лоскутное горхонское одеяло

Вот вам укроп, вот водосбор. Вот рута. Вот несколько стебельков для меня. Ее можно также звать богородицыной травой. В отличие от моей, носите свою как-нибудь по-другому. Вот ромашка. Я было хотела дать вам фиалок, но все они завяли, когда умер мой отец. Говорят, у него был легкий конец.

Гамлет, принц датский (Перевод Б.Пастернак)

1. «Слоновая кость и золото — это твои цвета» — говорил Андрей, осторожно сжимая ее пальцы в своей руке. Широким и щедрым жестом он выписывал из областного центра огромные лилейные букеты, приносил их, влажные и ароматные, белоснежные с золотисто-розовыми сердцевинами, уставлял ими столы и тумбы, мимоходом ронял на простыни. Они пахли нежно и касались щек мягчайшей из всех материй. Ева вставляла стебельки в волосы, смотрела на себя, коронованную белым, и иногда кружилась перед зеркалом, так что воздушный подол поднимался над голыми коленями пенными облаками. Андрей смеялся — ясно и влюбленно, и Ева сама себе казалась белоснежной лилией, которую боятся тронуть, чтобы не повредить чистых и нежных лепестков. Даже когда она падала ему на колени, он ловил ее за талию так нежно, словно обращался с лилиями, готовыми рассыпаться, и грезами, готовыми раствориться при первом же неосторожном касании. Но как не таяли грезы в руках Каиных, как не рассыпались под кажущимися грубыми, но такими чуткими пальцами художника лилии, так и Ева Ян никуда не желала деваться. От похожих на обнаженную плоть коралловых роз у Евы кружилась голова, а тяжелый, сильный запах наполнял комнату — от потолка до пола, от входа до самых ширм. Их запах напоминал наркотик, а сквозь твириновые пары, сквозь зеленое бутылочное стекло и этот запах, и весь мир становились плывущими, зябкими, ненастоящими. В таком мире могло случиться что угодно, и Ева легко отдавалась этому чувству. Комната плыла перед глазами, кровать качалась, словно плот на море, и розы были всюду — в волосах, на коже, даже на губах. Белые лилии и розовые кораллы — коралловые розы. Они переливались и сплетались причудливым узором, чистотой, золотом и плотью, нежной мечтой и вскрытым пороком, мягким и одурительно сладким разломленным плодом…. Когда Андрей приходил к ней сам, он приносил ей лилии и розы. Когда передавал букеты через кого-то, это была гортензия. Крупные зеленые листья и бледно-синие крошечные цветы. Мелкие, как рассыпанные бисером чувства, холодные, со сдержанным ароматом пустующего Омута и натянутых до предела ниточек, звенящих и печальных. Ева ходила среди них, как в паутине, и старалась дышать потише — чтобы они не лопнули, не разорвались на волоконца. Над Городом сгущались тучи — и остывали чувства. Лилии стали ложью. Кораллы приелись. Остались лишь холодные гортензии — вестники постылой скуки. 2. Цветы дарили не только Еве. Петру ведь совсем не до этого — да и зачем? Зато Ева сама могла выразить признательность и восторг — изящно и оригинально, а как иначе? В большом альбоме с толстой темно-зеленой обложкой между пустых бледно-желтых страниц приглушенными красками пестрели засушенные цветы. Ева старательно перебирала их, чтобы выбрать нужные: целые, яркие, сохранившие тонкие нотки аромата. Похожие на расправленные крылья бабочек бледно-желтые нарциссы, которые Ева украдкой вкладывала между страниц его книг, под чертежи, в шкафы. Может быть, однажды он их найдет… Может быть, однажды он поймет, как захвачена, очарована, зажжена его идеями сама Ева. Может быть, прямо сегодня, только она переступит за порог, Петр возьмет одну из книг и цветок спланирует к его ногам. А может быть, пройдет несколько лет… Или целая жизнь. Кто знает? Остроязыкие лепестки белой гвоздики, которые Ева, смеясь, вставляла в спутанные волосы архитектора и тут же пряталась в объятия Андрея. Петр не сразу понимал, что это, стряхивал и хмурился, дергая уголками губ, и белые снежинки падали на стол и чертежи, но у Евы были еще — она не скупилась ни на гвоздику, ни на восторги. Андрей смеялся тоже, подбадривая ее и поддразнивая Петра… Когда Петра лихорадило и бросало на стены от отчаяния, когда он бил бутылочное стекло и подолгу спал, предпочитая забытье посеревшей печальной реальности, где его мысль не могла прорваться дальше достигнутого предела, Ева приходила бесшумной тенью и клала на тумбочку у кровати и даже на сами подушки высохшие маки. Иногда ей казалось, что Петр действительно спит крепче и спокойнее, если рядом с ним эти цветы и сама Ева, осторожно перебирающая его пальцы, а иногда Стаматин просто сминал их и выгонял саму Еву прочь, путая с зубастыми призраками и марами… Ева писала свою признательность, свой восторг и свое восхищение цветами, но Петр, кажется, совсем их не замечал. 3. Восторгаться можно по-разному. Можно — самозабвенно и очаровано, почти с материнской заботой и пробивающейся сквозь прочие чувства дружбой, как это было с Петром. А можно — как восхищаются бурей, готовой тебя захлестнуть, как восхищаются снизу, с подножия трона тем, кто на нем сидит. С опаской, с преданностью и тоской, что никогда, совсем никогда не удастся достичь такой высоты. Не получится стать — такой. Будь Ева такой, разве сменила бы гортензия коралловые розы, а сами коралловые розы — благородные и нежные лилии?.. Львиные зевы кивали распахнутыми пастями, гипнотизировали изогнутыми язычками, а Мария рассеянно поглаживала их по головам, словно правда — львов, преданных и хищных, выглядывающих из кадок, как любимые домашние питомцы из альковов египетских цариц, и Ева понимала — отныне она умрет, но станет фрейлиной Марии Каиной. Даже не подругой — хотя подругой очень хотелось стать. Ева думала, что быть подле Марии будет больно — очень больно, как больно смотреть на солнце и запускать руки в пылающий очаг, но заранее смирилась с этой болью. Но время шло и — как странно! — ни шиповником, ни барбарисом Каина не колола ее пальцы. «Тебе есть, куда расти, — только промолвила однажды Мария, прогуливаясь с Евой по мысу в устье Глотки и Горхона. Сказала — и потянулась к цветущей грушевой ветке, осторожно переломив тонкий стебель. Белые цветы пахли сладко и были обсажены спорхнувшими пчелами и бабочками. Мария протянула ветку Еве. — Я говорю так не для того, чтобы подчеркнуть, как ты плоха. Я только хочу сказать, что в тебе так много того, что может расти и крепнуть… И сиять». Мария не стремилась причинить ей боль, не стремилась унизить или обидеть. Напротив, кажется, старалась вырастить и вдохновить, пусть и с присущей Каиной прямотой и надменностью. Однако, как бы ни были благородны ее помыслы, Ева все равно видела прицепившийся к подолу цвета бордо плющ, и чувствовала себя похожей на него — темно-зеленый, иззубренный, способный лишь обвиваться вокруг чужой мечты, но не творить свою… Собирая по стебельку букет их с Марией дружбы, Ева слишком много глядела на Каину — и слишком мало видела, как ослепительна она сама. 4. Чувства бывали огромными и яркими, хищными и ядовитыми, крепкими, как лоза, и яростными, словно ревущее пламя. Ими можно было задохнуться, о них можно было обжечься, под их давлением, как между молотом и наковальней, можно было выковать стержень души. Всему этому Ева давала имя любви и дружбы, но, кажется, ошибалась. Или просто не представляла, как все они могут померкнуть перед… Перед тем, что сияло не оранжевым, но ослепительно-белым огнем в груди Евы Ян; перед тем, что было больше, чем любовь, больше, чем самая преданная дружба, яростнее, чем шквал, и выше, чем звезды в небе. Конечно, Даниил не дарил ей цветов. Разве для них было время?.. Но сама Ева доставала из альбома соцветия и лепестки, ее засушенные символы-послания, и оставляла их на подушках, в записной книжке, на блюдце из-под кофе… Холодные белокрыльники с золотыми сердцами — Ева не знала, как лучше рассказать о том, что любовь и преданность в ней сплетались в жгут прочнее и тверже стали; Ева бы бросилась на колени, преклонилась, как перед кумиром, но ведь Даниил не оценит — обругает, поднимет за локти… Оставалось писать — не кровью, не чернилами даже, но цветами. Оставалось тихими шагами проходить в рабочий кабинет, замирать бесшумно за спиной, тревожно касаться плеч — не рассердился бы, не прогнал. Мягко ставить чашку с кофе у руки, разом мечтая, чтобы заметил, и боясь этого. Ну как он оценит три крошечных голубых цветка?.. Засахаренные незабудки, которые, может быть, придутся по вкусу, а на самом деле — на самом деле говорят яснее прочего, насколько истинна любовь, насколько проста, скромна она и бессильна. Это, в конце концов, не сочные розы, не подобные фейерверкам хризантемы, не царственные лилии. Это — кровь души, эссенция всего самого лучшего, преданного, высокого и чистого, на что способна Ева Ян. Осколочки неба, заключенные в смертном теле. А как иначе?.. Шиповник был хрупок и нежен. Раскладывая его по рабочему столу Даниила, Ева гладила сухие лепестки, чувствуя в руках легкость, какой не бывает… Не бывает в иные моменты. Розовые и желтые цветки, нежные, чуть ароматные и легкие, как перья и солнечные лучи. Пусть Даниил не скорбит. Пусть не грустит. Пусть не тоскует… Ева все равно не сможет сделать для него ничего лучше. Ева все равно не сможет сделать большего — никогда. Пусть она залатает ошибки, заполнит собой разлом цепи, исполнит давнюю мечту и выступит из рамок тела прочь — и ввысь… А шиповник пусть врачует раны. Видит бог, как Даниилу это нужно. 5. Тонкой нитью через прежнюю жизнь была еще — Юлия. Печальная, тонкая, разумная Юлия — и солнечные букеты мимозы, которую она приносила, входя к Еве за час до времени назначенной с барышнями встречи. Тихо притворяла за собой дверь, вежливо раскланивалась с Евой и устраивалась у окна. Ева доставала вазу для букета, осторожно принюхивалась к пушистым веткам, ставила кофе — Юлия любила именно его, не чай. В очередной раз испросив ожидаемого разрешения, Юлия закуривала. Ева присаживалась через столик, складывая руки на подоле, и тонула взглядом в ярких, как солнце или цыплячий пух, мимозах. Восхищение и признательность… Нет, конечно, нет. Разве могла разумная, независимая Юлия ей восхищаться? Скорее дарила просто потому, что в Городе было несколько мимоз и ее букеты всю весну продавали в цветочной лавке в Хребтовке… Юлия, раскуриваясь и выдыхая дым в окно, говорила: торопливо, чуть сбито, на себя не похоже. Говорила о том, как странно ей в этом городе, о том, как не мила ей Анна, Лара, многие другие, говорила о… Еве. Точнее, спрашивала, но так особенно, что Еве всегда было приятно до румяных щек отвечать на эти вопросы. О чем барышня Ян грезила по утрам? А отчего она выбрала именно эту кружку, с голубой и блестящей глазурью? Не потому ли, что ее разводы напоминают полет птиц? Ева, а пишете Вы стихи? Мне почему-то казалось, что непременно должны… или играть на скрипке… Но Юлия никогда не говорила с Евой о своей теории, и оттого становилось грустно без досады — скучно делиться сложными мыслями с глуповатой, полуобразованной Евой Ян. Но как иначе? Еве никогда не понять ее, даже если постараться очень-очень. И только любопытно, отчего Юлия раз за разом приходит раньше срока, приносит цветы с таким значением и потом садится к окну, почти не глядя на Еву?.. Так было. А потом… Стало по-другому. Не до Юлии. Совсем. И был Собор. И прыжок. И… Ветер подхватывал листья — и подхватывал время — и уносил его прочь, через остаток осени, через дым сожженного Города, через холодную белую зиму в стенах санатория, где поломанные игрушки учились снова ходить. Весной Ева вернулась туда — впервые попала туда — ради чего она… Но все это уже не имело значения. Ветер ведь уносил листья. Уносил навсегда, уносил безвозвратно, и после эпидемии вновь приходилось учиться жить, и не ей одной. Новый дом Евы Ян, новый Омут был, как и многие иные здания, стеклянным и высоким, диковинным — и все-таки совершенно прежним, с той же энергией, тем же духом, пусть куда прозрачнее и чище. Но все-таки это был все тот же гостеприимный Омут, где собирались пить чай и сплетничать, где всегда были рады Стаматиным, где смело и живо обсуждалось невозможное, готовое вот-вот претвориться в жизнь. И туда все так же приходила Юлия. Юлия осталась в новом Городе, потому что была нужна. Как и Ева. Каждая по-своему, но они занимали главные роли — прочерчивать ли пути, меняющие биение сердец, или успокаивать испепеляющие себя души. Юлия улыбалась ей — осторожно, через стол, — и выкладывала в корзинку для фруктов степные весенние травы с маленькими яркими соцветиями. Некоторые из них напоминали Еве лаванду и ландыши, хотя она знала, что это совсем не они — но кто разберется в этой степной мураве?.. Юлия говорила о Еве, но Ева старалась ее перебить — виновато, как виновато вклинивается в нежную и чистую беседу звон браслетов, — и заговорить о самой Юлии. Теперь она чертили пути Утопии рядом с близнецами, так что Ева должна была заботиться и о ней. Заботилась — и волновалась — и узнавала в своем уважении, в своем трепете такое знакомое, но такое непривычное в спокойствии и теплоте чувство. И… И, кажется, впервые различила то, что прежде уходило от взгляда. Нежная, весенняя симпатия Евы Ян к Юлии была взаимной. Юлия смотрела на ее руки, как смотрел на них Андрей. Подолгу замирала взглядом на губах, на нижних веках, не набираясь смелости взглянуть в упор. Юлия тоже менялась — как меняется человек, когда обретает дело, когда обретает смысл. Почти как Петр, хоть и не так ярко, но все-таки… Менялась — и, кажется, набиралась храбрости, а ошеломленная Ева только глядела расширенными глазами и все думала, как она, наизусть знавшая азбуку любви, не прочла нужных знаков прежде. А может, это было не нужно? Потому что даже подумать об этом было странно тогда, рядом с Андреем и, тем более, Даниилом. А теперь от чужой симпатии волнительно теплело в груди и казалось таким простым, светлым и нужным разговаривать через стол, разговаривать впервые серьезно, в полный голос, и иногда старательно не замечать, как Юлия собирает ее пальцы в свои, короткое пожимает и торопливо выпускает, отводя глаза. «Ландыши» и «лаванда» с их степей лежали сухими ароматными метелочками, когда Юлия вошла особенно шумно, непривычно шумно для нее, и внесла влажный ароматный букет сирени, той, что привезли почти готовыми деревцами и высадили вдоль одной из улиц. Конечно, спроектированных самой Юлией. — Ева, прошу Вас, — Юлия, мучительно борясь со словами, смыслами, непривычкой, наверное, а может, слишком сильными чувствами, так и стояла в коридоре. — Ева, мы с Вами проводили так много времени последние месяцы, что, зная Вашу чуткость, я бы могла предположить… Сирень. Белая, с золотисто-зеленым оттенком над темно-зелеными листьями. Ароматная. Мокрая. После дождя, наверное, — как причудливо бьются капли о высокие наклонные окна, — и сама Юлия похожа на мокрого взволнованного воробья, хотя оделась очень, очень хорошо, со вкусом, и если бы не дождь, то… — Что вы понимаете. Понимаете, что… — Вы тоже мне очень нравитесь, — просто ответила Ева, собирая из холодных и мокрых пальцев Юлии букет. — Это несложно понять. Мимоза и сирень. Осторожно наклоняясь к маленьким соцветиям, Ева старалась представить, как раздевается в коридоре Юлия, как осторожно вешает на крючок пальто, как проходит, легко шагая, в зал, и замирает — вот прямо за спиной — волнуясь… Ева размышляла, перебирая четырехлистные соцветия. Потом обернулась и протянула руки для объятия. Цветочная мозаика ее любви сложилась, и новый узор был мил ей.