Вне правил

      Илейн уже слишком долго рассматривала синяки на груди.       Они, как бутоны ядовитых фиолетовых цветов, распускались на коже, стараясь захватить лепестками всё больше пространства. Конечно, пройдёт пара недель — и они, пожелтев, увянут, но пока они были совершенно свежими и яркими.       Удивительно: когда Джонатан Рал их ставил, ей не было больно.       Физически ей и сейчас не было больно, разве что живот тянуло, но морально…       Она переоценила себя, когда сказала, что переспать с ним ей ничего не стоило.       Нет, на самом деле Илейн всё ещё считала, что всего лишь тело — действительно смехотворная цена за спокойную жизнь двух миллионов человек. Но это в общем. А вот лично для неё такая плата оказалась едва ли подъёмной.       — Что-то ещё, мисс Марр? — спросила служанка с совершенно нескрываемой неприязнью, как только долила в кадку последнее ведро воды. Илейн немедленно запахнула ворот рубашки, развернувшись к ней.       Она привыкла к такому тону. Раньше Илейн никогда не отвечала д’харианкам тем же, всегда с улыбкой и вежливо благодаря их за работу. В конце концов, эти девушки убирались за ней, приносили ей еду, воду и выполняли ещё кучу мелких поручений, когда Илейн это было необходимо. Какая разница, что у них было на уме, если свою работу они делали хорошо?       Но сейчас на любезности у неё не было ни желания, ни сил.       Илейн подняла на служанку мрачный и абсолютно безразличный взгляд:       — Нет, можете идти, — ответила она девушке ровно в том же блёклом неприязнённом тоне.       Казалось, д’харианка даже немного опешила. Но Илейн не особо-то и всматривалась, её реакция сейчас была ей мало интересна. Она даже толком не расслышала, что та пролепетала, прежде чем выйти.       Илейн разделась. Стараясь не смотреть на синяки засосов снова, опустилась в кадку. Теперь каждое её принятие ванны будет казаться попыткой смыть с себя ощущение рук Джонатана Рала? Хотя сейчас она и правду собиралась его с себя смыть. Это была её первая ванна с тех пор, как Илейн вернулась в свои покои, первое, что она попросила служанку сделать, не позаботившись даже спросить, готова ли была её постель. Сама расстелит, когда вылезет из воды.       Илейн не сомкнула глаз этой ночью. Просто не смогла.       Веки тяжелели, в голове клубился туман сонливости, но глаза всё равно упорно не желали закрываться.       Джонатан Рал же вполне хорошо спал. Похоже, своё феноменальное спокойствие он сохранял даже во сне. Наверное, это даже можно было считать очередным доказательством его чудовищности: как человек, творя те вещи, которые творил он, мог спокойно спать?       Она повернулась к нему, чтобы убедиться в его неестественно безмятежном лице.       И чуть не заработала сердечный приступ.       Джонатан Рал лежал на спине, пялясь в потолок полностью открытыми глазами. И не моргал.       Сначала Илейн подумала, что он умер.       Потом до неё дошло, что он всё же дышал.       Потом поняла, что Рал совершенно не реагировал ни на какие шорохи с её стороны.       Просто Джонатан Рал спал с открытыми глазами.       Жуть какая.       Илейн наблюдала за ним довольно долго. Наблюдала, как его серые глаза всматривались в балдахин. Он не моргал, даже когда ворочался.       Но иногда он всё же просыпался.       Чаще всего он чуть вздрагивал, как будто очнувшись от оцепенения и, нашарив Илейн рукой почти на ощупь, притягивал к себе. Но дважды он просыпался полностью. Один раз он просто приказал ей спать. Илейн сделала вид, закрыв глаза, но она чувствовала, как он снова теребил её волосы, сбившиеся после лежания на подушке с мокрой головой в тугие спирали. Иногда он мазал пальцем по её скуле, губам, линии челюсти. Илейн упорно делала вид, что спала. Джонатан Рал, она была уверена в этом, «великодушно» сделал вид, что поверил.       Проснувшись второй раз перед рассветом, он снова взял её. На этот раз без излишних нежностей, просто подмяв под себя. Самое противное, настолько, что это чувство скреблось где-то около рёбер, что так, когда он просто брал, что хотел, её устраивало больше. Так, без поцелуев и ласк, это было больше похоже на Джонатана Рала. Так это выглядело честнее.       Жаль, Илейн тогда, торгуясь с ним, не учла, что, по сути, продав своё тело, наутро не сможет снова почувствовать, что оно принадлежало ей.       Илейн принялась скрести кожу. Если она доскребёт до царапин, до самого мяса, она сможет снова почувствовать себя хозяйкой? Если она сумеет содрать кожу полностью и отрастить заново, она будет ощущаться её?       Что на это сказал бы Бэзил, если бы узнал? Как бы он смотрел на дочь, провёдшую ночь в постели самого страшного врага Республики?       Илейн скребла дальше. Становилось больно.       Бэзил был бы в ярости. Не на Илейн — Илейн бы он понял, он бы понял её желание спасти всех, кого ещё было возможно спасти, он бы понял готовность отдать за это всё возможное. В конце концов, Илейн была уверена: Бэзил продал свою честь Ралу по той же самой причине и вовсе не из желания переметнуться на сторону сильнейшего. Но Ралу он бы произошедшее ни за что не простил. А ведь Бэзил прощал ему очень многое.       Едва за окнами забрезжил свет — она тут же ушла, сбросив с талии руку Рала, настолько тяжёлую, что бок начинал ныть. Ночь закончилась, сделка выполнена.       Илейн слышала, как Рал что-то недовольно промычал во сне, засопев и уткнувшись лицом в подушку. Но её это больше не касалось.       Она погрузилась в воду едва ли не по подбородок, успокаивая раскрасневшееся зудящее тело. Илейн засыпала. Голова вообще не работала, тело с каждой минутой превращалось в тянувшийся ко дну валун. Ей срочно было нужно в постель. В свою постель. Постель, где она была бы под одеялом совершенно одна.       Резкий стук стекла о поверхность стола прямо у самого уха заставил её подскочить на месте.       Над ней возвышался Джонатан Рал собственной персоной. На столике рядом с ним стояла тёмная склянка.       Он снова злился. В глазах клубились тучи, готовые взорваться ливнями яда. У челюсти, белея, проступили желваки.       Кивнув на пузырёк, он почти прорычал:       — Пей.       Перво-наперво ей бы следовало спросить, какого чёрта он творил. Зашёл без стука в чужие покои, совершенно не стесняясь смотрел, пока она мылась.       Но это было бы откровенно глупо. Во-первых, он наблюдал Илейн точно в таких же обстоятельствах меньше суток назад с полного её позволения. Во-вторых, это был его дворец — делал, что хотел. У Илейн же не было ничего, кроме того, что Джонатан Рал уже получил.       — Нет, — процедила она сквозь зубы. — Я понятия не имею, что там намешано.       — Противозачаточное, — прорычал он. — Пей. Ты и так пропустила достаточно времени.       — Что вы имеете в виду?       — Что кое-кому следовало оставаться на месте.       — Я. Не буду. Это. Пить. — Она смотрела прямо ему в глаза. — Я не знаю, что там. Проблемы в будущем мне не нужны.       Он прикрыл глаза, отвернувшись к окну, явно стараясь успокоиться. Вокруг его сжатых кулаков потрескивали молнии.       — С тобой ничего не случится. — Рал наклонился к её лицу. — Это рецепт моего предка, зелье используется повсеместно уже тысячу лет. Я даю своё слово.       Каким бы ублюдком Джонатан Рал ни был, Илейн приходилось признавать, что он правда отвечал за свои слова. А перспектива носить его детей из-за собственного упрямства её совершенно не прельщала. Как, очевидно, и его.       Потянувшись к склянке и достав пробку, она спросила, вперившись в него взглядом:       — Вы обещаете?       Он молча кивнул.       И, когда Илейн выпила просто отвратительно горькую настойку до самого дна, похоже, успокоился.       По большей части.       — Почему я не обнаружил тебя, когда проснулся?       Илейн выгнула бровь:       — Потому что ночь давно закончилась.       — Действительно, — кивнул он, подцепив пальцем её подбородок. Она так старалась избавиться от ощущения отпечатков его рук на своей коже, а теперь он снова касался её. Придётся ещё и над лицом измываться.       — Вы хотели что-то ещё, Магистр Рал? — ещё немного — и Илейн просверлит в его лбу дыру.       — Да.       Она, криво усмехнувшись, хмыкнула:       — Вы признаёте только сделки, не так ли? — Она без единого дрогнувшего мускула сбросила его пальцы со своего подбородка. — Тогда вам придётся предложить что-то взамен. И это должно быть что-то очень весомое.       Уголки его губ дрогнули как будто в попытке улыбнуться. Но он явно был не в настроении даже для своих показных ухмылок.       — Вы не боитесь, что такими темпами останетесь без головы?       Зато в приторной улыбке медленно расплывалась Илейн.       — Ничуть. Я не спала всю ночь, думая, что Бэзил мог попросить взамен за те документы. Это должно было быть что-то очень важное для него. За себя он просить бы не стал, просить за иномирных бесполезно. Вы сами проговорились. Как там было? — демонстративно постучала она пальцем по губе. — «Только дайте повод мне перестать защищать вас»? Он попросил за меня. Для вас это почти ничего не стоило. Но теперь вы ничего не можете сделать. Вы на удивление слишком честны, чтобы нарушить сделку, Магистр Рал.       Он рассмеялся. С удовольствием, запрокинув голову, он заходился в больном восторге с каждым новым приступом хохота.       — Недурно, мисс Марр. И чего вы хотите?       Вот оно.       Тот рычаг давления на него, который был ей необходим, чтобы хотя бы приблизить шансы к равным.       Рал хотел её. Настолько, что был готов торговаться.       Тело Илейн было единственным в этой стране, что целиком и полностью принадлежало ей, а значит, было единственным, чем она могла «расплатиться». И по какой-то причине именно это и нужно было от неё Джонатану Ралу. Это было грязно, это было мерзко, но это было так.       А условия, как водится, задаёт тот, у кого есть товар.       — Чего я хочу, я ни в коем случае от вас не получу. Больше мне от вас ничего не нужно, Магистр Рал.       Хмыкнув, он выпрямился. И, похоже, был доволен.       В серых глазах бесновался азарт, и это был первый раз, когда Джонатан Рал выглядел, как живой человек с настоящими эмоциями, а не бездушная машина, имитирующая их.       — Посмотрим, — заметил он, прежде чем направиться к двери.       — Магистр Рал, — окликнула она его. — Можно вопрос?       — Задавайте.       — Зачем вам это надо?       Он молчал. Илейн повернулась к нему, уже думая, что он просто-напросто вышел: способность Рала ходить абсолютно беззвучно то ли поражала, то ли пугала до дрожи.       — Проводил эксперимент. Было интересно, будет ли в этом что-то особенное.       Особенное. Рал цеплялся к ней всё это время, выводил из себя, переспал с ней, в конце концов, потому что искал что-то особенное. И не находил. А отказаться от поисков по какой-то причине не мог.       Это было странно. Как минимум. Как максимум — ненормально.       В голове Джонатана Рала совершенно точно было что-то перевёрнуто.       — И какой результат?       — Это уже второй вопрос. Приятной ванны, мисс Марр. Приказ об ограничениях отменён, если вас это всё ещё волнует. И не измывайтесь так над своей кожей — а то от вас только мясо и останется.

***

      «Когда Свобода скажет своё слово, будет потеряна Истина. Из тени вновь поднимется Великая пустота, накрывая мир».       Ричард вздохнул. Протяжно, раздражённо. Помассировал пальцами виски. И чего Натан от него ждал? Что Ричард кинется снова разгадывать его загадки?       «Но, пойдя против Свободы, тот, что рождён нести Истину, уступит её тому, кто несёт в себе месть Д’Хары. И да будет мир расколот надвое его гневом».       Натану снова пришло пророчество с ветвлением.       Опять пророчества, опять шарады. Как ему надоели эти игры с провидением!       Старый пророк сидел прямо напротив Ричарда, ожидая, когда его потомок прочитает совершенно новое знамение, только что пришедшее Натану. Он наблюдал. Прожигал Ричарда взглядом своих синих глаз.       Ричард знавал людей, обливавшихся пóтом в три ручья, когда Натан смотрел на них вот так: как коршун, выбиравший, на кого бы накинуться. Но лично его этот взгляд мало волновал.       Ричард тоже так умел.       — И что? — глянул он на Натана.       Пророк только вздохнул. А на что он надеялся? Уж Натан-то за столько лет должен был запомнить отношение Ричарда к пророчествам: это всего лишь детские шарады, которые Ричард почему-то должен был принимать к сведению и позволять им управлять своей жизнью и жизнью своих родных.       Если Натан забыл, то Ричард воевал за то, чтобы люди в этом мире жили свободно. Будь то свобода от людей, или от невнятных загадок. Ричард и Кэлен положили в могилы столько людей, столько отдали, чтобы жить спокойно и больше никогда не иметь необходимости решать, кому жить, а кому умереть, чтобы… что? Начать всё заново? Снова, очертя голову, кинуться решать проблемы всех и каждого, потому что так в книжке было написано? Вот только теперь ставки были совсем другими. У Ричарда с Кэлен была семья, были дети, которым были нужны их родители. Он мог без раздумий поставить на карту собственную жизнь. Кэлен, Ричард знал это, могла сделать то же самое. Но подвергнуть опасности их детей — никогда. Пускай весь мир хоть огнём полыхает — их мальчики и Эрин будут в безопасности, будут расти в мире, позабывшем о войне. Ричард с Кэлен об этом позаботились.       Что Ричарду дали пророчества? Ещё ни разу не было такого, чтобы он поступил по-своему и оказался неправ. Ни разу. Нет. Ричард, пожалуй, и дальше продолжит жить так, как сам считал нужным.       — Бэзил Шепард проиграл на выборах, Ричард. Победа за Гонсальесом.       — Я знаю, — кивнул он. — Иван Орлинский передал, что голоса подтасованы. И?       — Это, — кивнул Натан на строки в ещё совсем тонкой книге новых пророчеств, пришедших волшебникам после победы над Имперским Орденом, — последствия. Что произойдёт, если ты вмешаешься, и что будет, если останешься в стороне. Я покажу тебе их, чтобы ты мог увидеть истинный смысл слов, но решать тебе, Ричард. Ты здесь Искатель Истины.       Ричард немедленно вскинул руку, покачав головой:       — Спасибо, обойдусь. Мы с Кэлен уже приняли решение нанести Гонсальесу визит, как только приедет Бэзил и подробно расскажет, что произошло.       — Ричард, ты должен знать…       Ричард закрыл книгу с оглушительным хлопком.       — Не должен! — он, сжав зубы, вперился в Натана таким свирепым взглядом, что даже тысячелетний пророк поджал губы. — Что было бы, послушай я тебя в первый раз, позволь я этим загадкам диктовать мне, что делать? Я потерял бы Кэлен. Владетель Подземного мира заграбастал бы себе всё живое. А во второй? Что было бы, послушай я пророчество о Великой пустоте и поступи так, как предполагалось, оно диктует? Имперский Орден бы победил, Натан, мир ещё не одну сотню лет был бы под сапогом Джеганя и его последователей! Я отказывался играть в эти игры тогда — я не собираюсь начинать и сейчас. Если ты хочешь помочь — говори прямо. Нет — мы справимся сами.       Натан только мягко улыбнулся, даже грустно, качая головой:       — Не могу, Ричард. Словесное воплощение пророчеств предназначены только для пророков, для тех, кто может увидеть за словами настоящую картину. Если я объясню тебе на словах, я причиню больше вреда, чем принесу пользы.       Разумеется. И на что Ричард рассчитывал?       На первый взгляд первая ветка была о гибели Ричарда, именно его называли рождённым Истиной в пророчествах. И тогда, похоже, вторичный мир поглотит их мир, исходный. «Свобода», вероятно, была президентскими выборами, якобы отражающими добрую волю граждан только сформировавшейся Республики.       Но это только на первый взгляд. Ричард на своей шкуре проверил, насколько коварными могли быть слова предсказаний.       Вторая ветка волновала Ричарда куда больше. «Местью Д’Хары» называли Даркена Рала. Его ублюдок-отец уже однажды нашёл способ вернуться в мир живых и, хотя Ричард сумел закинуть его в такие глубины Подземного мира, что даже такой изобретательный волшебник, как Даркен Рал, не должен был суметь вернуться… Кого тогда имело в виду пророчество? Не говорило ли оно о том, что его папаша-тиран вернётся, Ричард погибнет и в этой ветке, и Даркен получит в своё распоряжение Меч Истины? И мир снова расколется надвое: мир за Даркена Рала и против.       Нет.       Ричард был Искателем Истины. Не мастером по гаданиям. Он был обязан защищать людей, всех людей, и сейчас иномирным была нужна помощь: сами они не избавятся от Гонсальеса, обманом получившим власть над ними. Не пока за его спиной стоял Сайлос Латрейн.       Ричард встречался с ним. Гонсальес его мало беспокоил — редко когда можно встретить настолько ограниченного человека. Но Латрейн… Это было совершенно другое дело. Сайлос Латрейн был из тех самоуверенных, охочих до власти людей, которые провоцировали конфликты забавы ради, чтобы посмотреть со стороны, что из этого выйдет. И поиметь выгоду с результата. Однажды, на переговорах по созданию Республики, он рискнул спросить, уверены ли Ричард и Кэлен, что выделение иномирным суверенных территорий не выйдет им боком. Что они смогут тягаться с иномирными. Ричард и Кэлен одарили его такими взглядами, что враз побледневший Латрейн совершенно точно понял: они уверены.       Теперь Сайлосу Латрейну придётся испытать эту уверенность на собственной шкуре.

***

      Стол под пальцами Джонатана начал дымиться.       — Сайлос Латрейн, — шипел он, словно змея, которая слишком долго держала в себе яд. — Этот нахальный засранец!       Джонатана трясло. Вихрь гнева рос глубоко внутри, отдавал в разбитые дрожью руки.       — Что там? — спросил Лайонелл. Может, ему пока и не стоило знать. Если это приглашение даже Джонатана довело до бешенства, то что сказать о Лайонелле, который никогда не славился сдержанностью в эмоциях? И тем не менее сказать ему придётся. Джонатан рассчитывал на Мейфферта.       — Приглашение в Республику в честь дня их независимости.       Из груди Лайонелла вырвалось нечто, похожее на рык вперемешку с клёкотом крови.       — Ублюдки! — рявкнул он.       — Мы его примем, — кивнул Джонатан своим мыслям. Так даже было лучше. День независимости Республики — он сам ничего символичнее и не придумал бы.       — Зачем?       — Ты знаешь.       В ледяных, практически неживых глазах Лайонелла впервые за очень долгое время засияли искры триумфа.       — Мы начинаем, — благоговейно прошептал он.       Да.       Они начинают.       Десять лет. Десять лет они сначала выживали, отбиваясь от стервятников, потом зализывали раны, потом — набирали силу. И теперь они наконец дадут Республике тот ответ, который не могли себе позволить, будучи десять лет назад всего лишь мальчишками.       — Отправь генералу Райану в Галею и генералу Болдуину в Кельтон распоряжение о полной готовности, они будут идти прямо за нами. Часть сестёр Света и Морд-Сит назначь к ним. Специальный отряд Циммера войдёт в наше сопровождение вместе с Первой когортой. Разведчики племени Тины и мечники Бака-тау-мана присоединятся к нам в Диких Дебрях.       Кровь стучала прямо у Джонатана в висках. Не его кровь. Та, что он уже пролил, и та, что ещё будет течь рекой из Республики. Джонатан прекрасно понимал, что он уже по локоть в этой красной липкой субстанции и что после окажется в ней по шее, если не утонет вовсе. И ему было на-пле-вать. Ему это даже нравилось. Ему нравилось представлять вопли иномирных, их мольбы о пощаде, их немой вопрос в глазах «За что?». Именно этот вопрос Джонатану нравился больше всего. В отличие от них, он не только, как и они, знал ответ, он его признавал. Пора и им взглянуть в глаза реальности. В первый и последний раз.       — Вся наша жизнь принадлежит тебе, Магистр, — глубоко поклонился Лайонелл, ударяя кулаком в грудь. Его глаза сверкали той же самой зажигавшей их мёртвые души жаждой крови. Жаждой смертей, разрухи и пепла на разорённых землях. Но было в глазах Лайонелла что-то ещё. Что-то, зашевелившееся, когда он, нахмурившись, спросил: — Могу я задать вопрос, Джонатан?       А.       Лайонелл вдруг решил обратиться к нему по имени. Джонатан уже и забыл, как оно звучало из его уст. Из чьих-либо уст вообще. Кто называл его иначе, чем Магистр Рал? Эрин, объявившаяся впервые за кучу лет? Если Лайонелл назвал его так, значит, это было что-то глубоко личное. Что-то, что в голове Лайонелла крутилось достаточно долго, не давая генералу покоя, раз он наконец решился спросить.       — Пожалуйста.       — Этим утром от вас вышла Илейн Марр…       — Тебе не о чем беспокоиться, Лайонелл. Просто политика.       — Она уже в том статусе, что позволяет ей обсуждать с вами вопросы до самого утра? — выгнул Лайонелл белёсую, почти прозрачную бровь.       Джонатан поднял на него глаза. С таким взглядом, чтобы Лайонелл вспомнил, что Джонатан всё ещё был Магистром. А Лайонелл — его генералом. Не наоборот.       — Я должен отчитаться? — пророкотал он.       — Нет, — опустил Лайонелл глаза в пол, мгновенно побелев. — Вся наша жизнь — служение тебе, Магистр.       — Тогда тебе не будет сложно передать за дверями, чтобы Марр привели сюда.       — Как прикажете, — поклонился генерал Мейфферт, прежде чем развернуться. Но Джонатан уже утвердился в мысли, что за ним стоило присмотреть. Мрачный блеск в глазах Лайонелла ему совершенно не нравился.       Проснувшись этим утром и не обнаружив Марр, Джонатан не был зол, вовсе нет. Злоба сжирала его понемногу каждый день, он уже давно привык к этому чувству, знал его вдоль и поперёк. Но то утреннее чувство было чем-то совершенно иным.       Тоска.       Не гнев и даже не боль. Самая обыкновенная, нывшая где-то под кожей тягучая тоска. И даже не по теплу человеческого тела рядом. Джонатан вдруг затосковал по самому себе.       В окна его спальни утром бил ярко-жёлтый, как на детских картинках, свет. И Джонатан вспомнил, как отец взял его в Вестландию, в те места, где отец родился. Там солнце было точно таким же. Джонатан как-то перестал замечать, что солнце на самом деле всё ещё светило точно так же, даже спустя целых десять лет. А теперь вдруг заметил.       Они с отцом тогда сидели на склоне холма, любуясь искрившимися жидким хрусталём водопадами. Гигантские приют-сосны приветственно махали им своими ветвями-лапищами.       Там Джонатану было спокойно. Он зарывался пальцами в мясистую влажную траву, ощущал на кончиках тепло нагретой солнцем земли. Юный Джонатан наблюдал, как глаза отца, точно такие же, как у него, сверкали при взгляде на абсолютно чистое нежно-голубое небо. В глазах отца огнём горела сама жизнь. Настолько ярко, что казалось, будто это не солнце зажигало в нём искры, а взгляд Искателя на него делал светило ярче.       Родители любили этот мир. Любили жизнь в нём. Они учили детей видеть его, слушать, ценить каждое выпадавшее им мгновение, которое уже больше никогда не повторится.       Когда в последний раз Джонатан мог оценить что-то по достоинству? Он, казалось, даже краски перестал различать: всё так или иначе находило в нём такой же пустой отклик, как и обычная серость.       Марр спросила Джонатана, зачем ему это было надо.       Если бы он только знал.       Джонатан думал, что эта ночь расставит всё на свои места, когда он разденет её, исследует со всех сторон такую, какая она есть, понаблюдав за ней в самом что ни на есть простом человеческом состоянии — состоянии животного удовольствия. Думал, что найдёт тот самый ответ, который искал: почему Натан предупреждал о Марр, правда ли Бэзил носился с ней, лишь потому что та была его дочерью, почему у Джонатана червём шевелилось странное и совершенно нехорошее предчувствие внутри, когда он видел адресата на её письмах: «Алекс Игл»?       Джонатан, больше не способный на настоящие человеческие чувства, настоящие ощущения, рассчитывал, что уж теперь-то он сможет найти тот ответ, который искал, полностью забрав у неё контроль над чем-либо. О, у неё были чувства, были эмоции. Этот её контроль прятал их за заученными поклонами, за механической вежливостью, но глаза Марр всё ещё не научились скрывать её ярость, её возмущение, её страх.       Джонатан же хотел это видеть в чистом виде, ничем не прикрытом, чтобы понаблюдать, оценить, изучить.       Хотел — и не получил.       Как Марр и сказала, это был всего лишь секс. Такой же механический, как и любое другое её действие, направленное на банальное выживание. Наоборот, это он, казалось, вчера превратился в самое настоящее животное, когда в нём наконец что-то треснуло и Джонатан не смог остановиться, жадно сжимая её везде, докуда мог дотянуться, притягивая к себе в попытке насытиться горячностью её тела, которого никогда не было достаточно. И потому он тянулся к ней ещё, и ещё, и ещё. Но, сколько ни думал об этом, не мог понять, почему. Что в ней было такого, что заставляло его снова вспомнить, что когда-то он хотел от жизни большего? Что когда-то жизнь давала ему больше? И зачем он вообще на это повёлся?       Для неё же это было тем, чем и должно было быть — просто сделкой. Она просто «одолжила» ему себя и как будто тут же забыла. Это ничего не значило. Один Джонатан ожидал чего-то и сам не понимал, чего.       Раньше его это не волновало. Сколько у него было таких женщин, которые получали, что хотели, пока он получал, что хотел? И всех это устраивало. Джонатана всё устраивало. Но от Марр он хотел большего. Хотел понять, что было в ней такого, что она появлялась аж в пророчестве, что было в ней такого, что магия ставила её ему в соперники. Должно было быть хоть что-то.       Погрязший в своих мыслях, словно в болоте, Джонатан заметил Марр, только когда она уже стояла перед его столом в поклоне.       — Вы звали, Магистр Рал.       Ничего. У него будет возможность покопаться в ней ещё.       — Звал. Вы сказали придумать что-то весомое взамен. Возвращение в Республику вас устроит?       Марр молча смотрела на него, не позволяя ни единой эмоции отразиться на её лице. Джонатан же был готов чуть ли не лезть к ней голову, чтобы копаться в её мыслях голыми руками.       — Что именно я предоставляю взамен? — наконец нахмурилась она.       Может, всё было куда проще? Отец часто говорил, что нередко самый верный ответ — самый простой. Может, всё дело было в том, что Марр была красива? Может, Джонатан хотел её, потому что в мире, давно потерявшим для него краски, янтарь её волос бил в глаза так сильно, что это почти дезориентировало. Может, всё дело было в округлой мягкой груди, в талии, как оказалось, идеально ложившейся в его руку, в плавно очерченных бёдрах. Или в огромных карих глазах, вечно светившихся целым роем мыслей.       Джонатан сжал под столом руку в кулак, но ответил абсолютно спокойно:       — Мне стоит это пояснять?       — Да. Мне нужна точная формулировка.       Может, эти проблески дерзости в ней возвращали жизнь его жажде азарта, становились яркими вспышками среди однотипных и потому скучных до тошноты дней. В этом всё дело? Поэтому Джонатан не сумел удержать себя в штанах?       — Вы будете приходить тогда, когда я скажу, и туда, куда я скажу. Будете говорить о том, о чём я скажу, тогда, когда меня это заинтересует. Так понятнее?       — Вполне. Должна ли я буду всегда делать то, что вы захотите, и говорить только то, что вы желаете услышать?       — Нет. Вы можете поступать так, как считаете нужным, и вести себя так, как вам захочется. В рамках нашего предыдущего соглашения о сотрудничестве, разумеется.       Эта блёклая невыразительность её лица раздражала. Раньше Джонатану было просто её читать. Раньше Джонатан считал, что ему было просто. Её раздражение, её смятение, её страх совершить ошибку — что могло быть проще? Но раньше ему не было интересно, что за этим скрывалось. Что именно её раздражало? Что именно пугало? Между какими мыслями она металась, когда на её лбу залегали складки?       — О чём вы думаете? — не выдержав, напрямую спросил он.       — Что всё происходящее — бред сумасшедшего.       Он хмыкнул.       — Похоже на то. — Даже ему уже казалось, что его рассудок стал сдавать позиции. Ещё стремительнее, чем раньше.       — Почему сейчас?       Джонатан помахал приглашением в воздухе:       — Позвали на десятилетний юбилей независимости вашей страны.       О.       Вот оно.       То, что он хотел увидеть. То, как стремительно краска пожрала бледность её лица, то, как сжимались её кулаки до побелевших костяшек.       Но Марр молчала.       — Что вы подумали сейчас?       — Что только такой ублюдок, как Латрейн, мог позвать вас на праздник в день годовщины… — Марр зажевала губу, потупив свои примечательно большие глаза. Так же стремительно, как покраснела, её кожа теперь теряла краски.       — В годовщину убийства моей семьи, — мрачно закончил за неё Джонатан.       Она зачем-то поклонилась ему, согнувшись едва ли не пополам. Упавшие пряди её волос полностью закрыли от него её лицо, и Джонатан не мог увидеть, каким оно было, когда она прошептала:       — Мне очень жаль.       Он вспомнил.       Во вчерашнюю ночь всё же было что-то настоящее. Тот момент, когда она, наблюдая за ним, спросила, был ли Джонатан в порядке. А он даже не смог внятно ответить.       Не значило ли это, что он не мог понять, что было особенного в Илейн Марр, не потому что он ещё этого не нашёл, а потому что был просто-напросто не в состоянии вовремя распознать это?