19 Days (One Day)

Я стою на кухне, опираясь о подоконник, и грею мерзнущие пальцы о кружку с кофе. Это нихрена не помогает, конечно. У меня всегда были холодные руки, а ты их грел – обхватывал ладонями, подносил к лицу, дышал на пальцы так жарко и правильно. Я возмущался, конечно. Глаза закатывал, рычал, слащавым придурком тебя называл. Делал вид, что красные щеки – это от холода, конечно. Но ты только улыбался тепло и смотрел с этим прищуром голодным, от которого в глотке пересыхало. А еще говорил, что я милый, когда злюсь. Ты действительно слащавый придурок. Был слащавым придурком. Блядь. Вот только рукам все равно становилось теплее. Это работало. Мы с тобой работали, понимаешь? Моргаю. Понимаю, что пальцы сжимают кружку слишком сильно, – заставляю себя ослабить хватку. Поднимаю взгляд – на часах почти полночь. Он стоит у плиты, возится с туркой слишком сосредоточенно. До тебя я пил дешевый, растворимый. Сглатываю. Сосредотачиваюсь на нем, пытаясь выгнать тебя из головы. Хреновая затея, конечно. Чем больше я смотрю на него – тем больше тебя в мыслях. Под кожей. Клеймом на гребаных, сука, костях. Но я здесь. Я не сбегаю. Слова Цзяня прокручивают в голове на повторе, гребаная заевшая пластинка. «Вы с ним?..» «Ты должен идти дальше…» «Хотел убедиться, что ты жив…» «Жив…» «Жив…» Я смотрю. Смотрю. И я нихрена не жив. А он оборачивается. И я с размаху, в тысячный раз – в его глаза. В твои глаза. Он делает шаг ко мне. Еще один. Останавливается. Протягивает руку – прикасается к кружке. – Остыл, – голос звенит в ушах, привычно равнодушный, холодный. Заторможено опускаю взгляд. Черная жижа плещется в чашке. Я оступаюсь – и лечу в нее на полной скорости. Лечу… Чужие пальцы прикасаются к моим, и я резко вскидываю голову. – Я налью новый, – бессознательно разжимаю хватку, разрешая кружку забрать. Его пальцы задерживаются на долю секунды, гребаную долю секунды дольше, чем нужно – но я замечаю. И это блядь. Блядь. Но он уже забирает кружку, уже отворачивается. Отступает к раковине. Почему-то это ощущается именно так. Не – отходит. Не – пятится. Не – сбегает. Именно отступает. Будто вспоминает о существовании личного, сука, пространства – ты нихуя не знаешь, что это такое. Будто дает мне глотнуть кислорода, зная, как пиздецки это сейчас нужно. Я закрываю глаза. Могу почувствовать, как Цзянь обнимает меня. Как утыкается носом в шею. Услышать, как шепчет напоследок сбивчиво, отчаянно: – Я не могу потерять и тебя. «…и тебя», – больно бьется о черепушку, отражаясь эхом снова и снова. Цзянь ушел вчера почти сразу – но знакомые руки на моей спине все еще ощущаются до ужаса отчетливо. И это тоже не помогает. Нихрена не помогает. Открываю глаза. Он все еще у раковины – моет кружку. Почему всегда безликое он? Почему это так пиздецки сложно – назвать имя даже мысленно? Ты знаешь? Понимаешь? Даже если понимаешь, мне ты все равно нихрена не скажешь. Пальцы продолжает едва уловимо покалывать от его прикосновения. Дело в том, что это прикосновение нихрена не ощущается, как его. Оно ощущается, как твое. Я задумываюсь о том, чтобы до конца своей гребаной жизни видеть его глаза – твои глаза в его глазах, и вдруг осознаю, что это не кажется мне плохой идеей. К горлу подкатывает тошнота. Пустота в грудине покрывается рябью, готовая вот-вот лопнуть и разорвать меня изнутри. У боли нет срока годности, я слишком хорошо это знаю. Чего я не знаю – больно ли ему. И насколько больнее я делаю тем, что… Блядь. Сглотнув, я отворачиваюсь, и иду к двери так медленно, как только могу – только бы не казалось, что я сбегаю к хуям. Делаю вид, что не замечаю, как его пальцы прикасаются к моим волосам, когда я прохожу мимо. Заскакиваю в спальню, хватаю подушку – твою, твою, блядь, – и иду на диван в гостиной. Под закрытыми веками ты не улыбаешься мне. Твои глаза – холод и сталь. А я только сильнее задыхаюсь.