Вне правил

      Илейн доложили сразу же, как стало известно, что операция была провалена.       Хотя «провалена» — неверное слово.       «Провалена» — это когда для успеха им не хватило людей, информации, навыков. Чего угодно. Но из отчётов было очевидно, что операции не было вовсе. Огромная часть, неизвестная часть, полиции и Службы Нацбезопасности были куплены «Доктором» и теперь в открытую об этом заявили.       Для успеха этой операции им явно не хватило в первую очередь мозгов.       Перед Илейн лежал список участников и погибших. Полицейские и гражданские. Те, кто не выдержали полуторогодовой подготовки и те, кто выдержали, но всё равно погибли ни за что. И просто проходившие мимо.

…

Брендон Миллз

Шеннон МакЛарен

Йозеф Вайсбурд

Томас О’Брайан

Ник (Никита) Силин

Пол Милглери

…

      Полицейский, учительница, пекарь, агент под прикрытием, спецназовец, попавший под зависимость от реколлина бывший агент…       Илейн вглядывалась в отчёт судмедэкспертизы.       Томас О’Брайан.       Полицейский отдела по борьбе с наркопреступностью, успешно работал под прикрытием. Погиб на двадцать минут раньше перестрелки на улицах.       Как его тело оказалось среди гражданских, ещё и одетое в полицейскую форму? Множественные пулевые ранения. Все совпадают с отверстиями на одежде.       Кроме одного.       Это был не единственный такой отчёт. Почти все найденные на улице тела полицейских принадлежали агентам под прикрытием, умершим гораздо раньше трагедии.       По предположениям Коннора Бриджеса, теперь главы её Службы Нацбезопасности, на улицах была не перестрелка, а массовое убийство. Спецназ перестрелял гражданских. И потом перемешал их тела с телами «полицейских».       Реакция СМИ в этот раз была похожа на камнепад. Первый, совсем маленький камешек пнул журналист Пак, которого — Илейн даже не сомневалась в этом — спонсирвал Алекс, тут же выпустивший статью с обвинениями, что в бойне на улицах виноват приказ взять «Доктора» любой ценой. Он заявлял, что стрелявшими были не бежавшие преступники, а военные и полиция, открывшие огонь по всем вокруг.       Этот камешек не возымел того эффекта, которого так добивался Алекс. Его статья утонула в первых публичных отчётах Службы Нацбезопасности о расследовании, где чёрным по белому было написано: перестрелка была начата наркоторговцами. Затем пошли официальные соболезнования семьям погибших, статьи о том, как госпожа президент распорядилась похоронить и полицейских, и гражданских со всеми почестями и присутствовала на прощальной церемонии с каждым, заявления о финансовой помощи родным погибших. С ними публиковались интервью, прославлявшие жертв как хороших во всех отношениях людей, патриотов и профессионалов своего дела.       Внутреннее расследование шло полным ходом.       Алекс с Пак До Ёном выплюнули свою кляузу очень быстро. Они явно знали о перестрелке ещё на стадии плана. Значит, работали с предателями. Хотя вернее предположить, что предатели работали на Алекса, как и Пак. Возможно, Алекс даже спланировал это сам, заручившись связями и деньгами «Доктора». Кто ему помогает? Сколько их? Часть спецназовцев скрылись. Часть вернулись. И скидывали всю вину на тех, кто залёг на дно. Как проверить тех, кто ведёт расследование? Может, они заодно. Может, они покрывают гораздо более масштабную сеть. Может, это даже Коннор Бриджес.       Илейн не доверяла никому. Ни своим министрам, ни Джереми Уитлоку, ни теперь уже не её главному пропагандисту — журналисту Паку. Встречаясь с министами и Уитлоком, она вглядывалась в морщинки вокруг их глаз, в размашистость жестов, прокручивала в голове их интонации десятки раз, цепляясь за любую мелочь в отчаянной попытке понять, кто друг, а кто — враг.       Алекс столкнул камень побольше.       Вспомнил предыдущее Собрание и Нору Шепард.       И вот это действительно сдвинуло лавину.       Схлестнулись два потока: в защиту Илейн и против.       Один напоминал о победе над Джонатаном Ралом, настаивал, что казнь Шепард была результатом её заговора, напоминал о достижении мирного соглашения и десятках начатых проектах улучшений в областях образования и инфраструктуры.       Другой вспоминал о слухах про её связь с Ралом, задавался вопросами о пропавших министрах и их семьях, намекал на то, что обвинение против Норы Шепард было сфабриковано.       И всё это на фоне жёлтой прессы, глумившейся над обеими сторонами, выпуская в печать всё более и более безумные бредни. Все забыли о «Докторе» и о том, что он всё ещё разгуливал на свободе.       Люди не знали, чему верить.       Они ругались на кухнях своих домов до хрипоты о том, чья сторона правая. В барах и кабаках завязывались драки, когда кто-то кричал: «Президент Марр — монстр!», а в ответ ему следовало: «Докажи!».       Особо активные завтра выходили на Центральную площадь, прозванную в народе «мирной», чтобы требовать разглашения дел министров и Норы Шепард.       В дверь постучали.       Вошёл Джереми, привычно объявляя о появлении Эрин Рал. Сегодня он тоже выглядел, как обычно. Идеально сидевший костюм тройка, идельно уложенные гелем с просчитанной небрежностью причёска, идеальная серьёзная сосредоточенность на лице. Ничего подозрительного. По крайней мере, Илейн так показалось.       Охрана Эрин Рал — уже чуть ли не родные ей Арн и Брент — осталась за дверью. Илейн теперь было гораздо спокойнее с ними, чем с собственной охраной. Какая ирония. Этот, с какой стороны ни посмотри, д’харианский мир снова зашвыривал её в ситуации, где д’харианцы были надёжнее. Ещё одно доказательство в копилку, что даже здешняя природа иномирных не любит.       — Орлинский хочет моё место, и пока всё выглядит так, будто он его получит, — заметила Илейн.       — Он сразу же убьёт Джонатана.       — И развяжет войну, — закончила Илейн.       — Чем могу помочь? — села Эрин Рал напротив.       Илейн чуть повела бровью.       — Действием и… условно дружеским советом. Мне нужна информация. Кто предатель, сколько их, кто руководит. Спецназовцы не раскалываются.       — Вам нужна исповедь, — кивнула Эрин Рал. — Хорошо. Когда?       — Через час.       Илейн закусила губу, не решаясь начать. Хотя сама же и попросила совета. Хотя ей, скорее, был больше нужен разговор.       Она вздохнула, теребя в пальцах ручку:       — У меня есть два варианта: подавить завтрашний митинг и на какое-то время стабилизировать народ. Или выполнить их требования и рассказать правду. — Илейн чуть вытянула губы. — Но тогда меня расстреляют.       Эрин Рал задумчиво взглянула в окно, где небо уже потихоньку начинало темнеть, зловещими тучами нависая над городом и предвещая куда более тёмные дни.       — Как Исповедница я должна бы посоветовать вам сдаться. Мой орден был создан, чтобы сохранять мир до последнего, а подавление мирного митинга на него не похоже. Но если вы сдадитесь, мира не будет никому. В том числе моей стране. И, даже если должна, я не могу поддержать решение, которое будет стоить Джонатану жизни. Он мой брат, мисс Марр.       Илейн задумчиво кивнула, всё продолжая мучить шариковую ручку. То надевала колпачок, то снимала. То раскручивала стержень, то закручивала. Эрин Рал впервые обратилась к ней не как к «госпоже президенту». Просто и по-человечески — Илейн Марр.       Илейн тихо заметила:       — Джонатан примерно такого же мнения.       — Вы с ним советуетесь?       Перехватив взгляд Эрин Рал, такой испытующий, пронизывающий, заставлявший ёрзать на собственном стуле — прямо как у её брата — Илейн вдруг смутилась.       — Это скорее… — она отвела глаза, пытаясь подобрать правильное слово, — односторонний монолог. Иногда Джонатан что-то комментирует, но не то чтобы охотно, просто… — Илейн отпустила наконец замученную ручку, заставив собственные руки лежать смирно на столе. Она заговорила и говорила всё быстрее и быстрее, словно боялась, что её прервут. Или что сама, спохватившись, замолчит: — У меня никогда не было ни братьев, ни сестёр. Только мама. Но попала я сюда без неё. Потом переселение в долину, приют. За нами, младшими детьми, присматривали старшие, и я подружилась с одним подростком — Биллом. Гонсальес хотел отстроить страну как можно быстрее и привлекал для этого детей, все мальчишки старше четырнадцати работали на стройках или прокладывали дороги. Все девочки — шили для них одежду и готовили еду. Билл однажды не вернулся. На него упал гранитный блок. Потом меня забрал Бэзил. Нора Шепард… уже тогда была с придурью. Бэзил развёлся с ней, чтобы дать мне жизнь в безопасности. Потом я познакомилась с Алексом. Но Бэзил погиб, а Алекс от меня отвернулся. И Джонатан… — Илейн провела рукой по лицу. — Вроде как единственное подобие близкого мне человека.       — Мне жаль, — тихо сказала Эрин Рал. Она слегка дотронулась до руки Илейн, как будто не была уверена, что это стоит делать. — Илейн, — мягко начала она, — нас сложно назвать друзьями и союзники мы… своеобразные. Но я знаю, что вы сделали всё, что было в ваших силах, чтобы предотвратить войну, и сделали для Джонатана гораздо больше, чем он заслуживал. И я благодарна вам за это. Я не могу обещать вам поддержку как политику. Но, чем бы всё ни закончилось, по-дружески я вас поддержу.       Илейн чуть улыбнулась. Не сухо, или криво, или саркастично. Или устало. А мягко и благодарно. Так она, наверное, не улыбалась уже давно. Потому что уже давно помощи ей ждать было неоткуда, а значит, некого и благодарить.       — Спасибо.

***

      Илейн столько раз пыталась поверить, что она ничего не чувствует. Что всё, что произошло, Рал заслужил. Но каждый раз, как она приходила к нему и видела, каким он стал, ей было больно.       Джонатан…       Там больше не было Джонатана.       Это была болванка с его лицом и носившая его имя, но это был не тот самый Джонатан Рал.       С тех пор, как Эрин принесла ему ошейник, он не двигался, когда Илейн приходила. Не двигался, пока она говорила. Иногда она даже не была уверена, что Джонатан её вообще слушал. Его глаза были пустыми, лицо — блёклым. По ним ничего нельзя было сказать. Но нет-нет, а он вяло комментировал что-нибудь, например, как недавно, когда Илейн рассказывала ему, насколько всё плохо и какой выбор ей предстояло сделать. Снова. Он глухо сказал: «Ты знаешь, что бы я сделал. Не теряй зря время».       Джонатан никак не показал удивления, что Илейн пришла к нему второй раз за день, причём сейчас — в ночи. Он всё продолжал смотреть вдаль, в ночную темень, словно до сих пор видел там линию четырёхметрого каменного забора, окружившего садик, а за ним…       Свободу.       Илейн зажгла свет — Джонатан по вечерам любил сидеть в полумраке. Он чуть поморщился, щуря привыкшие к темени глаза.       Илейн протянула ему газету.       — Прочти, может, даже посмеёшься.       Джонатан послушно принял газету.       Для любого другого человека это было нормально — взять почитать то, чем с ним хотели поделиться. Но в словаре Джонатана, которого помнила Илейн, слово «послушно» не значилось. Если бы она была настолько жестока, что посадила его на цепь, если бы издевалась над ним, заставляя есть с её рук, он бы тоже вот так подчинился, молча?       Илейн усмехнулась своим мыслям. Кажется, даже почувствовав какую-то больную ностальгию.       Не-е-ет. Только не Магистр Джонатан Рал.       Если бы Илейн над ним издевалась, он бы тут же взбунтовался, просто чтобы напомнить, что она была хозяйкой положения только временно. Он бы язвил, он бы напоминал ей обо всех пригрешениях, зная, как сильно они бьют по ней. Может, даже слегка бы применил силу. Но не сидел бы и молча не терпел.       Илейн смотрела, как его глаза пробегают по строкам свежей совершенно дикой теории о том, что у них уже давно был тайный внебрачный сын, из которого Эрин и Илейн на пару растили себе нового Магистра, чтобы скинуть Джонатана со счетов.       Джонатан коротко хмыкнул, на секунду приподняв уголок губ. Значит, правда немного развеселился.       Илейн отвернулась к тому же окну, всё такому же тёмному, будто пытаясь рассмотреть то, что там хотел увидеть он.       — Завтра мне, скорее всего, придётся оттирать много крови с площади. — Она хмыкнула: — Представляешь, они прозвали её «мирной». Наверное, с завтрашнего дня будет «красной». Или «чёрной». Ты знаешь, — заметила она, — думаю, меня убьют. Может, не завтра. Может, даже не через месяц и не через год. Но с каждым разом это перемирие требует всё больше жизней и, думаю, когда оно потребует столько, что я уже не смогу закрыть на это глаза — мне конец. Впрочем, именно это ты мне и сказал тогда, два года назад, помнишь? Ты был прав. Ты как всегда оказался прав. — Илейн взглянула на него, всё также молча слушавшего, как и всегда. — Я просто хочу, чтобы ты знал: мне жаль, что пришлось поступить с тобой вот так. И я знаю, что ты предпочёл бы умереть. Думаю, я на твоём месте предпочла бы. Когда Алекс… — она запнулась. — Ты знаешь, я не смогла ему навредить. Алекс… Я верила, что, пусть он считает меня монстром и кем угодно ещё, он не сможет отмахнуться от того, что было, как это не смогла сделать я. Я должна была быть умнее. Должна была взять себя в руки и расстрелять его вместе с Шепард, а не подставлять вместо него Антонио Гонсальеса. Но время упущено. Просто знай, что я понимаю. Я не хочу и не могу вспоминать то, что было в Д’Харе, но… Когда все, кого человек любил, либо умерли, либо отвернулись от него и нет никого, кого он мог бы назвать хотя бы близким другом… Думаю, человек способен на многое, чтобы удержать на своей стороне хоть кого-то.       Илейн замолчала, снова уставившись в темень ночи.       И Джонатан сказал то, что она никак не ожидала услышать. Сказал удивительно чётко, осознанно, так, как не говорил с ней вот уже два года:       — Мы квиты.       И Илейн поняла, что он имел в виду: она делала с ним то же самое, что он сделал с ней. Просто не физически. Приходя к нему изливать душу, зная, что Джонатан никуда не мог деться, она точно также удерживала его рядом с собой, как и он когда-то, довольствуясь подделкой человеческого присутствия в своей жизни.       Ей было пора.       Завтра был тяжёлый и безрадостный день.       Этот день не принёс ей ничего, кроме ощущения собственного бессилия: первый исповеданный спецназовец ничего не знал, ни имён, ни лиц, ни кто всем заправлял. Вряд ли завтрашний день будет лучше.       — Спокойной ночи, — сказала Илейн, прежде чем закрыть дверь.

***

      Джонатан ещё долго смотрел на закрывшуюся за Илейн дверь.       Эти два года были долгими. Для него они тянулись, как тонкая нить вязкой смолы, которую он всё никак не мог оборвать, сколько ни пытался. Ему осточертело мягкое бежевое покрывало на его кровати, на котором Джонатан, казалось, запомнил уже каждую ворсинку. Осточертели подушки, на которых отпечатались очертания его головы. Тоже самое он мог сказать и об этих стенах, и коврах, окне и саде, где он знал каждую ветку.       Уже тошнило.       Единственное разнообразие за эти два года, что он был в заложниках, у Джонатана было в еде, одежде и иногда сменявшейся прислуге.       И Илейн.       Сначала он её ненавидел. Джонатан долгое время верил, что ненависть жгла его, потому что Марр спутала ему карты, потому что посмела перейти дорогу ему, Джонатану. Но когда Джонатан несколько дней не мог избавиться от мыслей о том, что Илейн ему сказала тогда, прийдя к нему впервые ещё в темницах… Когда Джонатан снова и снова прокручивал в голове её слова о монстре, ему пришлось признать, что то была вовсе не ненависть. Да и не из-за её триумфа он не хотел видеть Марр.       А из-за обиды.       Обиды за то, что она была не на его стороне, за то, что он для неё так и остался всего лишь важным инструментом.       В своей обиде Джонатан тоже гнил долго. Смаковал её, прокручивал в голове снова и снова, каждый раз открывая для себя всё новые её оттенки.       А потом его перевели в эти комнаты вместо темниц. Так Джонатан понял, что Марр всё же победила. Он даже… восхитился. Краем уха Джонатан уловил слухи, что в скором времени будут назначены новые министры, а о предыдущих не было ни слуху, ни духу. Ещё говорили о расстрелянных Шепард и Гонсальесе. И вот это уже были совсем не слухи — за этим наблюдала вся столица. А ведь Джонатан до последнего был уверен, что Марр никогда на такое не решится. Уж больно сильно она любила и верила в своих людей. Ну или в идею, что её люди были способны на мирные решения.       И тогда Марр пришла во второй раз. И это был первый раз, когда Джонатан почувствовал едва пробившийся сквозь стену из злорадства и ненависти укол вины.       У неё была истерика.       Хотя, когда она вошла, Джонатан никогда бы не подумал, что она взорвётся так внезапно и так быстро: Марр выглядела абсолютно спокойной. Она буднично прошла к окну, также буднично опёрлась о деревянный подоконник, глядя, как закатное солнце за стеклом постепенно наливалось красным и окрашивало небо в розовый перед тем, как дать заступить на службу звёздам.       Ни её руки, ни голос не дрожали, когда она спокойно сказала:       — Надеюсь, тебе здесь нравится, потому что, если у меня всё получится — ты здесь надолго.       Джонатан ничего не ответил. Принципиально. Какая разница, окружали ли его голые каменные стены или оклеенные? Спал он на тюремной койке или в свежей постели — клетка всё равно оставалась клеткой.       — Зачем ты меня в это втянул? — внезапно спросила она, роняя голову на руки.       Джонатан только приподнял бровь, покосившись на неё:       — Я тебя в это втянул?       Она, развернувшись, закричала:       — А что — нет?! Ты шантажировал меня, угрожал мне, угрожал моим людям! Это ты заставил меня крутиться на этом идиотском празднике независимости, как какой-то твой личный трофей! Ты заставил меня спать с тобой! Какого чёрта ты просто не оставил меня в покое?! — Она ударила по подоконнику, вхлипнув. Один всхлип. Второй. Пока вхлипы не превратились в рыдания. — Какого чёрта?! — захлёбывалась она слезами, даже не пытаясь вытирать их с покрасневшего и опухшего лица. — Я была всего лишь секретарём! У меня был отец и у нас был дом, я просто хотела спокойно жить со своей семьёй, ходить на рынок, возиться в саду и бурчать на скучные дни на работе! Я не хотела лезть в это дерьмо, я не просила скидывать на меня всё это! Ты хоть знаешь, что мне пришлось сделать, чтобы ты — ты, который всё это начал — мог жить?! Я убила их! Отдала приказ и смотрела, как всё Собрание расстреляли на месте за то, что они мне мешали! О, — хрипло хохотнула она сквозь слёзы, — это позволит мне заключить перемирие с твой сестрой, об этом будут говорить, как о моём величайшем достижении, но Джонатан, это то, чем можно гордиться?! Это то, чем мне нужно гордиться?! А их семьи? Они начнут задавать вопросы, этих министров будут искать! Шепард уже начала это делать и я подвела её под эшафот! Почему я?! Почему я должна принимать такие решения?! Почему?!       Он тихо ответил:       — Потому что у тебя достаточно сил, чтобы это сделать.       Она посмотрела на него полными слёз красными глазами. Тихо всхлипнув, Илейн спросила:       — А жить с этим?       — Не знаю. Время покажет.       Она отвернулась к окну. Её плач становился всё тише, пока не затих совсем, напоминая о себе только шмыганием носа.       — Как ты справляешься с этим?       Джонатан молчал, думая, что ответить. Справлялся ли он? Озлобившись на половину мира, закрывшись ото всех, кто хотел бы или мог ему помочь и поддержать, убедив себя, что в своих зверствах он находил удовольствие, чтобы не чувствовать, насколько на самом деле он стал себе противен — это то, что он мог назвать «справляться»?       — Никак. Я всегда буду считать казнь совета и войну с вами своим самым большим повалом. Я оказался не достаточно хорош, чтобы суметь найти другое решение.       Илейн только кивнула:       — Вот и я недостаточно хороша.       Она развернулась, чтобы уйти, и только когда Илейн уже потянулась к ручке двери, Джонатан всё же сказал это:       — Прости.       Он понимал, что за его жизнь Илейн борется не из большой любви к нему, разумеется, нет. Просто реальность такова, что именно его жизнь отделяет весь мир от кровавой бани. Какая ирония! Илейн сделала, что должна была: отдала пару десятков жизней за пару миллионов. Но, конечно, стоило бы спросить, а действительно ли это время можно назвать мирным, если оно требовало таких жертв?       Он её понимал. Джонатан понимал Марр, как никто другой, в конце концов, он прошёл через тоже самое. И ему было действительно жаль, что ей тоже пришлось узнать, какого это, когда не видишь выхода, кроме как убивать. Такого он бы никому не пожелал: внезапно узнать, на какие ужасы способен ради своей цели.       Тогда он думал, что у Марр это пройдёт. Она смирится, как смирился Джонатан, и перестанет кромсать себя чувством вины. Немного времени — и она перестанет смотреть на него с сожалением, перестанет вспоминать лица этих министров.       Но сегодня Джонатан понял, что этого так и не произошло. Груз её преступлений все два года продолжал давить на неё могильной плитой. Марр так и не смогла очерстветь, как Джонатан, чтобы спастись от её тяжести. И когда она ему сказала о своей смерти так, словно это больше ничего не значило, но при этом говорила о планируемом убийстве десятков людей, полная заранее пришедшего сожаления, Джонатан понял: может, это произошло не так быстро, как он ей тогда обещал, ещё в Народном Дворце, но Джонатан сумел сломать Илейн Марр жизнь.       И удовлетворения он от этого не испытывал. Только очередное разочарование в себе же.       Он всё ещё хотел видеть её рядом с собой. Не как пленницу и не как надзирателя, а равного. Хотел, чтобы она хоть раз улыбнулась в его присутствии и не чувствовала себя загнанным в ловушку зверем. Но вместо этого его присутствие селило в ней жестокость, разъедало её душу безразличием и отчаянием. Джонатан просто-напросто отравлял ей жизнь.       И он бы хотел верить, что, когда он выберется отсюда, всё в её жизни встанет на круги своя. Но нет. Уже — нет. Как только Джонатан исчезнет — Марр убьют.