Вне правил

      «… Да здравствует Республика Васстерхен! Да живёт она под мирным небом вечно!»       «… Я поздравляю всех своих сограждан со второй годовщиной перемирия! Это наша заслуга, друзья!..»       «Ура…»       «Ура…»       «Ура!»       Поздравительные речи, её в том числе, давно отзвучали. И всё же эти слова всё ещё отдавали эхом в голове Илейн. Голос в её голове, всё повторявший: «Да здравствует..! Да здравствует..! Да здравствует...» — становился всё глуше, всё тише, с каждым разом звуча всё менее торжественно и всё более устало.       Как будто затухавшее эхо в заброшенном склепе.       Сколько раз за два года Илейн повторяла эти слова? Может, не совсем эти, но с тем же смыслом. Может, не совсем с тем же смыслом, но в похожей фомулировке?       Её голова как будто превратилась в надоевшую шкатулку, в которую нужно было заглядывать время от времени: вдруг там было что-то полезное. Каждый раз она открывала её, а там — раз! — и разложены по нишам обрывки разных фраз. Илейн сделает грустное лицо и совместит негодующее напоминание о нападении на столицу с обещанием не допустить повторения такой несправдливости — получится скорбная речь в память о погибших. Вспомнит ту же самую трагедию с радостным лицом и тем же самым обещанием сохранить мир — получит поздравительную речь. Вот такой занимательный конструктор, в который ей уже осточертело играть.       Два года.       Прошло уже целых два долгих мирных года.       Из пяти.       Об этом гордо извещал марш гимна. А ему вторил грохот солдатских сапог, парадом шагавших по улицам праздновавшей столицы. Старики, взрослые, дети — все высыпали на улицы, высунулись из окон, забрались на крыши, только чтобы посмотреть на гордо устремившиеся ввысь синие флаги с восьмиконечной звездой, увидеть ровный строй военных в новой выглаженной форме, увешанной начищенными медалями.       Столица праздновала.       Она оделась в свой лучший наряд из цветастых растяжек, счастливых улыбок людей, лавок с леденцами, пирогами, лимонадами и спиртным. Позже, когда солнце сядет, ночь оденет город в более приглушённые тона, но красоту столичные улицы не утратят, даже, скорее, наоборот: таинственная, почти интригующая тьма ночи взорвётся восторженным смехом детей, музыкой и танцами. Дети будут бегать вокруг, счастливые просто оттого, что их ждало впереди такое приключение — не спать до поздна. Весёлые кабацкие песни не смолкнут до самого утра, а люди, уже изрядно захмелевшие, будут выплясывать до тех пор, пока голова не закружится.       Это был такой важный для их страны праздник и всё же он праздновался также, как и любой другой. А как ещё лучше отпраздновать день заключения мира с огромной и страшной Д’Харианской Империей, если не обычными мирскими радостями?       Люди, собравшиеся у Дома Правительства, скандировали её имя.       «Илейн Марр!»       «Илейн Марр!»       «Госпожа президент!»       Ей хотелось их всех поправить, крикнуть с балкона «Госпожа временный президент!». Но её уже давным-давно никто так не называл. Правду говорят: временное — самое постоянное. И всё же… А распространялось ли это правило на их мирное время, которое они так ярко чествовали? На их хрупкое, очевидно, временное перемирие. Будет ли оно таким: ярким, красочным и... постоянным?       Нью-Хоуплэнд.       Так была названа их столица семнадцать лет назад.       Правильно, конечно, «земля новой надежды». Но честнее было бы сказать «очередной».       Илейн опустила взгляд на свои ладони. Ей показалось, что они тоже были все в краске.       Ярко-красной.       Она уродливыми кляксами капала с её локтей на вылизанный к празднику балкон, стекала с пальцев сначала на перила, затем — на балюстраду. Илейн снова подняла глаза на город, но… Перед её глазами он горел совсем по-другому. Люди перед её взором кричали по-другому.       Пожары.       Вопли боли и ужаса.       Дым, заволокший солнце.       Флаги безжизненно висели, подпаленные и разодранные в клочья, солдаты лежали среди развалин в окровавленной форме, пялясь в почерневшее небо пустыми глазами. Может, разум подкинул Илейн воспоминания о зверствах Джонатана Рала. Может — о её собственных. А может — то было страшное будущее, от которого она эти два года бежала изо всех сил, всё это время зная, что скрыться от него почти невозможно.       Она моргнула — и образ утонувшей в крови столицы исчез, словно краски фестиваля, смех и радость людей в конечном итоге побеждали всё, даже такие ужасы. Или только перекрывали?       Может, эта страшная картина никогда и не появится снова, оставшись жить лишь в её голове. Может, для этого ей придётся окунуть руки в кровь уже по плечи. Цена её уже давно не волновала. В конце концов, и ликовавшим под стенами Дома Правительства тоже было всё равно, чем был оплачен их праздник. У них у каждого свои проблемы: как прокормить семью, как сохранить жильё, как вырастить детей. А о больших проблемах теперь думает Илейн.