Вне правил

      Это случилось ночью.       Обычной тихой ночью, когда звёзды прикрывались тёмными облаками, настолько плотными, что не было видно даже луны.       Коннор Бриджес спал. Спал крепко, как привык с самого начала своей военной карьеры, приучившись к раннему подъёму после совсем короткого сна.       Но ещё армия приучила его вскакивать по первой тревоге.       Этой ночью тревогой был не вой сирен, а тихо отодвигающаяся дверь в стене и грохот армейских сапог.       Бриджес вскочил, отпихнув одеяло ногой, но даже не успел схватиться за пистолет под подушкой: на него уже были наставлены с десяток автоматов. И он хорошо знал людей, их державших.       Это были его люди. Те самые люди, которых он когда-то, два года назад, отобрал лично для поддержки Илейн Марр, тогда ещё Гонсальес.       А вот за их спинами стоял человек, которому Бриджес никогда не доверял.       Александр Орлинский.       Когда-то, когда этот пацан только попал на службу к Латрейну, Коннор Бриджес задавался вопросом, а за какие заслуги этот сопляк был одним из наиболее приближённых к начальнику Нацбезопасности? Тогда это не смог выяснить даже он, Коннор Бриджес, полковник разведки. Другие, глядя на светловолосого голубоглазого Игла, даже поговаривали, будто тот — перебежчик из Д’Хары, мол, больно у Игла внешность для тех краёв привычная. Но Бриджес никогда в это не верил. Уж он-то знал про Узы и про то, насколько крепко любой Рал держал своих подданных при себе с помощью этого фокуса. Так что в этом Игле было что-то ещё, что-то другое. А потом во времена делёжки власти Алекс Игл раскрыл, чем сыном являлся — и всё встало на свои места. Если ему хватило наглости прикрываться именем отца, который Латрейна при самом Бриджесе в открытую обещал повесить, то для каких ещё дел желудок Орлинского был достаточно крепок?       — Вы обвиняетесь в политических репрессиях и в поддержке сговора с Д’Харианской Империей, — лениво, словно дежурную фразу, проговорил Орлинский, даже не глядя в глаза Бриджесу. Собственные ногти этого придурка интересовали куда больше. — Есть, что сказать?       — Латрейн совершил ошибку, пригрев тебя! — сплюнул Бриджес на пол.       Орлинский никак это не прокомментировал. Только насмешливо крякнул. Ну и чёрт с ним, с этим подонком, пускай веселится, пока может. Полковник обвёл взглядом лица тех, кто посмел наставить дуло автомата прямо своему командиру в лицо. Посчитал количество.       — Ищете Смита, Хадсона, Бриджера и Кеннета? — спросил Орлинский, чуть ли не зевая. — Их сопроводили в места не столь отдалённые вперёд вас.       — Так прежде чем предать своего командира, вы воткнули нож в спину товарищей? — заметил Бриджес, глядя на своих людей исподлобья. Он ожидал, что хоть кто-нибудь отведёт холодный взгляд, хоть кто-нибудь устыдится. Но ни один. Ни один не оправдал его ожиданий. Видать, так себе из него был командир, если он был не в состоянии правильно выбрать себе людей. И вовремя понять, что они продались грязному мафиознику.       — Наказание за измену — смерть. — Всё не затыкался Орлинский. — Приговор будет…       — От чьего имени-то приговор выносишь, Орлинский? — ухмыльнулся Бриджес. — Уже мысленно посадил себя в президентское кресло? Так ты мне не президент.       Он наблюдал, как по лицу Орлинского расползалась гадкая ухмылка. Голодная. Кровожадная.       — А ты до моей инаугурации и не доживёшь.       Ночь, когда Коннор Бриджес оказался заперт в чужом мире, была точно такой же. Тёмной и холодной. Тогда, ещё до попадания в этот поганый мир, он думал, что, несмотря ни на что, то была волшебная ночь. Ведь за ней придёт день его свадьбы на девушке, которую он считал любовью всей своей жизни.       Да, ночь и правда оказалась волшебной. Но только Бриджес тогда ещё не знал, что магия — это нечто чёрное, грязное, дикое. Нечто, сравнимое разве что с самим дьяволом.       Теперь, пожив в этом мире, пропитанном зловонными гнилостными соками магии, Бриджес это знал. А тогда, только оказавшись в этом враждебном мире, он лишь решил, что, что бы ни произошло, это не пойдёт ни в какое сравнение с уже произошедшим. Именно с этой мыслью он сумел построить карьеру в армии, в преддверии войны став руководить сбором данных о приграничных войсках Империи и разработках закреплённых за ними волшебников.       А теперь этот Орлинский, этот сопляк, собирался занести имя полковника военной разведки в будущие — Бриджес был в этом уверен — списки подлежавших расстрелу несогласных с его личной вендеттой.       Прожив половину жизни, Коннор Бриджес снова лишился всего, чего достиг таким огромным трудом. Только вот лишили его этого не д’харианские дикари-идолопоклонники. А собственные люди.

***

      — Серьёзно? — хохотнул он, забинтовывая ногу Илейн. — Ты пристрелила собственного охранника и ранила ещё троих? В одного из них кинула стаканом?       Ага. Пристрелила. Только стрелок из неё был неважный, иначе в могилах лежали бы все четверо из её продажной охраны, а не всего лишь один.       Они ворвались в её спальню, попытались вытащить Илейн из постели прямо так, в ночной и босиком, но Илейн успела схватить пистолет, лежавший под соседней подушкой. Было темно и холодно, и времени не было — стреляла почти вслепую. По крикам поняла, что в кого-то попала. Затем левую голень обожгло болью — в Илейн тоже кто-то попал. Нога подкосилась — и она рухнула коленями в ковёр, из рук выбили пистолет. Заехали прикладом в челюсть. Тогда она, вслепую дотянувшись до прикроватной тумбы, схватила стакан из-под воды и изо всех сил швырнула в лицо того, кого Илейн хотя бы частично видела. Она попыталась ударить в тёмные силуэты, едва ли целясь, но её руки быстро перехватили, рывком, чуть ли не до вылетевших суставов, поставив на ноги. В конечном итоге её всё же приволокли в камеры. Пока Илейн тащили двое, в которых она уже сумела разглядеть собственных телохранителей, сквозь пульсировавшую боль в ноге в сознание пробивалась мысль, приводившая её в ярость: «Коннор Бриджес — тоже предатель». Потом, дотащив, её швырнули на бетонный пол камеры и Илейн, охнув от боли в простреленной ноге, услышала, как они отпускали шутки об уже схваченном Конноре Бриджесе. Ну, теперь она хотя бы знала, что всё же Бриджес всё ещё был на её стороне.       Илейн доползла до койки, кое-как взобравшись на неё и подтянув за собой ногу.       Было темно. Холодно.       Пришлют ли ей медика? Отправят ли её под суд? Или просто оставят здесь гнить, пока её мёртвое тело не начнёт невыносимо вонять?       В голове звенело от удара. В промежутках между мыслями боль в ноге, становясь всё невоносимей, забирала себе все остальные раздумья.       Она огляделась, с трудом всмотревшись в темноту.       Внешне камера ничем не отличалась от соседних и той, что напротив, и тех, что были впереди и дальше по коридору. Два одинаковых ряда одинаковых каменных коробок. Но Илейн узнала именно эту камеру. Для Илейн она была не любым, а вполне конкретным местом. Здесь она держала Джонатана Рала, пока это было необходимо.       На этой продавленной койке с прохудившимся серым матрасом он спал, в этот крошечный зарешёченный прямоугольник под потолком смотрел. И, наверное, считал дни. Либо дни до освобождения, либо — смерти.       Илейн, обессилев, закрыла глаза.       Не справилась.       Она не справилась.       Самое поганое, что, пока её вели по коридорам под прицелами автоматов, Илейн поняла, что ей было всё равно.       Два года она при малейшем донесении о сомнениях людей в правильности сохранения мира с Империей приказывала закидывать народ «независимыми» статьями о том, насколько им стало лучше жить без угрозы Джонатана Рала. Два года она после таких статей отправляла людей в бары, магазины, школы и университет, даже в очереди в больницы, чтобы они в толпах заводили разговоры о политике и напоминали о том, как хорошо людям жилось под властью президента Марр. Два года она давала разнарядку поднимать школьников и студентов на митинги, парады, концерты, посвящённые их независимости, или трагедии в столице, или подписанию мирного соглашения. Она положила столько людей в братские могилы: министров, их семьи, их друзей, Нору Шепард, Антонио Гонсальеса, всех, кто их поддерживал, с десяток ораторов в нескольких городах — и это только в первые полгода. Потом люди начали понимать, что стоит быть осторожнее со словами на людях.       Только одного человека Илейн не смогла заставить себя ни посадить, ни тем более убить. Теперь очевидно, что именно его и стоило убрать первым.       Алекс.       Илейн подняла глаза на фигуру, вошедшую в её камеру слишком уж лёгкой походкой. Снаружи он щёлкнул выключателем — и камеру залил свет, резанувший по её глазам. С собой Алекс нёс штатив для капельницы и чемоданчик с инструментами.       Всё же врача к Илейн прислали. И им оказался именно Орлинский.       — Так что? Так и будешь молчать? — выдернул он Илейн из мыслей, уже заканчивая с ногой. Оказывается, извлечение пули причиняет боль похлеще выстрела. — Кость задета. Погано.       — Уже чувствуешь себя здесь хозяином, Орлинский? — наконец съязвила она. После казни Шепард они не виделись ни разу, только собачились на страницах политических колонок. — Знаешь, — заметила она уже серьёзно, — я до последнего не верила, что ты опустился до дел с «Доктором».       Алекс был всем, что должно было олицетворять её провал: у него был шанс жить спокойной тихой жизнью, но он выбросил его за ненадобностью. Как и большинство иномирных. Они не хотели войны, но не хотели и сохранять мир. В последние месяцы Илейн думала, что её люди вообще ничего не хотели. Как будто вся страна и без реколлина не видела смысла хоть что-то строить, хоть за что-то бороться, хоть как-то… жить. Они устали. Они устали точно также, как и Илейн, всё время куда-то мчаться, чего-то добиваться, сначала в своём мире, потом — в чужом, потом, когда Рал напал — восстанавливать всё заново. Опять. И всё для чего? Чтобы года через три, когда они с Эрин Рал так и не найдут способ ограничить Магистра, обнаружить, что вернулись к тому, с чего начали? Глядя на Алекса, Илейн начинала думать, что все эти два года бежала дистанцию на скорость на пределе сил, только чтобы оставаться на одном месте.       И всё же имела ли она право отчаиваться? Имела ли право жалеть себя, очерствевшую и уставшую? Война так и не пришла, но сколько людей отдали свои жизни за то, чтобы её не было? Искатель Истины, Мать-Исповедница и их семья, Иван Орлинский, Бэзил, все неизвестные жертвы Сайлоса Латрейна, иномирные, погибшие в Д’Харе и столице, д’харианцы, погибшие во время теракта и после захвата Джонатана в плен. Да даже её жертвы по сути отдали свои жизни за то, чтобы у многих других был шанс жить, пускай они вряд ли осознавали это. Пускай уставшая, пускай разочаровавшаяся, но как она могла забыть обо всех уже загубленных жизнях и остановиться?       — Хочешь, покажу кое-что интересное? — Алекс одёрнул рукав свитера, заискивающе глядя на Илейн исподлобья. Фу, как манерно. Раньше в нём не было этой по-дешёвому липкой театральности. Он помахал в воздухе тетрадкой в кожаном переплёте с оттиском еловой ветви на ней.       — Это…       — Ага. Только это не тетрадка Рала. Это её двойник, нашёл у Эрин Рал. Видишь ли, такую пару у них называют «путевые дневники»: что написано в одном — тут же появляется в другом. — Он взорвался хохотом. — Тебя надули! Ты сама дала этому ублюдку средство связи прямо в руки! А ведь если бы мы были заодно, я бы смог предупредить. Засранцы, конечно, всё подтёрли и никаких записей не осталось, но я уверен, что они планировали, как бы им суметь вытащить Рала в Народный Дворец на семейное чаепитие. Зато смотри, что у меня есть.       Он показал ей разворот, где кривым почерком было выписано: «Я иду за тобой)))». А ниже, уже аккуратными витиеватыми буквами: «Иди к Владетелю».       Илейн знала, для чего Алекс ей это показывал. Вовсе не шутки ради. Он хотел, чтобы Илейн убедилась: это действительно был почерк Рала. А значит, Ралы действительно планировали побег Джонатана, даже зная, что Илейн сразу же уничтожат: вряд ли Эрин Рал с братом погоду обсуждали. Только не эти двое. Впрочем, никаких обид. Кто бы не хотел выбраться из плена? И какая сестра не постаралась бы вытащить брата? Нет, Илейн не было обидно. Было грустно. У неё-то не осталось никого, кто мог бы сделать для неё то же самое. Даже завидно немного. При всех своих грехах Джонатану Ралу всё ещё было, на кого положиться. Впрочем, Илейн по количеству зверств уже явно его обогнала.       — Ну и? — выгнула она бровь. — Давай, пристрели меня. Или прогони по площадям, перед тем, как расстрелять. Чего тянуть?       Алекс округлил глаза:       — И всего лишь? Ну же, вперёд! Где твой энтузиазм, твоя вечная тяга сначала сделать, а потом думать? Ну же, покажи, какая ты волевая и готовая стоять на своём до конца! Да ты ради этого только что человека на тот свет отправила, Лейни!       Илейн даже не ответила. Лень. Старое прозвище заставило её скривиться в отвращении.       Она только смотрела на Алекса, её Алекса, дарившего ей цветы на дни рождения и в женский день, приходившего к ним с Бэзилом каждое Рождество, чтобы попеть песни и открыть подарки. Илейн помнила все его подарки: миленький браслетик из бисера, плюшевый мишка, тёплый шарф, набор заколок, цепочка с подвеской в виде птицы… Она помнила, как они с Бэзилом пришли поздравлять её с выпуском из университета, как они мечтали вместе о том, какая у них будет жизнь, где у них были свои дома, семьи, хорошая работа. Куда подевался этот человек, мечтавший вместе с ней? Умер ещё двенадцать лет назад в Д’Харе вместе со своим отцом? Если так, то Алекс просто притворялся? Или он умер во времена её репрессий, и это Илейн сама его убила?       — Нет? — скорчил рожу Алекс. — Жаль, я любил этот твой энтузиазм. Слышишь? Я тебя когда-то любил. — Он внезапно взревел, метнувшись к ней и наклонившись так низко, что одна из идеально прилизанных прядок совсем неидеально упала ей на глаза. — А ты выбрала этого ублюдка! Из всех людей ты выбрала именно его!       Илейн могла бы сказать, что «этот ублюдок» предоставлять кому-либо выбор в своих привычках не имел, могла бы сказать, что романтическим интересом с её стороны там и не пахло. Но оправдываться ей претило.       — Ты же врач, Алекс, — заметила она. — Как ты мог спеться с наркокартелем?       Он хохотнул. Долго смотрел прямо Илейн в глаза.       А затем достал из кармана какой-то пакет, вешая его на штатив. В её руку вошла игла — и Илейн пискнула, зажмурившись. Она терпеть не могла иглы. Но Алекс был хорошим врачом. Может, они больше и не были семьёй, не были даже друзьями, но Алекс знал, что делал. Жидкость из пакета стала быстро капать в трубку. Кап-кап-кап. У Илейн чуть закружилась голова, вдруг показалось, что капли не падали вниз, а взлетали вверх.       Она услышала глухое, как будто сквозь стекло, будто Илейн была в аквариуме:       — Я с ним не «спелся». Я его создал.       Илейн долго пыталась понять, что же Алекс сказал. А когда всё же медленно, со скрипом прокрутила его слова в голове…       Кровь прилила к вискам с такой силой, что Илейн как будто услышала глухой хлопок.       «Доктор».       Это…       Этой сволочью не мог быть Алекс. Не может быть, чтобы стольких людей сгноил, свёл с ума и убил именно он, а всё ради того, чтобы снять Илейн с места.       Неправда. Она что-то не так поняла.       Илейн покосилась на трубку, тянувшуюся к внутренней стороне локтя. Подняла трясшуюся руку и… Алекс тут же пригвоздил её запястье на место.       — Э-э, нет. Нельзя пренебрегать назначениями врача. Ты же не хочешь всё испортить?       Она дёрнулась в отчаянной попытке сбросить его с себя.       В голове крутились имена.

Ричард Рал

Кэлен Амнелл

Нейтан и Джейден Ралы

Кара и Бенджамин Мейфферты

Зеддикус З’ул Зорандер

Иван Орлинский

Бэзил Шепард

Лайонелл Мейфферт

Сайлос Латрейн

Президент Гонсальес

Нора Шепард

Антонио Гонсальес

…

      Она должна была бороться. Пока помнила их лица, пока помнила имена тех, чьи лица никогда не видела, Илейн не имела права останавливаться, насколько бы ни хотела.       Бороться.       Бороться.       Бороться!       Она сумела вырвать руку и схватиться за иглу капельницы.       За всех богибших: министров, их семьи, партию Шепард — нельзя было допустить Алекса к власти, нельзя было упустить Джонатана Рала. У них было ещё три года. Все эти люди, чей шанс на жизнь был выкуплен столькими жертвами, ещё не израходовали свои три года мирного времени.       Илейн почти вытащила иглу. Ей так показалось. Но, глянув вниз, поняла, что ухватилась за торчавшую из матраса соломину.       Страх липким мазутом заливал лёгкие, не давая сделать вдох. Она посмотрела на Алекса, расплывавшегося перед глазами, словно отражение в кривом зеркале. Что за дрянь он ей капал?       — О! — хлопнул он в ладоши, поняв, что Илейн ему не соперник. — Да! Именно об этом я и говорил! Молодец, посопротивляйся! Ну, остановить меня ты всё равно не сможешь, — расплылся Алекс в мерзкой, отвратительно пластмассовой улыбке. — Не волнуйся, — склонился он над ней, пока Илейн инстинктивно пыталась просочиться сквозь койку подальше от его поблёскивавших безумием голубых глаз, — говорят, это приятно. Правда, тебе достанется старый образец, неудачная формула: он делает хорошие воспоминания даже ярче, чем под реколлином, но потом… — Алекс всё продолжал улыбаться, и Илейн не могла поверить, что он правда наслаждался тем, что творил. — Потом он достаёт самые болезненные, самые страшные воспоминания и усиливает их в десятки раз. Не у каждого сердце выдержит. Сама понимаешь, такое бы хорошо не продавалось. Есть у него ещё один сюрприз, но ты скоро о нём и сама узнаешь.       Илейн всё пыталась вернуть ясность мысли, заставить мозг работать, но туман только плотнее окутывал сознание. Она постепенно проваливалась вникуда, скатывалась, словно по спирали, всё быстрее и быстрее.       Она всё ещё слышала Алекса.       — Знаешь, сколько раз я прокручивал в голове убийство отца, твои казни и вас с этим ублюдком вместе? Много, много раз. Думал, с каждым разом будет легче, но на деле вспоминать каждый раз всегда было так же погано. Вот и ты поварись немного в своих кошмарах. Интересно, Рал там будет?       Алекс был грёбанным монстром. Илейн сделала из него самого настоящего монстра.

***

      В это промозглое слякотное утро, такое, что даже носа на улице показать не захочется, людей на площади было столько, что Алекс, казалось, вот-вот задохнётся. Они толкались, шипели друг на друга за отдавленные ноги и ушибленные локти, некоторые, кому не повезло с местом и ростом, подпрыгивали, чтобы увидеть наскоро сколоченный помост. Этот помост возвышался над новенькой ещё чистой кладкой восстановленной площади, как какой-то деформированный уродец, как нелепый конструктор, собранный неумелыми руками ребёнка.       Варварство.       Живот Алекса скрутило в приступе тошноты. К горлу подступил ком желчи, в ушах зазвенело.       Он уже это видел.       Алекс уже видел это десять лет назад, когда толпа д’харианцев точно также собралась вокруг такого же помоста, чтобы посмотреть, как отца Алекса и его друзей запытают до смерти.       Не было зрелища чудовищней, чем то, как обычные люди: матери, отцы, простые работяги, в обычное время хорошие друзья и соседи — вдруг собираются, как околдованные, чтобы насладиться уродством смерти, словно голодные шакалы.       Когда мистер Шепард вывозил Алекса из Д’Хары, Алекс подумал, что иномирные никогда бы не опустились до такого. Они же были цивилизованными. Они же были образованными. Но нет. Хоть иномирный, хоть д’харианец — каждый был сделан из одного и того же теста. Дикого, животного, не имевшего ничего общего с гордым званием Человек Разумный.       На помост вывели десятерых в грубых тюремных робах — и толпа взревела, словно стая зверей в предвкушении будущей крови.       Девять из них стояли спокойно, их блёклые пустые лица не хранили в себе абсолютно ничего. И только один рыдал, как ребёнок, умоляя пощадить его, ни в чём не виноватого.       Антонио Гонсальес.       Его рыданиям, конечно, никто не верил. Уже все газеты трубили о том, что Нора Шепард и восемь её ближайших сподвижников планировали устроить в Республике диктатуру и развязать войну. А войны никто не хотел — пропаганда в руках Илейн работала исправно. Так эти девятеро и оказались на эшафоте перед расстрельной бригадой, а вместе с ними и Гонсальес-младший, ведь именно его Шепард официально продвигала. Их приговорили к смерти за измену Родине.       Никто не верил стенаниям Гонсальеса. Люди вокруг смеялись над ним, усмехались, приговривая: «крокодильи слёзы». И только Алекс знал правду. Это он на самом деле был лошадкой Шепард. Это он должен был там стоять, повторяя судьбу отца.       Алекс увидел Илейн. Она поднималась в сопровождении военных, одетая в новое тёплое пальто. Её буйные яркие волосы были стянуты в простой строгой причёске.       Не может быть, чтобы Илейн не знала, что на самом деле вместо Гонсальеса ей следовало нацелиться на Алекса. Она пощадила его? Не смогла принести в жертву своей наивной мечте о мире? Решила купить его жизнь ценой жизни бесполезной марионетки?       А может, она просто хотела избавиться от хоть и бесполезного, но всё же соперника? Это ведь его хотели видеть в президентском кресле и министры, и партия Шепард.       Приговорённые вставали в ровный ряд. Напротив них вставали военные.       Не может быть, чтобы Илейн не пощадила Гонсальеса. Он же не при чём, она же знала это. Так, попугает народ, покажет силу милосердия. Девятерых для острастки вполне достаточно.       Илейн зачитала приговор.       Гонсальес взвыл ещё громче, он выл и выл, пока вой не стих до скулежа испуганной псины.       Шепард посмотрела прямо на Алекса и ему показалось, что он прочитал в нём ехидное «А ты мне не верил».       «Ну давай, Илейн, — молил Алекс не понятно кого, — объяви о помиловании».       Илейн махнула рукой — и оглушительный залп разорвал перепонки Алекса. Кому-то не повезло — ещё корчился, лёжа на спине и суча ногами по помосту. Остальные неподвижно лежали, пока кровь из их изрешечённых тел капала с помоста. Гонсальес, видимо, дёрнулся перед расстрелом — упал лицом вниз. И больше Алекс не видел его побаговевших от слёз глаз.       Илейн смотрела. Под победное улюлюканье толпы она просто стояла и смотрела на трупы убитых ею людей, и ни один мускул на её лице даже не дёрнулся.       Алекс был в ужасе. Алекс был в ярости.       Они были одинаковыми.       Рал и Марр — они были одинаковыми.       О, какой змее он верил, какое чудовище с нетерпением ждал, не находя себе места, из Д’Хары. Алекс ведь холодным потом обливался, думая, что с ней может прийти в голову сделать такому психопату, как Джонатан Рал. А на самом деле… На самом деле Алекс снова не смог распознать монстра рядом с собой! Снова беспомощно смотрел, как невинных людей губят на потеху толпе! Его отец, друзья отца, Антонио Гонсальес, министры и их семьи…       Как? Как он не сумел рассмотреть этого в них обоих раньше? Как он мог верить им, считать их семьёй, до последнего не замечая этой нечеловеческой жестокости?       Такие люди не должны быть на вершине. Такие люди не должны вообще ходить по земле. Марр совершила большую ошибку, пощадив Алекса, и однажды Алекс ей покажет, насколько был велик её просчёт. Он убьёт Рала, он убьёт Марр, он выкосит всех нелюдей, что испытывают удовольствие в смерти других. Сколько бы времени у него это ни заняло — спокойной жизни этим двоим не видать.

***

      Алекс ликовал, глядя в эти холодные серые глаза, полные показушной скуки. Вот он! Вот он, сам Джонатан Рал, опаснейший хищник этого мира! Алекс смотрел на него, привязанного к лабораторной койке, как паршивая шавка — к будке, и про себя глумился: «Ну, кто теперь тут добыча? На каждого хищника найдётся свой охотник, Рал!». О, Алекс, стоя в мёртвом белом свете лаборатории, радовался, как малое дитя, которому наконец подарили самую желанную игрушку.       Алекс взглянул на пробирку, полную густой бордовой крови. Крови свежей, возможно, ещё тёплой, только что забранной из вены Джонатана Рала. Это не последнее, что Алекс заберёт у него, но первое. Алекс так долго представлял себе, что сделает с ним, когда Рал попадёт к нему в руки. Он хотел выкачать из ублюдка всю кровь, изучить её вдоль и поперёк, чтобы наконец-то понять, что это такое — эта их хвалёная магия, и почему такие, как Рал, могут делать то, что другим не дано. Алекс хотел раскрошить ему кости и рассмотреть их под микроскопом под всеми углами, потому что он знал цену песку из костей волшебников: в Д’Харианской Империи маги на этот песок чуть ли не молились. Теперь Алекс мог погружать Рала в сон, когда захочет, и осматривать его глаза, почему-то не высыхавшие, будучи открытыми целую ночь. И лёгкие. Что такого было в лёгких волшебников, что они могли не дышать часами, целительствуя?       О да, Алекс наконец заполучил себе идеальную подопытную крыску, ту самую, о которой так давно мечтал. И идеальную месть. Он пустит Джонатана Рала на детальки во имя презираемой его народом науки, поставит на колени их обожаемую магию, когда поймёт, из чего она сделана!       Но Рала это, казалось, не волновало. Он лежал расслабленно, сложив руки по бокам. Поглядев на Алекса, он закрыл глаза, а его жёсткое лицо обмякло, смягчившись, как смягчаются лица людей, дорвавшихся наконец до долгожданного отдыха. Но Алекс на это не купится. Нет, он не попадётся на игры Рала, больше нет! Рал храбрился, всего лишь старался удержать призрачную маску сильнейшего — всё, что у него осталось. На самом деле Рал наверняка был в ужасе. Он должен был быть. Ведь именно это чувствуют звери, когда человек показывает им, кто тут главный?       — Всё продолжаешь делать вид, что у тебя всё под контролем? — хмыкнул Алекс. — Ну давай. А если я приведу сюда твою дорогую сестрёнку? Сможешь разыгрывать спектакль дальше, а?       Рал только дёрнул уголком губ, даже не открыв глаза. Так презрительно. Со снисхождением. Будто с ним вдруг заговорил таракан!       — Рискни. Ты в курсе, что бывает с напавшими на Исповедницу.       Алекс вернул подонку его гаденькую ухмылку:       — Пока ты у меня — Эрин ничего мне не сделает.       Рал ничего не ответил. Только посмотрел на него взглядом, полным насмешки и жалости.       Тогда Алекс ударил с другой стороны:       — А если приведу Марр?       Рал хмыкнул, снова закрыв глаза, будто его это совсем не волновало. Но Алекс видел, Алекс успел заметить, что попал в цель: у Рала дёрнулась щека. Он продолжил, надавливая сильнее:       — В конце концов, чудовищ проще держать в одной клетке.       Рал снова посмотрел на него. Только на этот раз в серых глазах сверкнула сталь, острая и холодная. Алекс усмехнулся, всеми силами показывая, насколько ему наплевать, но… На самом деле его пробрало до костей.       Ничего страшного. Это просто старая привычка считаться с этим ублюдком. У него нет магии, больше нет волшебного меча, его армия далеко и сидит по домам, усыплённая хлипким перемирием. От мощи Джонатана Рала осталось одно лишь имя, и Алекс это прекрасно знал. Он никто. Просто пленный серийник, домашний питомец Марр.       Рал заговорил:       — А чем мы втроём друг от друга отличаемся, Орлинский?       Алекса будто обдали ледяной водой прямо на морозе. Он, осмысливая вопрос, уставился в одну точку, так и держа пробирку с кровью в руках.       Одна фраза. Этот ублюдок с детства умел использовать слова в качестве тарана. Алекс так не умел. И защищаться от этого так и не научился.       — Ну и что? — прошипел он. — И что, что я стал таким же? Тебе можно было превратиться в монстра в отместку за родителей, а мне за отца — нет? Ей можно было стать чудовищем во имя своего видения мира, а мне — нет?       — Так тебя никто и не судит. Я знаю, кто я. Я знаю, кто Марр. И я знаю, что ты такой же. Ты здесь единственный лицемер, Орлинский.       Алекс взревел:       — Мне наплевать! Она не имела права кидать меня! Она не имела права выбирать тебя! Вы, когда победили, свои истории написали, как хотели! А теперь историю буду диктовать я так, как хочу!       — Ты ещё не победил, — спокойно ответил Рал. — Ты что, её не знаешь? Марр просто так не сдастся.       — О, конечно, нет, — осклабился Алекс. — Только когда её поотпустит, вряд ли от её мозгов хоть что-то останется.       И тут Алекс понял, что попал в цель. Что ему наконец удалось тоже ударить Рала одними лишь словами. Всё нутро Алекса защекотало от восторга, когда он смотрел, как лицо Рала белело и глаза наливались кровью в бессильной ярости.       — Ты что с ней сделал? — тихо прошептал он.       Алекс расплылся в триумфальной улыбке.       — Глумись, пока можешь. Очень скоро Эрин умрёт. А убьёт её Марр. И до Д'Хары эта новость дойдёт очень быстро. Твои люди соберутся на нас войной, я даже дам им разнести пару городов. Так сказать, расшевелить наших людей, а то они что-то расслабились. А потом... беда какая. Великого Джонатана Рала, — Алекс резанул ладонью по горлу, — казнят. Защищать тебя больше некому. И спасать тебя больше некому. А когда ты наконец сдохнешь — вся твоя страна превратиться в безвольные мешки с костями. Злые иномирные за свои города вас просто разтерзают. Как тебе план?       Алекс смотрел, как Рала трясло, и понимал: он победил. Больше Ралу было нечего сказать, больше было некому трястись над его шкурой. Рал — ничтожество, без власти и магии ничего из себя не представляющее. А вот Алекс всего добился сам. У него не было великих родителей, не было страшного дара, не было огромной власти с рождения. И поэтому Алекс был другим. Он был лучше.       И всё же Рал заговорил. Его голос был низким, это скорее был рык разозлённого хищника, чем человеческая речь:       — Херовый у тебя план, Орлинский. Ты забыл, что у нас есть ещё один Рал, способный взять на себя Узы?       Алекса словно ударили кувалдой прямо по голове.       Натан Рал.       Он и в правду забыл.       Но показывать это Ралу не собирался:       — Пускай этот старик сначала доживёт. Ему уже сколько? Тысячи полторы лет?       — Полежи пару секунд, дружище, — проговорил Алекс, — я за скальпелем.       Алекс отвернулся, чуточку засмотревшись на такой родной блеск хирургической стали.       Рал успел только усмехнуться, когда двери распахнулись и в лабораторию влетел солдат с криком: «Эрин Рал сбежала! Там куча трупов».       Алекс, зарычав, обернулся на Рала:       — Я обещал этой суке убить тебя, если посмеет дёрнуться. Кажется, твоя сестрёнка тебя не очень сильно ценит. Отдыхай пока.       Алекс выбежал. У него не было времени заметить, что руки Рала уже были развязаны.