой длинным красным платьем из плотного атласа, и чувствовала, как ноги, уже ноющие от непривычно высоких каблуков, подкашиваются. Это красное платье было у Тильды любимым — женщина собиралась придти в нём на съёмки нового их с Петтерой клипа. Пройдись она сейчас, прохладным весенним вечером, по улице, в этом обтягивающем платье без рукавов, игриво повиливая бёдрами, сколько бы мужских сердец было разбито... Но Тильде не нужна была такая популярность. Женщина ждала Петтеру, которая обещала придти с минуты на минуту, и, сама того не ожидая, разбила Тильде сердце. Тильда знала, что ей очень идёт это платье, а на каблуках фигура выглядит даже не такой громоздкой, но выражение щедро накрашенных глаз, обеспокоенно изучающих отражение в зеркале, оставалось ищущим и недовольным. Без сомнения, Петтера не станет ломать голову над нарядом для романтического ужина и ворвётся к Тильде как всегда — широкими, совсем не женственными, шагами, преследуемая шлейфом из запаха алкоголя, в какой-нибудь хламиде и спадающих брюках, с распущенными волосами, которые потом надо будет выискивать на ковре и подбирать... А зачем рядом с таким человеком стараться как-то держать себя, быть утонченной, вежливой, умной? Если можно быть такой же? Раз Петтера не собиралась соответствовать ей, Тильда ощутила себя готовой опуститься до её уровня. Она вообще могла решиться на невозможное, лишь бы доказать Петтере, что любит её. Почему-то Тильде всё мерещилось в поведении Петтеры как проявление дружеской симпатии, а никак не любви. Но что же тогда произошло между ними в квартире мамы Петтеры, если не акт любви? Тильда могла не сомневаться, если бы во всех действиях шведки ей не виделся бы холодный расчёт. Словно Петтера связалась с ней лишь ради того, чтобы получить удовольствие. Будто ей было плевать на чувства той, кто относилась к ней со слепым обожанием. Тильда встряхнула головой, отвлекаясь от дурных мыслей, которые никак не соответствовали сегодняшней встрече, и, дёргаными движениями расстегнув пуговицы на кокилье, стащила платье через голову. Воротник немного замарался косметикой, но это было уже неважно. Тильда даже захотела умыться — слишком резко контрастировало гладкое, словно отфотошопленное, лицо с обвисшей кожей на шее и грудью, лежавшей в чашечках чёрного бюстгальтера так вяло, как желе в мисочке. Но эта красота стоила долгого замирания в одной позе на кресле в салоне красоты и больших денег, которые Тильда потратила на услуги любимой маникюрши Ульрики. Та и навела женщине макияж, давший бы фору любой модели. Но Петтеру было не прельстить аккуратно наложенным румянцем — Тильда это знала. С минуту она повздыхала, горестно глядя на красную тряпку в руках, и сняла с полотенцесушителя футболку, в которой ходила весь день. Футболка не блистала полётом дизайнерской фантазии — просто чёрная, с пёстрым принтом в виде американского флага. Эта футболка почему-то невероятно привлекала окружающих Тильды. Даже когда Линдеманн пришла в ней на съёмки "Fish on", Петтера попросила дать поносить эту футболку. И отказать любимой Тильда, конечно же, не смогла. Нацепив футболку, она сбросила неудобные туфли и осталась босиком. Тяжело прошла в спальню и плюхнулась на кровать, сжимая в руках вечернее платье. Наконец, набралась сил его отбросить, но ещё долго сидела и механически переводила взгляд то к назойливо тикающим часам, то к сиротливо висящим на ручке кресла серым джинсам — таким старым, что они давно протёрлись на внутренней стороне ляжек. К накрашенному лицу противно липла пыль, хотя всю квартиру сегодня убирали. Тильда не могла ни закусить губы, ни провести руками по лицу. Можно было только изредка хлопать ресницами, и то осторожно, чтобы не обляпаться тушью. Минутная стрелка невыносимо медленно описывала круги по циферблату, заставляя свою низенькую сестру подбираться к шестёрке с той же скоростью улитки. В Петтере не было ни капли немецкой пунктуальности. «Если бы меня пригласили в гости, я бы припёрлась на час раньше и сгорала бы от стыда, что зря мозолю хозяину глаза». — Усмехнулась она и поднялась, чтобы взять джинсы. Если нужно было куда-то собраться, то Тильда могла подолгу сидеть на одном месте в полунатянутом чулке и смотреть на часы. Так что кто из них не отличался точностью, на самом деле оставалось спорным вопросом. Натянув джинсы, Тильда собиралась проверить, всё ли к ужину готово в гостиной, хотя точно знала, что там нет ничего, кроме той пиццы и двух банок энергетика, что она покупала сегодня. И как раз в этот момент застывшую в тишине Тильду оглушил звонок в дверь. Так душераздирающе могла звонить только Петтера. Поспешно затолкав платье в шкаф, Тильда бросилась открывать. Даже не заглянула в глазок из тщетной предосторожности. Ведь никакого сомнения не было в том, что за порогом стояла именно Петтера. Такая, какой Тильда и ожидала её увидеть — с собранными в небрежный хвостик волосами и таким лицом, как будто она только что встала с постели. К груди она нежно, как детей, прижимала две шаурмы, отчего Тильда не сразу заметила, какую чудную футболку Петтера сегодня надела. Подруги поцеловались, припоминая английские слова для разговора — как Тильда и думала, Петтера не удостоила её макияж и маникюр даже взглядом, а предложила сразу пойти в гостиную и приступить к пиру по поводу встречи. И пока Петтера беспечно щебетала под взглядом Тильды, которая расставляла еду на низеньком столике, появилось время рассмотреть футболку гостьи. Тильда не знала, что именно нужно почувствовать, когда увидела золотые буквы на чёрной ткани, сплетавшиеся в русское неприличное слово. Буквы изящно обрамляли стилизованное изображение полового члена, похожего не то на шприц, не то на сложенные ножницы. Эту футболку Тильда узнала бы на любом человеке, потому что продумывала её дизайн сама. — Твой мерч, — в ответ на неверящий взгляд подруги Петтера оттянула футболку на груди и вальяжно откинулась на подушки дивана. — Она столько стоит, что я хотела спросить, настоящее ли это золото. — Сложные у тебя шуточки, — хохотнула Тильда, галантно открывая банку Петтеры. — Да ладно, милая футболочка, — рассмеялась Петтера, успокаивая её, и оглянулась. — Уютненько у тебя тут. — Спасибо. — Несколько сухо отозвалась Тильда, глядя, как Петтера отпивает энергетик, и перевела разговор обратно. — Мне очень приятно, что ты решила надеть её. — И не только её, — хитро сощурила глаза Петтера, вытаскивая из-под воротника подвеску в виде серебряной мушки. Эту подвеску Тильда как-то подарила ей как знак нежнейшей привязанности. Подвеска в виде мушки была её любимой, и женщина долго скучала по дорогому украшению. И видеть, что Петтера не пренебрегла её подарком, было для Тильды важнее всего. Даже важнее, чем всё то, что она успела надумать, ожидая возлюбленную. — А ты знаешь, что тут написано? — Прищурившись, продолжила Тильда и вспомнила, как во время визита в Россию солист-скандалист "Ленинграда" Сергей Шнуров научил её этому слову. — Ну, когда ты мне объяснила, то да, — улыбнулась Петтера. Непечатными словами она пользовалась с большим удовольствием и подбивала Тильду использовать их в песнях. Для перчинки, так сказать. Удовлетворённо кивнув, Тильда поднялась, чтобы взять с полки недавний сборник своих стихотворений, и села обратно, напомнив: — Кстати о языках. Кто-то мне говорил, что хотел выучить немецкий. — Предлагаешь приступить прямо сейчас? — Снова произнесла Петтера шутливым тоном, хотя Тильда говорила всерьёз. — А почему нет? — Тильда перебралась на диван, ожидая, когда Петтера устроится под боком, и заложила палец между страницами. — Можно и на книге погадать. Посмотрим, что нас ждёт. — Судя по тому, что это твои стихи, то ничего хорошего, — сморщила нос Петтера и тут же уткнула его в книгу, раскрытую на стихотворении "Я не злая". — Ничего сложного, — предупредила Тильда, не очень довольная результатом гадания. Ä читается как "э", "ich" произносится как "йхь", а буква L всегда мягкая. Шведский гораздо сложнее, так что ты справишься. Читай. Ответом был красноречивый взгляд, примерно обозначивший "да за какую дуру ты меня принимаешь", но Петтера притянула книгу поближе к себе и крайне неуверенно принялась читать: — Я не злобная. Просто не очень добрая. Я не плохая, поверьте, нет — я просто не очень хороший... — Петтера нахмурилась, застряв перед незнакомым словом. — Как это читается? — Че-ло-век, — произнесла Тильда по слогам, но глаза её глядели не в книгу, а в противоположную стену. Она бережно перебирала волосы Петтеры, но рука против воли скользила всё ниже и ниже, пока не остановилась на штрипке брюк. — Чи-ла-век, — послушно повторила Петтера, заставляя Тильду болезненно сморщиться — произношение у неё было просто ужасное. И продолжала, нарочно пропустив несколько строчек, которые показались ей слишком сложными: — Я люблю жизнь, — эту строчку она произнесла на одном дыхании, почти уверенно, ведь это стихотворение было положено в основу одной из песен "Гензель и Гензель", но дальше читала не так смело: — Однако жизнь меня не любит. И между ног всё врезать мне норовит, И по ... по лицу? — Лицу, — Тильда слегка потрепала её за подбородок и ткнула в строчку, где Петтера стояла, как упрямый ослик. Рука снова сместилась на опасную зону чуть ниже поясницы, но осторожные поглаживания не смущали шведку. — По лицу ударить, — всё равно неверно поправилась она, ведя по строчкам тонким пальцем. — Несчастье ненавижу всей душой — Оно же меня так страстно любит. Желает каждый раз обнять, преследует, чтобы лобызать... Поглощённая чтением и не понимая ровно ничего из прочитанного, Петтера остановилась только тогда, когда услышала тихие всхлипывания у себя под ухом. Тильда, разнервничавшись за день, плакала, стараясь не вытирать слёз, отчего соленые ручейки бежали по наштукатеренным щекам, оставляя грязные разводы. Застыв с открытым ртом, Петтера смотрела, как две крупные слезы до губ рассекли лицо её подруги, которая даже не дрогнула. — Я прочь бегу свободною тропой, — рыдающим голосом подхватила Тильда, взяв книгу из ослабевших рук Петтеры и закрыв её. — Вот только достаёт меня оно и снова, снова жадно губит. — Что с тобой? — Сдавленно спросила Петтера, совсем не готовая к такому исходу свидания, но Тильда отмахнулась и продолжала уже не читать наизусть, а говорить: — Нет, я не злобная. Я лишь не очень добрая. Я не плохая, поверьте, нет. Я нехороший просто человек. — Последнее слово она прошептала, и, рывком отвернувшись, забилась в истерических рыданиях. — Извини, я всё испортила, — пробормотала она, уткнув чумазое лицо в подлокотник дивана. — Это была плохая идея. Тильда ждала, что Петтера согласится и уйдёт, оставив её наедине со страданиями, но совсем не ожидала, что лёгкие руки шведки лягут ей на плечи, неумело поглаживая. Петтера навалилась на Тильду, прижимаясь горячей щекой к потному виску, и прошептала: — Успокойся. Пожалуйста. Давай выпьем и забудем это недоразумение. Судя по тону, она испугалась и растерялась. «Конечно, она ведь никогда раньше не видела меня плачущей», — поняла Тильда и возразила, громко шмыгая носом: — Это очень легко сказать! — Ну а что я могу сделать? — Истерически взвизгнула Петтера и Тильда почувствовала, как она всплёскивает руками. — Сделай что-нибудь, — взмолилась Тильда. Её тело сотрясали рыдания.— Только не оставляй меня одну. Пожалуйста. Петтера с трудом приподняла её, и Тильда ощутила, как по лицу скользит ткань, явно не похожая на носовой платок. Когда она решилась приоткрыть глаза, оказалось, что шведка, не найдя подходящего материала, стащила с себя футболку, чтобы утешить Тильду хоть как-то. Лицо у неё было испуганное, на скулах вспыхнули малиновые пятна, а волосы выбились из хвоста. Как бы Тильде не было плохо, у неё хватило сил посчитать Петтеру почти хорошенькой в этот момент. Видя, что шведке очень некомфортно — не только потому, что под футболкой ничего не оказалось — Тильда всё равно не смогла удержаться от судорожного смеха: — Теперь её можно продать ещё дороже! Ведь она испачкана моими слезами! Смех оказался гораздо заразительнее слёз — Петтера нервно захихикала, прижимая футболку к голой груди. Тильда продолжала рыдать, но уже от смеха. — Из тебя вышел бы неплохой маркетолог, — Петтера утёрла выступившие слёзы — свидетельство её искренности — и прижалась к груди Тильды, которая тяжело вздыхала, успокаиваясь. Казалось, что с её лицом работал не визажист, а сумасшедший художник — настолько растеклась косметика, сделав лицо Тильды смешным и страшным. — Тебя ничего не смущает? — Спустя некоторое время спросила Тильда, промакивая глаза подолом футболки. Петтера лежала у подруги на груди, как на подушке, и беспечно ответила: — Ничего. Разве мы друг друга голыми не видели? — Резонно. Но мне, когда я вижу тебя обнажённой, мысли приходят несколько другие. — Тильда нежно провела по костлявой спине Петтеры и задержала руку в области поясницы. — Извращенка, — сонно буркнула Петтера, почувствовав, как шершавая рука подруги залезла в узкий зазор между брюками и кожей, и осторожно, явно на что-то намекая, погладила напрягшийся зад. — А у тебя разве никогда с женщинами не было? — Недоумённо поинтересовалась Тильда. Она знала, что Петтера ни в коем случае не гомофоб, но то, как шведка реагировала на подобные намёки, казалось Тильде очень странным. — С тобой было, — с невозмутимым видом припомнила Петтера. — Но это можно и не считать. А так нет, не было. — Как это "не считать"?! — Тильда возмущённо спихнула её с груди, но тут же обняла, боясь, что Петтера упадёт с узкого дивана. Шведка вцепилась в ворот футболки Тильды и крепко обвила её тело, застывшее в неудобной позе, худыми ногами. И, лукаво прищурив глаза, развернула щекотливый разговор в другую сторону: — Тебе не кажется, что этот диван не совсем подходит для выяснения отношений? — Предлагаешь перебраться в спальню и там продолжить? Но у меня не прибрано. — Брось, у меня тоже был тот ещё свинарник, когда я тебя приглашала, — отмахнулась Петтера и рывком поднялась, оглядываясь в поисках спальни. Футболку она так и не надела — брошенный мерч из магазина Тильды остался валяться на ковре у дивана. Линденманн закряхтела, опустив руку, чтобы поднять футболку, но вместо неё вытащила из тёмного угла между диваном и шкафом бутылку виски, припрятанную до лучших времён. — В таком случае, мы недостаточно пьяные, чтобы заниматься тем, чего у тебя никогда не было, как ты говоришь. — Тильда зажала в руке горлышко бутылки и поднялась. Брови ошарашенной Петтеры стремительно поползли вверх. — И ты поила меня газировкой из леденцов, когда у тебя было это?! — Теперь настал её черед вопить от несправедливости. — Я просто не думала, что у нас зайдёт так далеко. — Тильда уставилась на бутылку, словно видела её в первый раз. Петтера, недовольная игнорированием своего полураздетого тела, подошла к Тильде так близко, что пробка уткнулась ей в живот. Но ненадолго — шведка попятилась, чтобы снять с себя брюки и остаться полностью без одежды. Она и раньше часто вытворяла такое, оставаясь с Тильдой наедине — словно хотела дать ей убедиться в том, какие все шведы развращённые. — Ну и зачем ты это сделала? — Усмехнулась Тильда, когда Петтера прошлась по комнате с видом модели на показе. — Чтобы мне некуда было отвести взгляд? Петтера горделиво промолчала и села к ней на колени так, что груди женщин крепко прижались друг к другу. Ответом Тильде были лишь томно опущенные веки. — И кто из нас извращенка? — Тильда нежно приобняла Петтеру и поднялась, держа её на руках. Шведка взвизгнула, крепче прижимаясь к ней, а Тильда почувствовала, как опасно изогнулась спина. Пришлось тут же осторожно опустить возлюбленную на пол, чтобы не навредить себе ещё больше. Хотя несколько лет назад, во время LIFAD-тура, она с лёгкостью могла взвалить Кристину на плечи и нести её. Но это было почти десять лет назад... И Кристина. «Я же договорилась с собой не вспоминать её», — упрекнула себя Тильда и кашлянула. Петтера, облокотившись ей об плечо, ожидающе глядела на неё снизу вверх. — Я хотела донести тебя до спальни, но увы, — Тильда со страдальческим видом потерла поясницу. — В двадцать лет мне было проще проделывать такие штучки. — А как ты смогла меня поднять? — Спросила Петтера, ещё не отошедшая после этого аттракциона. — В тебе сколько килограммов? — Ответила вопросом Тильда, поднимая с пола бутылку виски, и приотворила дверь спальни. — Шестьдесят, — в тихом недоумении отозвалась Петтера, украдкой глядя по сторонам. Видно было, что здесь не собирались убираться к приходу гостей. — А во мне восемьдесят. — Тильда откинула одеяло и задёрнула шторы, вспоминая, как совсем недавно растравляла себя здесь в одиночестве. — С такой разницей в весе мне ничего не стоит тебя поднять. Хитро улыбаясь, Петтера приблизилась к ней, явно собираясь опровергнуть это заявление, но все её усилия закончились тем, что Тильда осталась без футболки, а обе женщины, немного напуганные — на кровати. Футболку Тильды шведка держала крепко, как воин — вражеское знамя. Тильда вздохнула, принимаясь сидя стаскивать джинсы. Она всегда стеснялась почти мужского количества волос на своём теле, и отвернулась от Петтеры, которая бесцеремонно наблюдала за ней. Бутылка, никому не интересная, сиротливо стояла у ножки кровати. — Ты футболку мне отдашь, — спокойно потребовала шведка, когда Тильда, оставшись в одном белье, легла, напряжённо вытянув руки вдоль тела. Линдеманн подумала, что Петтера напомнит про свою испорченную одежду, но та не стала продолжать. По безмолвному договору футболка с флагом перекочевала к Петтере. Линдеманн ничего не могла возразить. Как и против того, что сейчас они лежали рядом на широкой кровати гораздо ближе, чем полагается друзьям. — Похоже, у меня больше нет выбора, — заметила Тильда, когда Петтера легла к ней поближе, лицом к лицу, и смотрела на неё, подперев рукой растрёпанную голову. — Нет, — она произнесла это по-шведски и слегка улыбнулась. Всё же, с определенного ракурса Петтера была очень красивая. — А раз так, то мне нет смысла держать себя в руках. — Тильда прикрыла глаза, и, крепко зажмурившись, поцеловала Петтеру. Когда она обнимала шведку, каждым нервом чувствуя её торчащие позвонки и острые рёбра, Тильде казалось, что она держит в руках Кристину. От этого воспоминания их первый откровенный поцелуй, пусть и очень приятный, имел явный привкус натянутости. Но Петтере понравилось — она разжала зубы, позволяя языку Тильды проникнуть ещё дальше, чтобы их языки нежно оплелись друг о друга, а сама обхватила спину Тильды, пытаясь нашарить застёжки бюстгальтера и расстегнуть его. Тильда не имела ничего против —поглощённая незнакомыми ощущениями от ласки другого человека, она целовала Петтеру, то крепко держа её за щёки, то отпуская, чтобы в порыве нежности скрутить соски шведки, чужеродно напрягшиеся на фоне увядшей груди. От Петтеры сильно пахло перегаром, но Тильда не стала задерживать дыхание, хотя чувствовала себя целующей горлышко пивной бутылки. «Раз ты хочешь, я сделаю всё для твоего удовольствия». —Пробуя на вкус незнакомый рот, который так часто извергал невероятные идеи, а сейчас разражался тихими постанываниями, Тильда дала волю своим рукам. По чуть-чуть продвигаясь, она ощупывала возлюбленную, пытаясь почувствовать, на какое движение её тело отзовётся похотливой вибрацией. Но и шея, и спина, и руки остались холодны. Пришлось перейти к более решительным манипуляциям. Петтера не мешала ей — она крепко вцепилась в плечи Тильды, не представляя, куда сейчас девать руки и ноги, казавшиеся лишними. Было сложно, лёжа на боку, удовлетворить Петтеру. Пришлось заставить её лечь на спину, а длинные худые ноги сами доверчиво раздвинулись перед лежащей на животе Тильдой. По привычке она перевела взгляд на заинтересованное лицо Петтеры, накрывая рукой пушисто-влажную промежность. Во время секса Тильда никогда не стремилась изучать прелести своих партнёров, ведь она почти всю жизнь занималась любовью с женщинами, у которых всё было таким же, как у неё. — Будет не очень хорошо, если на тебя навалюсь, как это делают мужчины, — предупредила Тильда, ведя по тёплой коже от бедер вверх дрожащими руками. Дряблая кожа легко сминалась, как старая мягкая ткань. Желая немножко помучить Петтеру перед основной частью, Тильда защипнула её соски между пальцев, проверяя, насколько легко можно раззадорить подругу. Но та подняла на неё затуманенный, непонимающий взгляд. Руки Тильды двинулись обратно, к тонкой дорожке тёмных волос, которая вела к чаще лонного треугольника, где из просвета половой щели любопытно выглядывала головка клитора, а чуть ниже розовели мягкие лепестки губ, ожидающие ласки. — Да уж, — на полувскрике-полувздохе ответила Петтера, изогнувшись дугой, когда Тильда нечаянно, без подготовки, дотронулась до круглого бугорка клитора. — Когда я первый раз занималась этим с мужем, он всунул мне не туда, вот ужас-то был! — В точку G, как Михаэль из нашей песни? — Несколько невежливо усмехнулась Тильда, ласково поглаживая головку клитора, отчего Петтера стонала и жмурилась, сминая покрывало. Время от времени она теряла эту крошечную горошину, уходившую под капюшон малых губ, и тогда на лице Петтеры появлялась обиженная гримаса. — И как я догадываюсь, где находится клитор, он тем более не знал? — Внимательно следя за сменой чувств на подвижном лице Петтеры, Тильда принялась осторожно подёргивать малые губы, дожидаясь, когда эти подёргивания передадут клитору нужную вибрацию и спрячут его в капюшон. Когда-то Тильда читала, что такой приём помогает женщинам испытать нечто похожее на ощущения мужчин, которые, онанируя, натягивают крайнюю плоть на головку пениса. Тильда посмеивалась, воображая себя с Петтерой мужчинами. Но когда она, задумавшись, посмотрела на запрокинувшуюся голову шведки, то Тильде померещилась редкая бородка на остром подбородке. — Да, как в песне, — простонала Петтера сквозь зубы, ощущая, как явственно разбух клитор, почти незаметный в спокойном состоянии. А Тильда, легонько массируя вход во влагалище, запела: — Майкл-Точка-G, Майкл-Точка-G, Я вот-вот умру. Стуча, как цикл четырехтактного движка, Осчастливь меня, заставь меня плакать! — Тильда, это не смешно, — Петтера нервно рассмеялась, не имея возможности утереть слёзы. — Твои соседи на нас жалобу напишут. Она плакала от боли и возбуждения, ведь Тильда, наощупь раздвигая мягкие скользкие складки, продвинула один палец чуть глубже чувствительного преддверия и бахвалисто ответила: — Да плевала я на них! От этого движения Петтера затряслась, как будто её били током, да и Тильда почувствовала, как в ответ на вибрацию эрогенной зоны у неё самой всё между ног напряглось, наливаясь соком. К счастью, Петтера на неё не смотрела — наоборот, зажмурилась, крепко сжимая зубы. — Больно? — Не дожидаясь ответа, Тильда отступила, деликатно поглаживая преддверие влагалища, которое крепко сомкнулось вокруг её пальца. — Я сейчас закричу. — Петтера вцепилась в плед, панически сминая его. — У тебя пальцы очень толстые. А вот так нет, — удовлетворённо выдохнула она, когда Тильда принялась поглаживать клитор. Напряжённое тело сразу расслабилось, растекаясь по постели. — А если я попробую так? — Тильда прикрыла глаза, обводя языком неровные края малых губ. Это было похоже на облизывание щёк изнутри. — Хорошо, — прошептала Петтера и раздражённо прибавила: — Муж считал, что делать куннилингус ниже его достоинства. «Да я уже поняла, что ты рассталась с ним из-за сексуальной неудовлетворённости», — догадалась Тильда, но озвучить это не смогла. Рот был занят другим, а язык оказался недостаточно упругим, чтобы протолкнуть его дальше. — Но если бы он знал женскую физиологию, как ты, я бы всё равно с ним не ос... — Фразу прервал нечленораздельный вопль, такой громкий и жуткий, что Тильда дернулась, рывком втягивая язык обратно. Она слышала эти страшные крики в песнях Pain, но даже вообразить не могла, что они так пугающе звучат в реальности. «Жаль, я не смогу нормально слушать её песни после этого», — про себя рассмеялась Тильда, и, не давая Петтере перевести дух, подменила мягкий язык твёрдыми пальцами. Шведке явно было больно, но эта боль казалась ничтожной сравнению с тем наслаждением, которое доставляла ей Тильда своими умелыми руками. Нечеловеческие крики восторга сменялись на откровенно инфернальные, пока Тильда подбиралась к обрывкам девственной плевы, такой тоненькой, что она почти не чувствовалась под пальцами. Ей казалось, что глубже забраться уже невозможно, но стенки влагалища, разморенного новыми ощущениями и возбуждением, приветливо раскрывались, позволяя принять в себя ещё один палец, а потом и второй. В спальне становилось всё жарче. Петтера покраснела как мак — значит, Тильде удалось довести её до оргазма. Но женщина терпеливо продолжала обхаживать клитор, заметно увеличившийся в объёме. До вершины оставалось совсем немного. Тильда и сама чувствовала себя так, как будто её отымели. Но на всякий случай решилась спросить: — Ну как? — Боже мой, — Тильда никогда ещё не слышала, чтобы Петтера, закоренелая атеистка, так божилась. Шведка громко выдохнула и блаженно улыбнулась, на мгновение оцепенев. А Тильда, так и не убравшая руку с её промежности, почувствовала, как все мягкие горячие складки ритмично сокращаются, исходя любовным соком. Тильде показалось, что она совершила что-то великое, отчего она упала к Петтере под бок с чувством невероятного облегчения. Шведка тяжело дышала, пытаясь вернуть участившееся сердцебиение в норму, пока не смогла прошептать: — В нашем возрасте опасно таким заниматься. Мне казалось, будто я сейчас разорвусь. У Тильды, беспечно болтавшей мгновение до этого, не нашлось слов. Вытерев руки о многострадальное покрывало, она закрыла глаза и задумалась, слушая безмятежное дыхание расслабившейся Петтеры. «А действительно, если бы мы были мужчинами, всё было бы куда проще. Не пришлось бы терпеть эти сердечные муки, влюбляться, страдать, ревновать. Мы бы просто крепко дружили. И я, может быть, была бы Тиллем, а она — Петером. Но тогда бы жизнь была бы совсем не та». Недовольно сморщившись от этих мыслей, Тильда едва не задремала на несколько минут, но возня пришедшей в себя Петтеры заставила её очнуться. — Это конечно было очень хорошо, — произнесла шведка, ныряя в футболку Тильды, которая висела на ней мешком, — но мне надо идти. — Куда? — Тильда в панике приподнялась. — Йонанан прислал эскизы костюмов для грядущего тура, надо их обсудить, — Петтера равнодушно поднялась и направилась в гостиную, искать свои брюки. — Это очень срочно?! — Воскликнула Тильда, устремляясь за ней. — А как же наш ужин? Ты не хочешь посидеть? Торопиться же некуда! — Нет, я вспомнила про некоторые дела, — Петтера даже не пыталась скрывать, что лжёт. — Не могу остаться. Как у тебя дверь открывается? Тильда покорно отодвинула щеколду. Сил попрощаться у неё не было. А Петтера с тем же спокойным лицом застегнула брюки, зашнуровала ботинки и вышла в коридор. Молча. Тильде захотелось послать Петтеру ко всем чертям, громко, чтобы все стали свидетелями её позора, но закрыла дверь, с трудом держа себя в руках, и по стене сползла на пол. Петтера ушла, забрав её футболку, и Тильде показалось, что вместе с подарком она отдала шведке кусочек себя. Женщина чувствовала себя сломанным вибратором, который выбросили в помойное ведро в компанию к гнилым картофельным очисткам. Она зажмурилась и дрожащим голосом запела, улыбаясь сквозь сдавившие горло слёзы: — Я знаю, почему я умру: Клеточки моего тела, все до одной, иссыхают. Я выплакал все слёзы, Но это не важно, я продержусь всю ночь до конца...