Вчера наступит Завтра

Рита: Иногда мне хотелось бы иметь тысячу жизней. Я не знаю, Фил. Может быть, это не проклятие. Все зависит от того, как ты на это смотришь. — День сурка (1993) *** Когда кто-нибудь спрашивал Лео Эванса или Роуз Эванс о их дочерях, им приходилось говорить о них следующее: Петунья — их старшая, была такой же кудрявой блондинкой, как Лео, но такой же стройной, как ее мать. У нее были зеленые глаза, и она была настоящей маленькой девочкой, на которой всегда были свежестиранные передники и блестящие черные туфли Мэри Джейн. У нее были правильные манеры, «да, сэр» и «да, мэм», и она могла быть такой же сладкой, как пирог. Тем не менее, их старшая дочь, обремененная ответственностью за младших также имела свою обратную сторону медали и могла вечно обижаться. Она могла и простить, но она никогда не забывала. Лили — их средний ребенок, на два года младше Петуньи, была яркой и любознательной. Она говорила вслух свои мысли и имела вспыльчивый характер, который сочетался с ирландскими рыжими волосами ее матери, зелеными глазами и худым телом. У нее была грация танцовщицы, дух феи и желание придерживаться вышеупомянутого образа. До некоторой степени она будет вежливой, пока не почувствует, что кто-то наступил ей на ногу, а затем она выскажет свое мнение. Гермиона, однако… ну… она была немного странной. Их младшая дочь была неожиданностью. Когда Лили родилась в январе 1960 года, Гермиона должна была родиться в декабре, но родилась преждевременно 19 сентября. У их младшей были карие глаза и вьющиеся волосы ее отца, но с оттенком темно-коричневого цвета, который был покрыт оттенком красной розы. Она тоже унаследовала от Роуз форму тела, но в то время как Петунья стремилась угодить, а Лили стремилась изменить мир, Гермиона стремилась сделать… ничего. С тех пор, как она была малышом, ребенок был ворчливым, подавленным или страдал от горя. Лео и Роуз еженедельно водили ее к педиатру, а затем, в конце концов, детский психолог, который совершенно растерялся, объяснил: «Гермиона, похоже, находится в.. депрессии», но никто не знал, почему. Гермиона знала, конечно. Она была женщиной сорока семи лет, запертой в теле двухлетнего ребенка. Поняв, что произошло — хотя она все еще не была полностью уверена, но обвинила Гарри в его Поттерской удачи. Гермиона была против застрять в теле малыша. Ну, сначала она была на стадии отрицания. Ей было за сорок! Не два. Конечно, это заклинание не отослало ее в прошлое, скорее, оно убило ее. И это была ужасная форма загробной жизни. Два года размышлений, которые быстро превратились в гнев: гнев на Гарри в первую очередь за то, что он наложил свое фирменное заклинание, попавшее в полку артефактов в Департаменте Тайн, не думая о последствиях огненных заклинаний в зоне опасности. Гнев на ситуацию, в которой она оказалась, гнев на то, что ей приходится переживать детство заново. И затем, гнев от осознания того, что это были кровавые 60-е, и у нее была магия, а Волдеморт был еще жив. К тому времени, когда Гермиона начала заниматься в яслях, через год после Лили, она уже твердо вошла в стадию «торга». Она молилась Богу в церкви по воскресеньям со стороны своей матери, затем она помолилась Мерлину. Ни один не услышал и не ответил на ее молитвы, поэтому она стала действовать глубже: она помолилась Моргане и Гектате, а затем Цирцеи, Изиде, Диане, Фрейе. Никто не ответил, и она впала в депрессию, настолько глубокую, что она знала, что ее родители волновались за ее психическое состояние, а Лили и Петунья иногда были рядом в слезах, пытаясь подбодрить их младшую сестру. А потом пришло письмо Лили из Хогвартса. *** Гермиона нетерпеливо стучала твердым концом своего пера по столу, который она в первый раз назвала своим собственным. Это была крошечная ниша в главной библиотечной области, все еще видимая для некоторых, но достаточно уединенная, чтобы большинство не мешало ей, когда она пыталась делать работу. Лили знала, где она сидела, и, учитывая, что она сидела на другой стороне стола, видна всем, кто вошел в библиотеку она огляделась. Гермиона знала, что Джеймс Поттер не сможет по ней скучать. За исключением того факта, что прошло уже 20 минут спустя их первого репетиторского занятия. Гарри появился бы вовремя. Гермиона безжалостно задушила свой гнев. Серьезно ли она ожидала чего-то другого от Джеймса Поттера? После тех четырех лет, что она провела в Хогвартсе, она знала, кто такие подростки. И спустя годы, когда Гарри смог найти время, чтобы рассказать ей о том, что он увидел в омуте памяти Снейпа, она поняла, что это было точное представление о Северусе. Но если сравнивать Джеймса, даже злого, с Гарри, то он только идеализирует и хранит воспоминания, которые лучше оставить забытыми. Она стиснула зубы, и ее рука сжала перо, аккуратно поломав его пополам. Это для Гарри. Для Гарри. ГАР-РИ. Помни, Гермиона, для Гарри. Таким образом, у него есть шанс родиться, чтобы ты убила его позже. — Воу, Эванс, — сказал голос над ней, заставляя ее удивленно дернуть головой, — Проблемы с контролем гнева? — затем он остановился, посмотрел на нее и спросил недоверчиво, — Ты же точно Гермиона Эванс, верно? Гермиона глубоко вздохнула, закрыла глаза и сосчитала до десяти. На древнегреческом. А потом она открыла их и бесстрастно посмотрела на Джеймса Поттера. Она полагала, что он был слегка привлекательным. Чуть-чуть. Если не обращать внимание на его личность или когда он открывает рот. Он был высокий и широкоплечий, с легкой улыбкой и обаянием, которым несло от него. Его Гриффиндорский джемпер хорошо на нем сидел, галстук был аккуратно завязан, а штаны плотно облегали. Если бы не его черные, поднятые ветром волосы, Гермиона не стала бы даже относить Гарри к его родственнику — они были слишком разные, слишком принципиально разные. Там, где Джеймс уверенно расправлял свои плечи, Гарри сутулился. Там, где карие глаза Джеймса блестели озорством, Гарри сверкал опасностью. Дерзость в голосе Джеймса была такой же, как и у Гарри. Разделить их на двух разных людей будет до смешного легко, подумала Гермиона, почти удивившись. Все, что они с Гарри, когда-нибудь слышали о его отце, каким он был… ложь. — Ага, я Гермиона, — сказала Гермиона в конце концов. Она ослабила хватку двух кусков пера и взглянула на него. Отпустив обломки из своих рук, она небрежно взмахнула ладонью над ней и невербально произнесла Репаро. Поттер широко раскрыл глаза. — Вау, — пробормотал он, его взгляд метнулся от пера к ней, — Подожди, ты четвертый год? — Очевидно, — пробормотала она, — Так же очевидно, что ты опоздал. — Что? Подожди, нет. — Подожди, нет, — повторила она мерзко чуть более высоким голосом, чем ее нормальный, — На самом деле, да, именно это ты и сделал. Наше занятие должно было начаться в четыре часа, ровно. Сейчас четыре тридцать, из которых тридцать мы потеряли. Сядь на свою задницу, открой книгу, и покажи мне свою последнюю домашку. Рот Поттера, который открылся, когда она прервала его, захлопнулся. Его глаза горели в ярости, и, хотя он упал на стул напротив нее, он наклонился вперед и зарычал через стол: — Кто ты, черт возьми, что разговариваешь со мной так? Гермиона пристально посмотрела на него, озадаченная угрозой в его голосе. — Я думала, что мы уже прошли это, или у тебя есть кратковременные проблемы с памятью? Это может объяснить твою неспособность учиться Нумерологии. Я — Гермиона Эванс. Помнишь? Твой репетитор Нумерологии? Он откинулся на спинку сидения, уставившись на нее. Она терпеливо ждала, как будто слышала, как стрелки в его мозгу тикают. — Ты не похожа на свою сестру. — Ага, — ответила Гермиона с вынужденным, ложным оптимизмом, — Как на счет Нумерологии? Давай покончим с этим, чтобы я могла сказать Пифасу, что я пыталась, но ты не заинтересован, и мы оба можем положить конец этой притворной пьесе в пятницу вечером. Уверена, у тебя есть дела поважнее, потому что у меня есть. В глазах Поттера было что-то странное, что Гермиона не могла прочитать — еще одно отличие от Гарри. Ее лучший друг был открытой книгой. Но пятикурсник вытащил из сумки свой потрепанный Нумерологичский текст и бросил его на стол. Внутри обложки было несколько поспешно всунутых пергаментов, которые, как обнаружила Гермиона, были его домашней работой за последние три недели сентября, покрытые красными чернилами, которые Пифас предпочитал отмечать неправильно. Она поморщилась и осторожно взяла один кусочек пергамента в руки, пододвинув его к себе, словно это была мини-версия Книги Монстров. Ее нос сморщился. — Это… это тыквенный сок на домашнем задании? Поттер откинулся на кресло и скрестил руки, глядя на нее из-под очков. — Ага. — Ты.. ты пролил это до или после того, как сдал свою домашнюю работу учителю? — ей стало дурно, только думая о жидких чернилах на странице, и о том, какой потенциальный ответ даст ей Поттер. В его глазах и улыбке было что-то дьявольское, когда он промурлыкал: — До. Гермиона застонала в отчаянии. *** Гермиона вошла в гостиную Когтеврана за десять минут до комендантского часа, что было для нее нормально в любой день недели. Барти, как обычно, ждал ее на диване лицом к двери. Он не поднял глаза, когда позвал: — Итак, как это было? Ты заставил Поттера просить о помощи? Когда она не ответила, он поднял голову и чуть не слетел с дивана. — Мерлин, Гермиона! — Она стояла прямо внутри двери, бледная и с широко раскрытыми глазами. Как будто она была в шоке. Барти лихорадочно помчался и, забыв, что он волшебник, начал бегать руками вверх и вниз по ее рукам, плечам, шее. — Над тобой пошутили? Они разыграли тебя? Тебе больно? Его вопросы приходили быстро и яростно, но только когда одна из его рук коснулась ее груди, она оттолкнула его и начала бить его по рукам. — Ну, извините, — фыркнул он, отступая. Гермиона устало подошла к кушетке, Барти освободился и тяжело упал в шикарную синюю ткань. Вздохнув, Барти последовал и сел рядом с ней. — Было настолько плохо? — Я… я, честно говоря, не знаю, — ответила Гермиона, в конце концов, все еще с широко раскрытыми глазами, — Он опоздал. На тридцать минут. Его домашняя работа — ужасна. Я даже не думаю, что он знает, что у него проблемы, — она покачала головой, — Я даже не знаю, как он не вылетел с четвертого курса. Барти молчал, поэтому Гермиона взглянула на него и увидела, что он нервно облизывает губы — та самая дурная привычка, которая однажды выдала его перед отцом. — Что? — спросила она. — Ты все еще собираешься учить его? — в конце концов спросил он. Гермиона слегка покачала головой, затем кивнула и пожала плечами. — Я так не думаю, — наконец сказала она, пожевывая нижнюю губу, — Похоже, он все равно не заинтересован в учебе, он продолжает спрашивать меня о моей сестре. Думаю, после сегодняшнего вечера он забудет обо мне. Барти выглядел скептически, но они разошлись в разные стороны, и Гермиона твердо повторила про себя, прежде чем уснуть: Джеймс Поттер даже не вспомнит обо мне. Видишь? Все хорошо. Все будет хорошо. *** Тем временем Джеймс Поттер вернулся в Гриффиндорскую гостиную. Сириус Блэк — его лучший друг, поднял взгляд оттуда, где он сидел на полу перед камином, играя в Волшебные карты с Ремусом Люпином и Питером Петтигрю. Было уже поздно и темно, и Джеймс торопливо сунул плащ-невидимку в свою сумку. — Ну, приятель? — спросил Сириус, — Как это было? Кто из Коготков* обучает тебя? Джеймс упал в свободное кресло и улыбнулся.  — Гермиона Эванс.  — Эванс? — повторил Сириус, щурясь. Ремус нахмурился. — Младшая сестра Лили? Джеймс повернул голову лицом к своему другу.  — Ты знал, что у нее есть сестра? Ремус уставился на него. — А ты нет? Сириус громко фыркнул, думая, как это весело, что Ремус знал что-то о его драгоценном «Цветке Лилии», чего не знал Джеймс. Джеймс покраснел и потянул за воротник. — Да ладно. — Как бы то ни было, — отмахнулся Сириус, возвращаясь к своим картам, — Теперь, когда Джимми выполнил свой долг, мы сможем вернуть наши вечера пятницы, и он больше не будет ходить на эти тупые занятия, — Наступила тишина, поэтому Сириус медленно поднял голову и посмотрел на Джеймса, — Верно? Джеймс пожал плечами. — Я думал, что мог бы спросить ее больше о ее сестре, знаешь? Ремус бросил на него неодобрительный взгляд, и Питер тихо спросил: — Ты собираешься спросить сестру Лили о Лили… так ты… узнаешь больше о Лили? Джеймс решительно кивнул. Ремус застонал. Сириус был пойман между улыбкой за прекрасную идею и хмурым взглядом за потерю своего друга. — Что ж… — Кроме того, — продолжил Джеймс, — она веселая, чтобы проводить с ней время. Злее, чем мокрый страус. Это будет здорово. В конце концов, какой вред может принести малолетка с четвертого курса? *** По выходным Гермиона полностью исчезала из жизни Когтеврана и Хогвартса. Первые несколько месяцев на ее первом курсе, Барти, который следовал за ней, словно какой-то сопливый щенок Невилла Лонгботтома, попытался следить за ней, но Гермиона знала проходы в Хогвартсе и из него, и имела доступ в Выручай комнату. Было легко одурачить его. Затем, конечно, как только Барти рассказал Регулусу, что происходит, подлый Слизеринец выследил ее с помощью заклинания Локатора, и они загнали ее в угол, когда она вернулась в Большой зал на ужин в воскресенье вечером. Их уничтожающие 11-летние взгляды говорили все за них. Оглядываясь назад, планы Гермионы были выброшены из окна в тот момент, когда Барти врезался в нее. Они никак не могли позволить ей исчезнуть — магглорожденная, которая была более скрытной, чем самый хитрый из слизеринцев? Она манила их как кошачья мята: Регулуса, который интересовался ею и ее секретами, и Барти, который интересовался ее способностями. (К сожалению, Гермиона задалась вопросом: не было ли быть самоуверенной всезнайкой лучшим прикрытием, чем молчаливой, но смертоносно-умной-никто. Ну, уже слишком поздно, чтобы измениться сейчас. Гермиона не раскрывала всех своих секретов, но она знала о заброшенной комнате под лестницей в подземельях, которую она… «требовала», когда она Впервые прибыла в Хогвартс. (или же вернулась?) Она использовала ее для проведения своих экспериментов. Первый год она изучала свои учебники невербально. Хотя она могла делать большинство этих заклинаний, будучи взрослой, ей уже не было за сорок. У нее больше не было устоявшейся магии или взрослого тела. Ей пришлось переучиваться, как, например, ее волшебная мышечная память. Барти и Регулус присоединились, потому что она была хорошо начитана, и ее объяснения — отточенные за долгие годы на Гарри, Роне и Невилле — означали, что она могла объяснить теорию на пальцах так, чтобы понял бы любой идиот. Конечно, это были чистокровные мальчики из домов, которые уже учили этим заклинаниям, поэтому они знали материал, но Гермиона была изобретателем. Она внесла изменения. Не зелья, как Снейп, или даже фактический материал, который он делал, записывая в своих учебниках и тому подобное. Нет, Гермиона взяла заклинания, результаты и задалась вопросом: что если? Когда-то она была довольна оставить вещи такими, какими они были. «Если это не сломано, не чинить это» — было девизом почти тринадцатилетней Гермионы, но в Министерстве Гермиона обнаружила крошечные вариации заклинаний и их истории, которые держались отдельно от широкой публики. Она помнила, что можно сделать в полевых условиях, когда Гарри и Рон возвращались с миссии Авроров с новыми порезами и шрамами. И она задалась вопросом: Что, если я тоже что-то поменяю? В будущем, в прошлом или настоящем, Гермиона работала над Трансмутацией. Она была великолепна в Трансфигурации, всегда в начале улавливая заклинания МакГонагалл. Она не была вундеркиндом, потому что она слишком много анализировала, но ее любовь к двум предметам в Хогвартсе — Нумерологии и Трансфигурации, означала, что она могла объединить эти две науки в одну — Трансмутацию, что-то, что еще не создавалось никем раньше. Трансфигурацией было изменением внешнего вида или формы чего-либо, Трансмутация была полностью внутреатомным превращением одного предмета в другой. Философский камень был своего рода Трансмутацией. Его алхимические свойства позволили углю стать золотом, чтобы кто-то смертный стал бессмертным, изменив свою клеточную структуру. Гермиона не хотела создавать философский камень. Бессмертие было скучным. Она хотела, чтобы ей бросили вызов, она ​​хотела Трансмутировать вещи, которые будут иметь вес, актуальность, которые останутся, а не исчезнут после того, как преображение прекратится или вернется к своему первоначальному виду. Отсюда и сочетание Нумерологической структуры заклинаний с преображением. Это была долгая и муторная работа, но она шла к цели, вроде как. Барти и Регулус извлекли выгоду из исследований Гермионы, поскольку их собственные академические интересы начали расширяться и изменяться в областях, которые более игнорируются. К сожалению, Гермиона была уверена, что их способности и интерес к Трансмутации и более эзотерической магии означали, что они были блестящими пешками, которых Волдеморт захочет приобрести в свою коллекцию. Вместо этого они занимались с ней её исследованиями с книгами из своих библиотек, осторожно пробираясь по праздникам, и она… ну, она научила их, проведя им экскурсию по маггловскому Лондону, показывая то, что может сделать наука. Возможно, это не так, но это было своего рода волшебство. Их дружба работала. В те выходные, после ее первого (и, она надеялась, единственного) учебного занятия с Джеймсом Поттером, Гермиона сидела в той присвоенной классной комнате, покорно копируя нарисованный вручную кружок трансмутации в своей тетради с мелом на полу комнаты. В центре круга был мертвый цветок, который Регулус подарил Калипсо Фосетт на предстоящие выходные в Хогсмиде. Когда она отказала ему, Гермиона забрала цветок. Регулус прислонился к столу, который они придвинули к дальней стене, скрестив руки и ноги. Барти сидел со скрещенными ногами на столе рядом с ним. Оба смотрели на Гермиону. — Ты уверена, что это сработает? — вытянул из себя Регулус. Гермиона оглянулась на него через плечо, глядя на него карими глазами. К счастью, они не изменились. — Да, — ответила она отрывисто. — Ты сказала, что это сработает в прошлый раз, но это не сработало. — И тот, что до этого, — добавил Барти вежливо. У него изо рта торчало сахарное перо, и он сильно сосал его. — Я внесла некоторые коррективы в свои расчеты, — горячо ответила Гермиона. — Угу, — сказал Регулус. Гермиона расправила плечи и положила руки на бедра. — Никто не просил тебя быть здесь, Блэк, — Она взмахнула рукой, — Брысь. — Нет, — сказал он, откидываясь еще дальше, — Я слишком хочу посмотреть на твою реакцию на свой провал. — Это не провал, — проворчала Гермиона, — это опыт обучения. Барти даже не пытался подавить свои смешки. Ворча про себя, Гермиона отвернулась от двух своих друзей. Она внимательно посмотрела на круг мела на полу. Он был маленький, не больше тарелки. Цветок был внутри круга, а снаружи был еще один круг с квадратом между двумя слоями. В промежутках между внешним кругом и квадратом были нумерологические надписи — уравнения и символы власти, которые обеспечивали основную молекулярную структуру цветка и его компонентов. Она глубоко вздохнула и опустилась на колени перед трансмутационным кругом. Раньше она была способна делать крошечные маленькие фокусы, такие как возвращение цветов и мелких насекомых к жизни, когда она была старше, но она никогда не продвигалась дальше в своих исследованиях. Эта попытка уже шестая в этом первом месяце в Хогвартсе. Этот тест определит, что ее магия начала успокаиваться. Насколько она понимает, большинство трансмутационных кругов необходимо планировать заранее. Гермиона хотела сначала понять теорию, а затем, в идеале, как только она это поймет, она сможет делать трансмутацию без предварительного планирования или разметки их мелом. Но это будет позже. Сложив ладони, пока ее ладони не соприкоснулись, Гермиона сосредоточилась на себе, отталкивая свое раздражение от своих друзей, от Джеймса Поттера и его обучения, отгоняя свои страхи снова потерпеть неудачу, и затем хлопнула руками по обеим сторонам круга. Ее глаза открылись и сверкали силой. Круг сиял белым, и увядший цветок в центре круга превратился из коричневых, ломких лепестков в румянец, его тусклый серый стебель стал здоровым зеленым, а болезненный, приторный запах гниющих растений сменился свежим ароматом роз. Это сработало, подумала она, затаив дыхание. — Сладкий Мерлин! — ахнул Барти, оттолкнувшись от стола и стоя на коленях рядом с ней. Регулус осторожно подошел и, по ее кивку, полез в круг и сорвал недавно вырванный цветок изнутри, держа его и вертя между пальцами. Несколько секунд он с любопытством смотрел на него, а затем повернулся к Гермионе. Он показал ей самую красивую и искреннюю улыбку, которую она когда-либо видела на нем, и сказал: «Поздравляю, Гермиона» — Ты знаешь, что это значит, не так ли? — сказал нетерпеливый Барти. Гермиона покачала головой.  — Нет, что? — Ты собираешься изменить мир, — ответил он, сияя. Она мучительно осознавала, что однажды он носил подобное выражение лица, когда говорил о своей преданности Темному Лорду, — И мы будем рядом с тобой. Гермиона ухмыльнулась, сглотнув и протолкнувшись сквозь опасность, которую на нее навалили воспоминания. — Ну, это только в том случае, если Поттер не хочет, чтобы я больше занимался репетиторством. Потому что я совершенно уверена, что если у нас будет еще одно занятие, это убьет меня. — Из всего вышесказанного, — начал Регулус, вставая, все еще держа цветок, — Это будет маловероятно. — Он мазохист, — утверждал Барти, когда Гермиона достала свою палочку и бросила заклинание, чтобы стереть мел, — Сколько раз он признавался в любви сестре Гермионы? С исчезнувшим мелом Гермиона села на корточки и вытерла руки о юбку. Регулус поморщился от такой неопрятности, но Гермиона проигнорировала его и сказала: — Ну… в таком случае, он может захотеть взять на себя наказание иметь дело со мной. Но я не Лили — это будет пустой тратой времени. Честно говоря, он должен просто попросить ее о помощи. — Он не сможет сказать полное предложение без «Я люблю тебя» — смеялся Барти. Губы Гермионы дернулись. — Абсолютно. Стоя на ногах, она взяла сумку с книгами и присоединилась к двум другим, покидая класс. Трансмутация всегда отнимала у нее силы и делала ее голодной. — На кухню? — Конечно, — радостно согласился Барти за них обоих. Он подпрыгнул рядом с ней с нервной энергией, — Скажи, ты думаешь, что сможешь показать мне свои записи? Я хочу попробовать. — Нет, — сразу ответила Гермиона, думая о невероятном ущербе, который Барти потенциально может нанести знанием кругов Трансмутации. Она поправила себя, когда увидела печальное выражение его лица, — Нет, пока у тебя не исчезнут твои невербальные заклинания. Он надулся, но кивнул. Регулус, с другой стороны Гермионы, прогуливался с рукой в ​​кармане, а другой, задумчиво вертел цветок.  — Как ты думаешь, я мог бы попробовать еще раз с Калипсо? — Не с тем же цветком, — ответила Гермиона, — это будет выглядеть неуважительно. Регулус усмехнулся. — Она никогда не узнает. Гермиона ответила взглядом. — Женщины знают все. Большая занавеса из ледяной воды обрушилась на Гермиону сверху вниз, посреди коридора. Регулус и Барти немедленно прыгнули в сторону, чтобы избежать воды, и наложили заклинание зонтика, чтобы вода не брызгала на них. Гермиона, однако, была мокрая. Она стояла в шоке, ее плечи были подняты вверх, а руки держались подальше от ее тела, словно застывшая статуя, когда ее каштановые волосы тяжело свисали вперед, а ее мокрый Когтевранский джемпер и юбка прилипли к ее телу и бедрам. Прозвучал громкий смех, и она быстро откинула свои длинные мокрые волосы с глаз, чтобы посмотреть на Джеймса и Сириуса, которые поддерживали друг друга, пока они смеялись, так сильно, что они были почти на полу. — Как ты и сказал, С-Сохатый! — задыхаясь от смеха произнес Сириус, — М-м-м-мокрый страус! Четырнадцатилетней Гермионе Эванс хотелось плакать, когда она стояла там, промокшая, Барти начал что-то кричать на двоих в ее защиту, а Регулус молча начал накладывать согревающие чары, хотя это собиралось распушить ее волосы, что выглядело чем-то ужасным. Четыре года. Она продержалась четыре года, пока Джеймс Поттер не узнал, кто она, не став жертвой его шуток. Она даже не была под прицелом Мародеров. Ее впечатляющий ум начал лихорадочно работать. Она должна была это исправить. Все полагалось на то, что она невидима и неважна. Люди обращали внимание на то, кого разыгрывал Джеймс Поттер. С кем он говорил. Это не входило в ее планы. Совсем.