Чёрный бархат

      Первое, что я увидел, когда проснулся, — это лицо Декарея над моим.       — Как же долго ты спал, — улыбнулся он. — А я больше не могу ждать. Ещё немного, и накинулся бы на спящего.       Я сел и закутался в одеяло.       — Может, это… поговорим? Узнаем друг друга получше?       — Именно этим я и займусь сейчас, — пообещал Декарей. — Буду узнавать тебя получше. И не трясись ты так, — засмеялся он. — Ещё никто ни о чём не сожалел в моих объятиях.       — А может, позавтракаем сначала?       — Непременно, но позже. Я не собираюсь больше ждать. Я хотел тебя прям там, на поляне. Хотел в карете и еле сдержался, чтоб не наброситься в ванной. Но ты был так слаб, напуган и голоден, что я сдержался. Но теперь…       — Что теперь?       — А теперь нам ничто не помешает, верно?       И он стал расстёгивать рубашку. Я смотрел заворожённо. И хотел его, и пугался одновременно. Какой бы ни был он шикарный мужик, но чтоб вот так, с налёту… Всё-таки узнать друг друга надо, хоть немного. Я начал путано объяснять, и Декарей засмеялся.       — У нас будет много времени, чтобы узнать друг друга, Ва-Лера, но сейчас я хочу узнать только твоё тело. Не сопротивляйся, и будет хорошо обоим.       Он стянул рубашку, расстегнул пояс, снял и отбросил брюки и предстал передо мной в чём мать родила. Хорош, сказать нечего. Ни одного изъяна в его поджаром, мускулистом теле. Широкоплечий, узкобедрый и длинноногий. И налитой член его, покачиваясь, смотрел на меня. Декарей взялся за одеяло, под которым я кутался, потянул на себя.       Я машинально вцепился в другой конец, но он был сильнее. Потемневший взгляд заставил меня выпустить ткань, и Декарей отшвырнул одеяло в сторону. Я мгновенно сложил руки ковшиком и прикрылся, а он захохотал. Прилёг рядом и провёл по телу, заставляя меня нервно поёжиться.       — Не бойся. Ты девственник?       Хотелось соврать, что да, но я покачал головой. Ноздри Декарея гневно раздулись, и не успел я опомниться, как он схватил меня за горло.       — Больше никогда и ни с кем, — прошипел он мне в лицо. — Если только узнаю…       Я в ужасе пытался отцепить его пальцы, хватал воздух ртом, и Декарей, словно опомнившись, разжал руки.       — Ты понял меня? — спросил он.       — Я же давно… Я не знал…       — Ты понял меня? — повысил он голос, и мне оставалось только закивать. — Вот и славно.       И нежно провёл пальцем по моему лицу. Обвёл губы по контуру и, наклонившись, поцеловал. И мой страх тут же прошёл, будто не было этой вспышки гнева. Как вчера, всё исчезло, всё перестало интересовать, кроме рук и губ Декарея.       Целовал меня долго, а делать это он явно умел и любил. Тело тут же стало отзываться на ласку, выгибаться под его умелыми руками. Он занимался мной, урчал от удовольствия, а я плавился от наслаждения и позволял абсолютно всё. И, почувствовав его пальцы у ануса, не стал зажиматься, а развёл ноги шире.       Декарей готовил меня осторожно и долго, использовал масло с приятным запахом и обезболивающим эффектом, как я позже узнал. И я уже стонал в голос и дёргал бедрами, прося большего. Секс с ним был умопомрачительным, долгим и сладким, и боли совершенно не было, только чистое удовольствие. И оргазм таким сильным, что я едва сознание не потерял.       Вытянувшись на кровати, я почувствовал, как он накрывает меня одеялом. Потом снова прижался к губам, и я ответил на поцелуй. Глаза Декарея, чёрные как ночь, совсем рядом. Он довольно улыбался, и я был счастлив. Хотелось долго лежать и не шевелиться. Он понял, оставил меня в покое, и я ещё долго дремал под пение птиц за окном. Но встать всё же пришлось.

***

      В дверях мялись слуги с подносами, полными вкусностей. Завтрак в постель — вот это да! Потом портные пришли, чтоб снять с меня мерки. Развернули многометровые рулоны тканей всех цветов, и я прям принцессой себя почувствовал.       Шёлк, бархат, муслин и множество материй, сотканных из золотых и серебряных нитей. Какую-то одежду мгновенно подогнали прямо на мне, и вскоре я сам стал напоминать местного дворянчика. Кружевная рубашка, синий камзол, штаны и чулки в обтяжку. Без любимых трусов было немного странно, но в общем приемлемо. Туфли с пряжками принесли, и я не сомневался, что синие каменья на них — настоящие сапфиры.       Слуги косились на меня, я видел, что их распирает поговорить, но, видно проинструктированные, они молчали и лишь угодливо улыбались и поминутно предлагали то сласти, то фруктовые напитки.       Потом слуги, что, оказывается, были приставлены ко мне лично Декареем, заверив, что выполнят мое любое желание, показали мне дворец. Через час я притомился. Бесконечные залы, кабинеты, большие и малые гостиные, малые и большие столовые, зимние сады, библиотеки, спальни для гостей, купальни для гостей…       Потом была прогулка по парку — Петергоф с его фонтанами и павильонами и рядом не валялся. Чего стоил один только сад роз или вечнозелёный лабиринт. Конюшни, зверинцы и птичники, где, по словам слуг, были собраны птицы и звери со всего мира.       Про Декарея я узнал, что он герцог — ах, ах, кто бы сомневался, — ему принадлежат огромные земли, а золота у него едва ли не больше, чем у самого короля. Изумрудные рудники, мраморные карьеры, местные фабрики, торговые фирмы и прочая, и прочая… Здесь же, в Олевии, как мне назвали местную область, господин Декарей царь и бог, и без ведома его вздохнуть никто не смеет.       — Вы его истинный, господин Ва-Лера? — робко спросили меня, и я удивился:       — Истинный? Что это значит?       Слуги, как по команде, удивлённо раскрыли рты и переглянулись.       — Истинные — это две половины души. Встретившись, они не могут расстаться, не могут жить друг без друга. За истинного можно отдать жизнь, не раздумывая, и если один умирает, второму жить незачем.       — Обычная любовь, — улыбнулся я.       — Но как же, — заволновался пухлячок Еран, тот самый, что пытался помочь мне раздеться вчера. — Любовь — это любовь, а истинные — совсем другое. Его можно почувствовать, узнать из тысячи людей. Разве вы ничего не чувствуете?       Я что-то замямлил и был вынужден признать, что Еран прав. Я чувствовал что-то… что-то непонятное к Декарею. Совсем непонятное.       Самого Декарея я увидел лишь за ужином. И снова огромный накрытый стол — жратвы человек на сто.       — Тебе всегда столько готовят?       Декарей недоуменно поднял бровь и явно не понял. Я рукой махнул. Были вопросы и поинтереснее.       — Мне сказали, что ты очень богат. А женат ты был?       — И не раз.       Вот это номер! Меня он за горло хватал за то, что я не девственник, а сам при этом монашеский образ жизни не вёл. Меня это возмутило, и даже говорить с ним расхотелось. Узнать, что нужно, можно и у Ерана, тот, по крайней мере, вежливый и уж точно руки распускать не станет.       А сам Декарей узнать что-то у меня даже не пытался. И я, не выдержав, спросил:       — А тебе неинтересно, откуда я взялся? Вот так взял и под ноги свалился.       — Тебя мне подарила сама судьба, — улыбнулся Декарей. — Небо услышало мои молитвы. Кто ты был, неважно — главное, что теперь ты со мной.       И весь сказ. Я аж крякнул. А Декарей, как вчера, подсел рядом и попытался кормить меня с рук. Я отворачивался и не хотел открывать рот. Такие игры хороши в спальне, а не на глазах у слуг, но у господина герцога было на этот счёт другое мнение. Не успел я опомниться, как оказался у него на коленях и с виноградиной во рту.       — Ну что ты в самом деле? — возмутился я, и Декарей снова нахмурился.       — Тебе неприятно?       — Приятно, но…       Каждый раз, когда он хмурил брови, мне становилось не по себе. И не то чтобы я боялся, но как-то… Я чувствовал его силу, скрытую мощь и понимал, что сердить его не стоит.       — Может, в спальню пойдём? — протянул я. — А то ведь и тут разложить меня захочешь.       — А почему нет? Разве мы не у себя дома?       И он махнул рукой. Слуги испарились, а я оказался завален на стол, прямо между пирожных. И через минуту сам стал пирожным, потому что вместо одежды на мне оказались взбитые сливки и ягоды. В другой раз это было бы просто зашибенно. Я в мечтах своих не раз представлял, как меня мажут всякими сливками и джемами, и эти представления заканчивались каменным стояком.       У меня и сейчас стояло каменно, вот только я каждый раз косился на дверь и боялся, что кто-нибудь войдёт. Некоторых такое заводит, меня — нет.       Декарей отвлёк умело. Нет, наверно, нужды повторять снова, что любовником он был потрясающим. Слизав с меня сладкий крем и доведя до исступления своими ласками, он оттрахал меня до звёзд в глазах, заставив забыть обо всём на свете.       Но едва он оторвался от меня и встал, не заморачиваясь одеждой, как в столовую вошли люди. Стыд словами не передать. И пусть никто на меня не глянул, они же знали, что случилось. Я лихорадочно заматывался в скатерть, представляя, как выгляжу в их глазах… Взлохмаченный, с полупьяным взглядом, перемазанный липким и сладким и со следами спермы моей и Декарея. А он вышел голым, как будто так и надо, и пошлёпал в купальню.       А может, и мне так тоже надо? Я истинный, я возлюбленный хозяина, а не просто купленный любовник, и, как меня уверили днём, Декарей скорее умрёт, чем согласится отпустить меня. Значит, все слуги и мои тоже. И я, как и Декарей, могу ходить голышом, делать, что вздумается, и плевать на их мнение…       Я не смогу. Я не стану таким, как он, для этого господином нужно родиться. Для него что вещи, что слуги — одно и то же.       — Хотите что-нибудь? — спросили меня. — Помочь вам помыться, господин Ва-Лера?       Я покачал головой и вышел вслед за хозяином.

***

      Что такое истинный, я начал вскоре понимать. И даже не знаю, радовало меня это или нет. Меня тянуло к Декарею будто против моей воли. Я не мог без него, начинал метаться по дому и искать, а найдя, успокаивался. Он же, увидев меня, бросал дела, удалял свиту, что всё время крутилась рядом, и набрасывался, как голодный. Потом отстранял, чмокнув напоследок, и снова занимался своими делами.       А я оставался один и чувствовал себя использованным. Хоть бы раз он остался со мной просто так — полежать, поболтать, рассказать о себе. О детстве своём, в конце концов, о друзьях и родителях.       Я злился, обижался, обещал себе, что больше не подойду, но надолго меня не хватало. А если и хватало, то он сам заявлялся неожиданно и, не спрашивая, заваливал куда придётся. Сопротивляться я не мог. Едва Декарей начинал целовать, как я таял и позволял ему всё. Моё тело принадлежало ему полностью, и этот бархатный, чёрный омут затягивал всё глубже и глубже.       — Дел-то у него сколько, — разводил руками Еран на мои жалобы. — Сами ведь понимать должны. Там, у себя, вы тоже работали.       Еран уже знал, что я из простых и сам зарабатывал себе на хлеб. Всё, конечно, я не рассказывал, но многое. Знали это и другие слуги, с которыми я болтал со скуки. Не знал только Декарей — ему было похрен. Я был для него вроде любимой собачки. И любишь, и возишься, и выгуливаешь, но наигравшись, вспоминаешь, что есть ещё и другие игрушки.       Декарей заваливал меня подарками. Шкафы и сундуки ломились от барахла. Шкатулок с драгоценностями было не перечесть. Иногда он сам одевал и украшал меня. Учил красиво завязывать банты на шее и шарфы на бёдрах. Часами перебирал побрякушки и унизывал каждый палец драгоценным кольцом.       В такие минуты я его обожал, тянулся к нему, прижимался, и вскоре мы снова оказывались без одежды на ложе, а то и на полу, на ковре или шкурах. А потом я снова оставался один.       Моя волшебная шкатулка хранилась под замком в секретере. Её принесли на следующий же вечер, едва я заикнулся. Декарей привычно щёлкнул пальцами, и она появилась.       — Дешёвка, — сказал Декарей, поморщившись. — На что она тебе? Я прикажу принести…       — Это память от родителей, — быстро проговорил я, и Декарей, кивнув, больше ею не интересовался.       Про родителей моих он так и не спросил. Он знал каждый миллиметр моего тела, знал, что, где и как мне нравится. Что я безумно боюсь щекотки и не люблю, когда трогают пупок. Зато теряю волю, когда начинают целовать шею за ухом, и могу кончить, если покусывать пальцы на ногах. Про все мои любимые позы знал… и больше ничего. И не пытался.       Со стороны я, наверно, выглядел капризным мальчишкой. Имеет всё, что хочет, и всё хмурится и печалится — так я однажды подслушал из разговора прислуги. Они были правы. Смешно. Я столько мечтал о богатстве, об огромном доме и слугах, а теперь, имея всё, мне стало на это наплевать.       — Все вам завидуют, — говорил Еран. — Найти истинного не каждому дано. Многие так и живут… — И он закатывал глаза и качал головой. — Вам так повезло, что вы себе не представляете.       Я представлял. Я был хахалем самого богатого человека в королевстве. Облизанный с головы до ног. Ночью любовником в прямом смысле, днём слугами… почти что тоже в прямом. Прикажи — и пятки целовать станут. На пальце алмазы горели, на груди цепь с хозяйским гербом, ведь теперь он и мой тоже, как снисходительно пояснил Декарей, надевая мне на шею украшение. Я ел такое, что мне раньше и во сне не снилось. Что там устрицы и омары. Стоило захотеть, и паштет из соловьиных языков приготовили бы.       Иногда я вспоминал, как пельмешки с майонезом трескал, и смеялся сам над собой. Шкатулку свою иногда доставал, смотрел подолгу и убирал назад. Домой не тянуло. Там я никому не нужен. Я и здесь, по сути, непонятно откуда свалившаяся козявка, которую нужно ублажать. Но всё-таки ещё и Декарей… Истинный мой… Я любил его и ненавидел одновременно.       Ловил его взгляд, часами, как сумасшедший, ждал его ласк… Потом как всегда один. Вроде мы вместе, а вроде каждый сам по себе. Я действительно превратился в собачонку, преданно ждущую хозяина с работы, и Декарей добился этого за какие-то пару-тройку недель.       Со скуки я читал историю, благо местную азбуку учить не пришлось. Знания уже были заложены в мою голову вместе с языком, когда меня отправили сюда. Узнал много шокирующего. В этом мире однополые связи были так же естественны, как и обычные.       Женщины и мужчины могли жить в открытую друг с другом, могли даже венчаться. Так было всегда, и никому в голову не приходило этим возмущаться и уж тем более протестовать. Запоздало до меня дошло, почему слуги не удивлялись и не смотрели с презрением, как на грязного пидора. Определённо, в этом мире были огромные плюсы. Я бы мог быть здесь очень счастливым.

***

      И однажды я психанул. Едва Декарей дотронулся, как я отпрыгнул:       — Да сколько можно? Я что, кукла? Я истинный или так, игрушка любимая? Неужели тебе не хочется побыть со мной, просто поговорить? Ты ведь даже не знаешь, сколько мне лет! Может, я колдун, а может, болен смертельно и мне жить один год остался. Ты трахаешь меня и тут же забываешь. Для этого не нужен истинный, можешь любого парня или девушку выбрать. Неужели тебе со мной не интересно? Я мог столько рассказать тебе всего. Ты ведь даже понятия не имеешь, откуда я взялся!       Декарей смотрел удивлённо. Не ожидал, что я фыркать умею.       — Тебе плохо? У тебя всё есть…       — Тебя у меня нет. Член твой есть, а тебя нет.       Тогда он засмеялся. Лёг рядом и прижался.       — Маленький мой мальчик, тебе скучно без меня?       — Да…       — Завтра я буду с тобой весь день, — пообещал он. — В конце концов, нужно тебе и занятие какое найти. Ты грамотен, я знаю, мой милый. Можно доверить тебе некоторые документы?       Я от восторга даже затрясся. Потом снова был умопомрачительный секс, и я уснул, прижимаясь к Декарею. А проснулся один.       — Господин Декарей уехал в столицу, — улыбаясь, объяснил Еран, протиснувшись в спальню. — С утра подхватился и уехал. Сказал, что вернётся через месяц.