Вне правил

      Пола окружала радость.       Он был ребёнком, пятнадцатилетним пацаном, плетущимся в свою осточертевшую школу по осточертевшим скучным серым улочкам своего городишки с осточертело оттягивавшим плечи рюкзаком за спиной. Но Пол больше не был зол, как это было вчера утром. И позавчера. И в утро до него. Пол был… счастлив. У него ничего не было, он был обычным глупым подростком с обычными родителями-трудягами, которому вскоре предстояло думать, на какие деньги их сыну, не особо умному, или старательному, или талантливому получать образование, но… Он был доволен этим «ничего».       Вид давно знакомого серого асфальта приводил Пола в восторг, он видел каждую прожилку в нём и был готов их все расцеловать. Сегодня, когда он, выходя за порог, увидел старого и страшного садового гнома, стоявшего у крыльца столько, сколько Пол себя помнил, он пришёл в самый настоящий восторг.       Гном!       Тот самый!       С нелепой зелёной шапкой и краснющим носом!       Он чувствовал потрясающе приятный зуд, поднимавшийся откуда-то изнутри: все цвета вдруг стали яркими и красивыми, все запахи — приятными, все люди, даже вечно ворчавший с недосыпа отец — самыми приветливыми и милыми в мире.       Пол был счастлив. Он был счастлив до слёз.       Он был счастлив здесь, в своём мире, где жили его старики, все, кого он знал, даже его казавшиеся раньше последними лузерами одноклассники.       Пол знал, что это всё ненастоящее. Что эта картинка — лишь его воспоминания, смешанные в идеальной пропорции мечты снова вернуть то время и иллюзия счастья, которое там могло бы быть, если бы Пол его ценил.       Идеальная формула, чтобы хотеть туда вернуться.       Снова.       И снова.       И…       Один укол в вену, одно нажатие на шприц…       Снова.       Пол, тридцатилетний неудачник, полный дурак, у которого больше не было ни дома, ни престижной работы, ни семьи, ни даже собственного мира, снова будет слышать недовольный голос матери, снова будет здороваться со своими одноклассниками-тупицами, пока мимо проходили их такие же тупые учителя, снова будет ходить по серым улицам скучного провинциального городка.       Только в этот раз он будет радоваться. Он будет ценить это время, он обещает. Пол раскаялся во всех словах, сказанных родителям в пылу горячности, во всех драках с друзьями, он так жалел, все эти годы он снова и снова жалел, что не учился, ничем не интересовался.       Если Пол будет сожалеть достаточно сильно, он сможет в конце концов остаться здесь навсегда?       Он обещает радоваться. Пол будет радоваться снова, и снова, и снова.       Достаточно лишь влить себе в жилы спасительное… лекарство. Да, это было именно лекарством, пусть врачи в клинике и пытались убеждать его, что Пол себя травил. Даже убивал. Но как лекарство, — нет, даже не так — счастье могло убивать?       Конечно, оно лечило.       И Пол будет продолжать это лечение.       До тех пор, пока у Пола будет хватать на это сил.

***

      Её довольно скромный кабинет заливало лживое зимнее солнце, обещавшее своим ярким жёлтым светом ласку летнего тепла, но не дававшее ни крупицы из обещанного. Прямо настоящий политик.       Раньше это был кабинет президента Гонсальеса. И, как и Гонсальес, раньше он был кричаще фальшивым и уродливо дешёвым. На одной стене тогда висело зеркало в золочёной раме. Но даже невооружённым взглядом было видно, что дерево было «какое нашли», а золото — всего лишь тусклой желтившей краской. На выкрашенном в эту же краску камине «красовались» вазы, упорно поддерживавшие иллюзию нежного китайского фарфора, но всё равно выдававшие в себе происхождение с ближайшей стекольной мастерской. Обои были тканевыми, якобы с золотым шитьём. Но одно прикосновение к ним — и их текстура предательски раскроет, что то была вовсе не парча. Гонсальес удивительным образом сочетал в своём кабинете претензию на д'харианскую моду, роскошь их родного мира и полную безвкусицу. И на выходе получил скорее кладовку, полную хлама, нежели что-то действительно красивое.       Илейн всё переделала.       Самым дорогим здесь были дубовые панели на стенах, аскетичный камин из цельного дерева и массивный письменный стол. Она вообще по первости хотела нейтральные обои, обычный столик и не особо выделявшийся камин, чья функция сводилась к обогреву. Но ей намекнули, что президенту не пристала дешевизна, её кабинет должен поддерживать её репутацию. Илейн, скрипя зубами, согласилась. Теперь кабинет говорил, что большие траты денег Илейн была готова позволить только на самое необходимое. Никакой кичливой показушности.       Илейн поморщилась, брезгливо, как нечто давно протухшее, швырнув свежую газету на рабочий стол. Газета, упавшая абы как, выбивалась среди разложенных по идеальным стопкам бумаг. Три штуки: в работе, отработанные, но вскоре понадобящиеся, отработанные и отправляющиеся в скором времени по папкам. Она никому не позволяла увидеть на своём столе бардак.       Но эта газета, одиноко валявшаяся наискосок, была буквально символом бардака.       Алекс.       Вот уже два года он не унимался, терроризируя её и её правительство своими нападками. Неужели он правда думал, что Илейн будет тратить на этот детский лепет своё время?       Два года.       Вот уже два года, как Алекс не мог смириться с отказом когда-то близкой подруги убить Джонатана Рала во имя их друг с другом личных счётов.       Алекс снова плевался ядом в очередной статье The New World Times, бомбардируя Илейн бесконечным потоком вопросов. И, конечно, как и все его вопросы, эти были неудобными.       Ну, по крайней мере, Алекс наверняка тешил себя мыслью, что ей от них было неудобно.       Не было. Вопросы-то были неплохие, даже справедливые, сдобренные некоторой долей рациональности хотя бы ради приличия. Они рядом не стояли с бреднями жёлтой прессы.       «Что будет по истечении пятилетнего срока мирного соглашения?»       «Что президент Марр планирует делать со всё ещё пленным Джонатаном Ралом?»       «Каковы отношения президента Марр и Исповедницы Эрин Рал и почему Исповедница ничего не делает, чтобы помочь брату? А если делает, то что помешает Джонатану Ралу проигнорировать мирное соглашение, когда он окажется на свободе?»       «Как президент Марр собирается решать все эти проблемы?»       Вся статья сочилась намёками, что это её так превозносимое, даже «рекламируемое», как выразился Алекс на интервью, перемирие — всего лишь хиленькая бумажка, за которую и грош отдать жалко. Недавно отгремевший праздник его особенно задел: в каждой букве читалась его плохо прикрытая злоба.       Нет, вопросы Алекса совсем её не трогали. Илейн просто раздражало всё это время наблюдать за его ребяческой истерикой. Ай-яй-яй, маленькому мальчику не дали игрушку! Хотелось гаркнуть ему в лицо: «Возьми себя в руки!».       Алекс теперь «короновал» себя титулом лидера оппозиционных мнений. Гордо назывался Александром Орлинским, прикрываясь фамилией знаменитого отца, как щитом.       Смешно.       Не так давно Алекс уже пытался снова подействовать ей на нервы. Ничего нового, только новая порция «неудобных» вопросов.       «Когда будут приняты меры по капитальному ремонту главных городов округов и их окраин? Почему дома довели до аварийного состояния? Когда работы начнутся, какие варианты жилья будут предоставляться людям?»       Она снова не спорила: это снова были хорошие вопросы. Большинство домов в Республике действительно были в плачевном состоянии. Трещины на стенах, крошившиеся потолки, гнившие трубы. Об эстетическом виде речи уже не шло. Хотя, на самом деле, о нём речи никогда никто не заводил ещё на стадии постройки.       Все эти дома были возведены наскоро, и долговечность целью не была: строили, лишь бы побыстрее расселить огромное количество переселившихся в долину людей. Конечно, тогда президент Гонсальес заверял, что это всё — временное решение. Но эти дома были построены хлипкими коробками — они ими и остались, теперь готовые вот-вот развалиться.       А Илейн пришлось это «наследие» предшественника разгребать.       В ответ Илейн просто приказала показать общественности проект капитального ремонта районов Уилтертона, курируемый министром архитектуры и строительства и министром экономики. А также подробно рассказать, во что в прошлом году ей встало полностью восстановить столицу, сколько было создано рабочих мест для приехавших в этом помогать и какую зарплату они получали.       И люди успокоились. Ведь сразу после этих статей даже «оппозиционные» СМИ согласились, что времена нынче тяжёлые и не стоит ожидать всего и сразу, а дать шанс экспериментальному проекту застройки.       Илейн чуть усмехнулась. Скудноватая получилась улыбка, потому что лай Алекса уже давно не был хотя бы забавным и никогда не был смешным.       Если бы только люди знали, что даже Алекс, которому Илейн всего-навсего позволяла публиковаться в самых авторитетных изданиях, был всего лишь её инструментом видимости оппозиции.       Раз за разом принимая нападки Алекса, Илейн думала: «Спасибо, что продолжаешь выполнять свою роль моего глашатая. Умница, что никогда не переходишь от слов к делу». Алекс всё же не был дураком: он быстро усвоил на примере своих почивших соратников, какие последствия бывают у действий против президента Марр.       Она глянула на часы, мерно тикавшие над её небольшим камином. Ей предстоял непростой разговор, эту проблему Алекс тоже поднимал: задавал вопросы о продовольствии на ближайшую зиму.       Год был неурожайным. Люди бились за свою еду, как могли, но весна и лето выдались как будто сошедшими с ума: рано пришедшая жара внезапно сменилась на пасмурные недели холодных дождей, тут же поменявшихся с ещё большим пеклом. И так по кругу.       «Что будет делать президент Марр для предотвращения голода? Если ей это не удастся, по какой системе будут распределяться продукты?»       В воздухе витал невысказанный и не очень-то устраивавший Илейн ответ: ей придётся просить помощи у Эрин Рал.       Неурожайный год, как назло, задел Империю гораздо меньше: в отличие от Республики это была огромная страна с разным климатом в разной местности. По крайней мере, Кельтону в этом году повезло собрать достаточно пшеницы, а на территориях Алтур-Ранга был хороший урожай фруктов и овощей. У Республики оставался скот, пасшийся в горных районах страны, но его тоже надо кормить, они не могли себе позволить пустить всё на мясо.       Иногда Илейн казалось, что сам этот мир отвергал и гнал её людей, открыто предпочитая их благополучие процветанию Д’Харианской Империи.       Но какую проблему Алекс никогда не трогал, что всегда удивляло Илейн, так это действительно острую, самой серьёзную проблему последних полутора лет: распространение реколлина.       Наркотик.       Реколлин распространился во время, когда страна ещё восстанавливалась после удара Джонатана Рала и всё ещё была сотрясаема бурлением смены властей. Отрава захватывала города со скоростью внезапно вспыхнувшего лесного пожара. А вместе с ним начался и новый виток бандитизма. Мелкие барыги объединялись в банды, банды — в целые организации. И в их главе стоял главный виновник, некий «Доктор», монополизировавший всё производство этой дряни и, как огромный паук, тянувший свои лапы по всей стране.       Реколлин был куда большей угрозой, куда более животрепещущей темой и ударом по политике Илейн, чем всё вместе взятое. Почему Алекс не бил туда? Щадил подругу детства? В конце концов, Илейн же его пощадила. Или он всё же боялся переступить черту, как два года назад рискнула это сделать его покровительница Нора Шепард?       Её размышления прервала осторожно открывшаяся дверь:       — Госпожа президент, они прибыли.       — Проведите их, Джереми.       Джереми Уитлок был её пресс-секретарём, умным и амбициозным молодым мужчиной только слегка приблизившимся к отметке «средний возраст». Ко всем своим достоинствам: пытливость, осторожность, мгновенное нахождение способа выкрутиться — он был ещё и красив. Хоть и худощавый, но высокий, с мягкими каштановыми кудрями и светло-серыми глазами на скуластом лице. Мелкие жёлтые газетёнки часто награждали Джереми громким титулом «украшения Дома Правительства». Некоторые особо смелые иногда даже намекали на их с Илейн роман. Эти кляузы стали предметом постоянных шуток между ними. Когда-то он начал работу с Бэзилом, а когда началась делёжка власти, быстро смекнул, в чью сторону подул новый ветер. И не прогадал.       В её кабинет прошли трое: две мужские фигуры, одетые в чёрные костюмы личной охраны, и одна женская, закрытая чёрным кожаным плащом в пол с глубоко надвинутым на лицо капюшоном.       Издалека они, конечно, вполне могли сойти за иномирных. Почему нет? Просто высокопоставленные люди в хорошей и дорогой иномирной одежде. Но вблизи мелкие движения плечами выдавало неудобство охранников от непривычных пиджаков, а женщину в модном в этом году плаще — пояс, повязанный совсем не модным узлом.       Д’харианцы.       Илейн поднялась, протягивая ладонь для рукопожатия, как только женщина откинула капюшон, демонстрируя копну длинных тёмно-русых волос:       — Мать-Исповедница.       Эрин Рал была одновременно похожа на брата и нет. Она была почти такой же высокой, у неё были такие же решительные серые глаза. Но лицо её было тоньше и нежнее, сила, исходившая от неё, была спокойнее. Если Джонатан Рал всем своим видом напоминал горячного бога войны, то Эрин Рал — холодную богиню справедливости.       Мать-Исповедница бегло коснулась пальцев Илейн своими, тут же сев в кресло напротив её стола.       — Благодарю за скорое прибытие, — сухо улыбнулась Илейн. — Вы писали о срочной проблеме. — Она глянула на Исповедницу, выделив последние слова отдельно: — И пока вы не хотите решать её публично.       Встречи с Эрин Рал, официальные или нет, всегда были… интересными. Как только молодая женщина, казалось, всю жизнь прожившая с абсолютно каменным лицом и идеально прямой, словно к её позвоночнику была прибита деревянная палка, спиной, оказывалась перед Илейн, она чувствовала, будто в помещении заявляет о своих правах новая хозяйка. И возражений она не потерпит.       Когда-то Илейн это волновало. В самом начале даже пугало. Заставляло нервничать и ёжиться в желании где-нибудь скрыться от этих испытующих, абсолютно таких же, как у Джонатана Рала, глаз. Но с каждым визитом Эрин Рал когда-то шаткие права Илейн на президентское кресло всё крепли, а вместе с ними — глухая стена её уверенности в своей власти.       На самом деле Эрин Рал Илейн нравилась. Она была настолько неподвержена эмоциям, что казалось, не испытывала их вовсе, каждое её решение было продиктовано исключительно рациональным расчётом, а потому работать с ней было гораздо проще, чем со скорым на расправу Джонатаном Ралом. Хотя с кем угодно было бы проще работать, чем с Джонатаном Ралом.       — Что вам известно о реколлине?       Эрин Рал никогда не тратила время на пустую вежливость, предпочитая переходить сразу к делу. В этом, на удивление Илейн, они сошлись. Словесные игры на грани издевательств Мать-Исповедница тоже предпочитала оставить брату.       — Что это серьёзная угроза, — заметила Илейн.       — Это может стать нашей общей угрозой. Три дня назад на двух разных пограничных пунктах поймали двоих, пытавшихся провезти реколлин. По их признанию, некто, зовущий себя «Доктором» пытается построить себе рынок в Империи. Мы получили сведения, что долгий приём этой гадости приводит к помешательству и, в конечном итоге, к самоубийству. Это так?       — К сожалению, — кивнула Илейн, поджав губы. — Реколлин — сильный наркотик, заставляющий людей очень ярко переживать свои самые счастливые воспоминания снова и снова. Чем дольше длится приём — тем меньше зависимых интересует их реальная жизнь. Со временем они перестают испытывать хоть какую-то радость от происходящего вокруг, их интересует только их любимое прошлое. Они лишаются способности думать наперёд, обслуживать себя, решать проблемы, с которыми сталкивается любой человек. Они сутками проводят время в своих воспоминаниях. Были случаи смертей от голода и проигнорированных болезней. Под реколлином им кажется, что они сыты и здоровы. Большинство погибает либо от передозировок, либо, когда достать новую дозу невозможно, кончают с собой от ощущения бессмысленности их реальной жизни.       С точки зрения Илейн, они обсуждали нечто чудовищное, то, что половину страны бросало в холодный пот. Но Эрин Рал, слушая Илейн, как и всегда, оставалась спокойной:       — Д’Хара готова предложить свою помощь в устранении этой угрозы.       — От лица Республики я благодарю вас за это. — Илейн полезла в ящик стола, туда, где хранилась ещё одна стопка документов — не для чужих глаз. Ящик закрывался на ключ. — Но мы надеемся, что вам не понадобится тратить силы, — сказала она, вручая папку в руки Эрин Рал.       Мать-Исповедница скрупулёзно просматривала страницы с досье, маршрутами, планами.       — Вы готовитесь поймать «Доктора».       — Мы уже готовы. Операция через два дня. Это большая работа: у него несколько производств, устроенных так, что он может при малейшей угрозе сняться с места и перенести лаборатории. Из обследований уже накрытых нами лабораторий выяснилось, что реколлин несложен в изготовлении, не требует каких-либо сверхъестественных компонентов, единственное, что позволяет «Доктору» держать монополию — формула. Пропорции и порядок действий должны быть очень точными, иначе можно получить от снотворного до яда.       — Формулу знает только «Доктор».       — Да. Уберём его — решим проблему. За полтора года нескольким полицейским удалось успешно втереться в доверие и предоставить нам информацию. Многие раскрыли себя, многие стали зависимыми. Но есть те, кто продержался.       Эрин Рал слегка кивнула.       — Какое наказание может ожидать этого «Доктора»?       — За руководство организованной преступностью, производство и продажу наркотиков, организацию проституции, рэкет и множественные убийства? Смертная казнь. И не «может». А «ожидает».       — В Республике отменили беспристрастные суды? — глянула на неё Эрин Рал.       — Нет, они существуют, — Илейн выгнула бровь. — Номинально.       Они долго смотрели друг другу в глаза, не моргая, как будто в той самой детской игре, ища бреши в невидимой защите друг друга. И обе отступили ни с чем.       — Я готова дождаться результатов операции и оказать свои услуги в качестве Матери-Исповедницы для получения признания. Так суд будет честнее. Да и лишнее напоминание о прочности наших с вами соглашений, — Эрин Рал взглянула на газету со статьёй Орлинского, так и лежавшую на столе Илейн в открытую, — не помешает.       — Это нам очень поможет, Мать-Исповедница, благодарю. Но это не единственное, что я планировала с вами обсудить, — продолжила Илейн.       — Проблема с продовольствием, — заметила Эрин Рал и, хоть ни единая жилка не выдала этого на лице Матери-Исповедницы, Илейн показалось, что она услышала намёк на нотки довольства в её словах. Эрин Рал ожидала этот разговор.       — Я и Совет Министров хотим усилить торговлю между нашими странами. Мы просим вас помочь в упрощении процедуры въезда в Империю.       — Это несложно и не вижу разумных препятствий к этому. За исключением угрозы наркоторговли. Если вам удастся решить эту проблему — мы разрешим вашим торговцам беспрепятственный въезд. Но учтите: Дворец Исповедниц не будет диктовать нашим купцам цены.       «Мы вольны заломить цены хоть до небес» — очевидно читалось в её словах. В каждую их встречу Илейн всегда убеждалось, что нет-нет, а что-то у Эрин Рал да проскочит из манеры вести дела её брата.       Но они продолжат обсуждать этот вопрос позже, когда Илейн подумает, что по поводу этой мягко скрытой угрозы можно сделать.       — Я предлагаю вернуться к этому вопросу завтра. Вы наверняка устали с дороги, а у вас здесь есть ещё дела. Пойдёмте, всё уже готово.

***

      Илейн Марр вела Эрин по коридорам, которые она уже и так очень хорошо знала. Но, разумеется, президент никогда не позволяла и не позволит сестре Джонатана Рала расхаживать по Дому Правительства просто так.       Приезжая сюда достаточно часто, Эрин видела, как всё постепенно оправлялось от удара Джонатана: трещины на стенах затягивались, словно заживавшие порезы, следы крови отмывались, полы одевались в новые каменные покрытия. За два года не осталось ни единого свидетельства устроенной Джонатаном бойни. Кроме разросшегося кладбища за городом и памятника на центральной площади.       Год назад президент Марр пригласила Эрин на его открытие. Как она сказала, «в качестве демонстрации дружеских отношений между их странами». И, как они обе знали, в качестве напоминания, что Республика не забыла деяния Джонатана и что Илейн Марр всё ещё была той, от кого полностью зависела его безопасность.       Эрин долго рассматривала этот памятник. Он изображал двоих: один человек протягивал руку в знак мира, а второй заносил меч, чтобы её отсечь.       Марр тогда, наблюдая за Эрин с каким-то особым интересом, заметила: «Его можно понять по-разному, не так ли?». Она сказала это настолько тихо, что Эрин до сих пор не была уверена, что расслышала правильно. Эрин говорили, что президент лично одобрила именно этот проект среди десятков представленных.       Нью-Хоуплэнд. Земля новой надежды.       Что бы об Илейн Марр в Республике ни думали, хоть и уже давно не решались сказать вслух, Эрин видела, как при ней столица расцветала с новой силой. Да и в целом Республика постепенно становилась стабильнее. Ремонтировались дороги, поддерживались школы и детские приюты, постоянно велись поиски одарённых молодых людей. Илейн Марр не проводила каких-либо примечательных реформ, она не была тем политиком, кто может внезапно сотворить чудо и потянуть целую страну вверх, и её вряд ли запомнят как во всех смыслах великого политика. Но тем не менее Марр медленно, но верно укрепляла благосостояние своих людей.       Но вот сама Илейн Марр…       За двенадцать лет Эрин видела множество людей, обличённых властью. И власть всегда оставляла свои отпечатки на людских лицах. Кого-то она награждала сжатыми в презрении ко всем вокруг губами, кого-то — вечно лишённым доверия к кому-либо прищуром глаз, кто-то всю жизнь дёргался, оглядываясь за спину. Лицо же Марр постепенно теряло открытость, её веки всё чаще были слегка опущены, а уголки губ всё больше ползли вниз. Словно страна крепчала, вытягивая из Марр силы.       На публике она этого не показывала, лучезарно улыбаясь, смеясь, приободряя своих людей, но с каждым официальным визитом Эрин казалось, что это всем довольное лицо победителя всё больше походило на плохо подбитую маску.       Иногда Эрин было её жаль. В те дни, когда она размышляла о Джонатане, Эрин всегда приходила к размышлениям, чего Марр должно было стоить его защитить. Их с Эрин мирный договор был самым важным достижением Марр как президента и самым дорогостоящим. И пускай Джонатан был защищён лишь до тех пор, пока это гарантировало Республике спокойную жизнь, Эрин всё же была ей благодарна.       Они дошли до большой двойной двери из тёмного дерева, охранявшейся двумя вооружёнными военными. Эрин давно знала, что эта дверь вела на маленький совсем неприметный балкон, где место есть только для неё и Илейн Марр, а снизу открывался вид на небольшой и простенький, но аккуратный сад.       В этом саду всегда сидел Джонатан.       И сейчас он тоже там сидел.       Он ничего не делал. Только иногда вставал и прохаживался, бесцельно наворачивая круги туда-сюда, казалось бы, в слишком тесном для него пространстве. Как огромный хищник, когда-то свободно расхаживавший по лесам, а теперь запертый в клетке слишком долго, он стал апатичен, отвлекаясь от своих брожений и сидения под высокой, теперь уже полностью голой яблоней только на еду.       Эрин было больно настолько, что, казалось, боль становилась физической. Видеть его таким… Он хорошо жил: его одежда всегда была чистой и обновлялась по погоде. Его хорошо кормили, держали не в темницах, а в комнатах с выходом в этот маленький сад. Но с одним уточнением.       Джонатан не жил. Он просто существовал. Об этом слишком громко напоминала блестевшая на его шее полоса ошейника, заменившая те шипованные наручники, которыми он был пленён.       И Эрин лично приложила руку к его мучениям.       Она не раз замечала, что и Илейн Марр неприятно было видеть его таким.       Где-то в глубине её глаз, на самом дне радужки затаились остатки печали.       Марр, Эрин это знала, не любила визиты Эрин к Джонатану именно по этой причине в первую очередь: она не хотела смотреть на то, что они вдвоём с ним сделали, слишком долго. Не хотела признавать, что они обе принесли Джонатана в жертву ради их мира.       — Как продвигается решение вопроса о Магистре? — задала свой извечный вопрос на этом балконе Марр.       Эрин, глядя на Джонатана, бесцельно запускавшего в только-только выпавший снег обленившиеся пальцы, впервые позволила себе лёгкий намёк на эмоции. Она разочарованно вздохнула:       — Никак. Волшебники Эйдиндрила всё ещё работают над попытками ограничить его силу не в ущерб Магистру.       Эрин видела, как Марр сжала перила балкончика. Они были все в наледи. Холодно, наверное.       — Пока я не буду уверена, что у Магистра Рала нет шансов возобновить войну по возращению домой, я не могу его отпустить.       — Я знаю это.       Эрин никогда не говорила это при Марр вслух, но она знала, о чём они обе думали: «А возможно ли это?». Джонатан был боевым чародеем, сильнее такого дара в мире просто не было. Сама суть таких волшебников — стремление к борьбе. Как можно ограничить дар, чья природа — разбивать любые ограничения? Кроме того, он Магистр. Даже будь он слабым целителем, Д’Хара всё равно поднимется на войну по первому его щелчку.       У Эрин осталось ещё три года, чтобы найти решение. Но если нет — что тогда? Они с Марр продлят соглашение ещё на пять лет? Сколько ещё времени Джонатан будет жить вот так, как животное в клетке? До старости?       Конечно, нет. Это будет катастрофой для Империи, и на это Эрин не пойдёт. Они попытались установить мир, но если попытка окажется провальной — Эрин примет это и достанет брата силой. И Марр это знала. И Эрин знала, что просто так Джонатана ей Марр не вернёт.       Войне быть.       Через три года.       Марр, насмотревшись на Джонатана, отвела глаза, уставившись в пол.       И именно в этот момент, пока она не видела, Джонатан посмотрел.       Он, задрав голову, смотрел в упор на Эрин абсолютно осознанным, полным былой свирепости взглядом.