Печальное очарование вещей

      Завывал ветер. Он свирепо и зловеще прорывался со стонами своими в маленькие, узкие заулки, будто бы хотел разодрать их в последние клочья: в труху все постройки и изгороди. Прислушаться — и в его природе нашлось бы что-то от ненависти и естественной, чистой злости. Самой простой и законченной. Думалось: только немного материи бы в существо суровой такой стихии — и она бы с разрушительною силой сносила все, к чему бы едва притрагивалась. Но, странно, несовершенство ее, проявляющееся в безопорности и как бы беспочвенности, помогло человеку уцелеть. Остаться целым существом вместо обглоданного природным явлением скелета. Даби считал, что такое описание подходило и ему самому. Сила, что досталась, — она не была подкреплена, положительно, ничем прочным. Безнадежная, суровая, необуздываемая, однажды способная погубить собственный источник. Его проклятие. Чума.       С неба крошился снег, хлопьями огромными и неровными: метаморфизировавшие в чудовищ снежинки неслись вниз, подсвечиваемые желтым светом с окон. Под подошвою отпечатывались собственные следы — с хрустом, с болью в уставших ногах. Со сделавшейся хроническою усталостью. Наклониться завязать шнурки в расхлябанных, скрипящих берцах — не хватило бы сил. Приспанный почти нулевой температурой, собственной вялостью и ломотой в прозябших костях, Даби возвращался домой. Глаза видели плохо и слезились, и фонарный свет, унылый и тусклый, слепил их. А в голове у него зияла непривычная пустота.       Иногда, возвращаясь, он вглядывался в окно своей обители и гадал, ждут ли его там: горит ли в одной из комнат лампа, предполагая наличие другого внутри человека.       Вскинув голову вверх и теперь, он не увидел в оконных рамах ничего, кроме проглядывающей сквозь них темноты собственного жилища. Так что квартира почти ожидаемо встретила его исключительно шипением радиоприемника и разбросанными по полу цветными карандашами. В протяжении еще ощущался запах женских духов — очень легкий, лишенный цветочной придури, он навевал ему летний штиль вместо обыкновенной бури внутри.       Пока заваливался в дверь, падал в любимое кресло — снег истаял на его обуви, оставляя после себя прилипшую дорожную пыль. Как и прилипший ворох нескончаемой усталости и, пограничной к чему-то отчаянному, вздорной тоски. Он откинул сумку в сторону, и та с грохотом упала на пол. Вслушиваясь в шумевшее радио, просидел так несколько стылых минут, развалившись.       Внутри квартиры было тепло. Так что и шевелиться лишний раз не хотелось — неудержно, его клонило ко сну. С усилием он оторвал голову тогда, повернулся к тому углу, отведенному для своего приемыша.       На ее кровати лежал заяц с пуговицами вместо глаз — головой с тряпичными ушами вниз. Постель, в которой сейчас ютился плюшевый одинокий уродец, так и осталась разоренной, а простынь там — смятой. Очевидно, Хоши спешила с утра в школу. Даби приметил, что подобное повторялось часто, когда они не собирались вместе — когда вовремя ее не будил, уходя значительно раньше того, как ей нужно было просыпаться.       Помогая себе только ногами, злодей стащил с себя ботинки и прошел ближе. На постели в голубой цветочек было оставлено девичье белье: пара трусов, одни с бантиком, другие — кружево, а еще чулки с носками. Все, господи-боже, белое. Даби потянулся к стулу, стащил с него плед и накрыл им то место, куда вознамерился сесть. Странная осторожность — чтобы не прямиком в уличной, грязной одежде туда, где она спит. Скользнул рукой к тому, что было ближе, принялся разглядывать. В ладони оказалась точно кучка снега, такая легкая, что ощущалась как будто сейчас обернется в стылую воду: кружевная паутина, едва осязаемая. Вряд ли такая вещь могла быть дешевой.       Он редко запоминал, куда Хоши девала отведенные для нее деньги, пусть и проверял чеки покупок с уведомлениями с банка (по известным, естественно, причинам). Рассчитываться она могла только картой, приобретенное подтверждала наглядно. Единственное: они давно не экономили. Меж тем очередное доказательство ее какой-никакой зрелости — сейчас запуталось в его пальцах, застыло на них морской пеной. Никаких больше семейников вместо шортов и белья, нелепистых, растянутых маек. Вместо заед от персикового джема и гепатитной желтизны на щеках — вымазанное блестками лицо, выкрашенная межресничка и с поволокой взгляд. Лукавство и хитрость которого он втайне находил очаровательными и одновременно с тем убийственными.       Мысль эта, вновь появившись как бы невзначай, ушла далеко, совсем запетляла. Будто под ее тяжестью склонилась чуть на бок его голова, взгляд под нахмуренностью бровей превратился в прищур, не сосредоточенный, поплывший и отстраненный. Можно было подумать — в тоскливый и одинокий. Совсем не такой, каким он обычно одаривал все, что его окружало. В месте, в котором не было ни одной живой души подле, — в одиночестве, — можно было позволить себе расслабиться.       Иногда он сознавался сам себе, что ему решительно невозможно было теперь вообразить жизнь, когда бы он возвращался в пустой дом. Все эти вещи вокруг — даже пустяковый тот беспорядок на полу — так явно свидетельствовали о том, что он не один. Было бы тяжелее вернуться и не застать неубранных карандашей.       Он тяжело дышал, ощущая ломоту в ребрах и подозревая возможную травму в них, и лежал расслабленно, как бы пытаясь ощутить ее. Странные образы в уме странно вились, опутывали его плющом: напоминали Хоши, гибкую и горячую во время последней их тренировки. И мужские руки, казалось, заново зажили своей собственной жизнью. Он подтянул к себе подушку, положил к себе на грудь и уткнулся в нее лицом. В наволочку въелся запах ее волос — и Даби вдохнул, стиснул крепче ладони. Узорчатая ткань белья впилась тогда в чувствительно оголенное пространство мышц на кистях.       Принудительно его нашло воспоминание: последняя любовница, в белом, и то, что нарочно попросил подобрать ее что-нибудь походившее на то, что он сейчас увидел. Тогда злодею казалось, будто он сделал это просто из внезапной прихоти. Но тяга к таким комплектам у Хоши появилась давно — он знал, потому она показывала ему, когда отчитывалась. И теперь новый пазл с болью, со скрежетом складывался у него в голове. «Выбирает для кого-то белье…» — раслабленное тело вдруг напряглось. И укол в ребрах от обличившейся трещины проявил себя. Догадка эта появилась как глухой подзатыльник. Как пощечина тыльной частью ладони — в какой-то степени более унизительная, чем та, к которой все привыкли. Она задела что-то внутри, вошла как игла под ноготь — но в самый висок. Расплавилась и потекла, скребя, выворачивая наизнанку все, к середине груди. Заново застыла, еще более острая, чем прежде. Неестественно дернулись мышцы слева под глазом.       Даби злостно смял маленький лоскут ткани и беспамятно всунул его к карман курточки-авиатора. Челюсть его сжалась — и под обугленной плотью дрогнули желваки. Злодей вновь втянул щеки, пожевывая их, и, скользя языком по верхним зубам, закрыл изможденные свои глаза.       Внутри него тишина перемежалась со злобными рокотами где-то в самом подсознательном — там, где темнее, холоднее всего. Думалось ему — его давно отпустило странное помешательство. Больное, подспудное и коварное чувство — оно сожралось под гнетом той вины, что он действительно испытывал, когда замечал, как больно ей сидеть после порки, что он устроил для нее полугодом ранее. Быть может, прошло недостаточно много времени, но все оно значилось знаменательными для их союза событиями: очередная смена жилья, поближе к школе, обустройство в нем необходимого: со специальным матрасом кровать, новые — без сквозняков, чтобы исключить возможные простуды, — окна. Поступление в Геройскую академию. Оформление попечительства на выдуманное имя. Покупка канцелярии и учебников по программе, ушив школьной формы, регистрация в электронном, мать его, дневнике. Он тогда превратился неумную наседку и обзавелся единственной насущной проблемой — поиск места потеплее, для лучшего комфорта высиживаемой. И, казалось бы, он наладил все для себя. Для нее. Дальше — больше, лучше. Прямо к цели. Но стоило выдохнуть ему после всей той наполненности событиями, остаться теперь на едине с самим собой — и все обернулось вспять.       Он задал себе вопрос: что он делает? Помимо того, что теперь сидит на ее кровати и глядит на девичьи чулки, стискивая от злости зубы. На себя ли, на нее, на какого-то неудачника-сопляка, для которого это предназначалось, или на все сразу — он не знал. Или не мог отыскать смелости сознаться в этом. И поймал себя за приторным ответом, что ждет, пока Хоши вернется домой. Простой этот, правдивый ответ тотчас крючком подобрал внутренности его — и связал с них уродливую салфетку. Вот она, вздутая, из его кишок, перемежающаяся веточками капилляров, ветками артерий и вен, смотанных в пульсирующие узлы, с выжатым сердцем по середине. Злодей хотел было встать, взвинченный вдруг, но скоро успокоился. Он оправдал себя на тщедушное мгновение: с какой бы стати ему переживать о том, что можно, а что — нет? Будто бы кому-нибудь в действительности было дело до того, завалит ли он в итоге на койку бестолочь или не станет этого делать. Словно все, что он делает, — и без того не сущее зло в глазах всего остального мира. Но, в действительности, не сосчитать, сколько раз возрождалось и тотчас умирало в нем такое пустое, нелепое обоснование этому уродливому чувству внутри. Немеркнущим фениксом оно оставалось теплиться под сердцем, возлетая подчас над закатным горизонтом океана его души, взмахом пламенных крыльев наближалось к солнцу и обагривало безмерную водную гладь. Из раза в раз напоминая о себе.       Справедливости ради — Даби не считал себя негодяем, от нечего делать убивавшим людей. У него было кое-что совершенно отличительное, важное — право выбирать. В самую первую очередь — это он решал, сподобился ли смерти тот, кого ему заказывали, и только после могла следовать какая-нибудь выгода (заключавшаяся, может быть почти всегда, в денежном вознаграждении). Вершитель, полубог. Хотя сама эта слащавенькая, гадливая роль решительно не нравилась ему — не подходила для него. В его утопичном мире не сущестовало никаких совершенно богов — пусть даже наполовину, — как и мессий и героев. Всех тех честолюбивых, убогих, жалких и прискорбных, немощных пиявок, способных единственно на то, чтобы впитывать в себя отходы — последствия свершаемых нехорошими людьми злодеяний. Для него что-то подобное значилось тщеславным и невозможным. Таким, что не должно было существовать.       Как все земляные черви выползают в дождь, ища более угодную почву, — так и все герои в его понимании вечно мигрируют из места в место в поисках подпитки из славы, оваций толпы и вечных, слезливых воздыханий вслед. Новые подвиги — ради нового зла. Всем им без исключений требовались плохие парни. Как воздух — чтобы дальше паразитировать на их проступках. И Даби в сладость было представлять, какими они будут выглядеть после. Вы помните распластанные, опустевшие тела этих существ, из которых вытекла вся жизнь, на мокрой груди асфальта после летнего ливня? Растоптанные, раскисшие: эти скользкие, мерзостные бледные остатки — вот что от них остается.       Прежде чем забрать Хоши с собой, прежде чем избавиться от ее недоноска-отца — он проходил мимо их квартиры не один раз, наблюдая и изучая. Но район тот был последним местом, куда бы наведался какой-нибудь немощный репортеришка. И никто не пришел ее спасти. Он мог ткнуть носом кого угодно уже только в это примитивное доказательство.       Так что Даби был уверен, что все еще отличал хорошее от плохого. Избавлять мир от дефективной заразы, омерзительных, славолюбивых ублюдков — хорошо. Насиловать падчерицу (его всегда тошнило, когда называл ее так про себя) — плохо. Он решительно не являлся тварью дрожащей, но проверять наверняка ему не хотелось. Не подобною ценой. В его понимании правильного никто не имел права на блуд — а в таком его уродливом обличии и подавно. Он разлагал человеческую личину, как выпивка и наркотики, как безделье и бесцельное бродяжничество. Даби считал, что трезвость ума — сегодняшнее достояние Человека, важнейшая его и единственная цель. А блуд — все еще оставался четвертым грехом.       Переспать с Хоши — все равно, что предать самого себя. Весь тот устав, на протяжении всей сознательной жизни выводимый им. А единственное, чего он никогда не допускал, — пренебрежение сакральными истинами в нем.       Дремоту Даби прервала возня у порога: вернувшаяся со школы снимала с себя верхнюю одежду и хлопками маленьких ладоней по своему пальто избавляла его от снега. И когда она склонилась чуть, чтобы снять обувь, то стала как раз так, чтобы увидеть его сидящим у себя на кровати.       Он едва ли не подпирал головой настенную полочку с книгами, а спиной — саму стену, у которой стояла ее кровать. С опозданием ей вспомнилось, как разбрасывалась утром бельем. Укусив нижнюю губу, она тут же подавила приступ своего смущения. Даби не нравилось, когда краснели ее щеки: он решительно не раз ей говорил, как глупо она выглядит с земляничными пятнами на лице. Потому что, по его словам, проявление эмоций в их деле — что-то совершенно возмутительное. — Как дела в школе? — вдруг спросил он, ощущая острую необходимость заговорить с ней. Он надеялся, что в такие моменты его взгляд был отличным от того, который хорошо помнился ему из собственного детства. — Я виделась с Шото Тодороки. — сразу понимает она суть вопроса, пусть и на самом деле не совсем правильно. — Утром мы поздоровались с друг другом, а когда занятия закончились — он пожелал мне хороших выходных и попрощался.       Это — уже что-то да значило. Но плевал он сейчас на своего братишку.       Ответ действительно не принес облегчения. Пускай обычно грел Даби изнутри — сейчас воспринялся обыкновенной каждодневной отчестностью.       Стоило отметить, что, хотя все те школьные обмены любезностями — одно сплошное лицемерное придерживание установленных приличий, они — он и его Хоши — уже находились так далеко от начальной точки. Этого, думалось, больше, чем достаточно. Их дела обстояли в самом деле отлично. Злодею приходилось часто напоминать себе об этом, чтобы было легче дышать под всем ворохом навалившихся на него странных, меланхоличных чувств, причиной которых являлась эта девчонка, Хоши. Которая в один миг, стоит ему только оступиться, могла бы стать и причиной всех его несчастий. И подчас, обдумывая, что она могла нарочно выдумывать все свои провокации, чтобы поизгаляться над ним, проверить его, потренироваться на нем, — ему все больше хотелось ее придушить. Окончательно.       Но он также продолжал верить, что главное теперь — проявить терпение и не спешить. Уже столько было сделано для того, чтобы совершить свое возмездие, что невозможно подпортить все опрометчивой какой-нибудь, пакостливой ошибкой. Размеренность, неспешная последовательность здесь теперь являлись ключевыми свойствами.       Пусть Хоши все еще не знала, кем ему приходится «парень с разномастной прической и ожогом на лице с А-класса». Ей достаточно было одного единственного указания на него. Даби уважал ее за это. За то, что она последует за ним в любую точку протухшего от и до мира. Даже умрет вместе с ним, за него — очаровательный, угодствующий ему щеночек. Чего стоит сблизиться с одним мальчишкой, пусть и таким недоверчивым, — она проявит столько настойчивости, сколько потребуется.       Даби почти улыбнулся — как улыбался часто от того помутнения, случавшегося с ним, когда он с упоением предвидел успех для величайшего из своих дел. Как вдруг проследил за Хоши, убиравшей свое бельишко в тумбочку.       К странному пазлу в его несчастной голове нашлась новая деталька. Ее аккуратно, совсем бесшумно присоединила рука родственника. И зарождавшаяся улыбка тут же превратилась в судорожное, болезненное сжатие челюстей. Он сначала с сомнением посмотрел на Хоши, а после крепко вцепился свободной рукой в одеяло — и взгляд его сузился, исполнился смутным подозрением. Оно горечью осело у него на языке, и он сглотнул его. Тогда оно вспенилось, зашипело в самом желудке.       У них когда-то был этот разговор — тут нечего отрицать. На собственной шкуре прочувствовав, какой силой обладает лукавый взгляд ее глаз, он был уверен, что так действовать можно не исключительно на него одного. Но Даби не это имел в виду, когда говорил ей всегда быть готовой воспользоваться тем, что она девушка.       Он, блять, совершенно не намеревался класть ее под своего братца. Или вообще под кого-либо на свете. Хренового взгляда с плутливым намеком в нем бы было достаточно. — Хоши… — он встал за ее спиной очень близко, вмешиваясь в личное пространство, как обычно подкрадывался к тем, кого убивал, — пока девушка доставала свое домашнее платье и колготы со шкафа. И думал теперь, как бы оправдать это необдуманное свое действие.       Она была одета в школьную эту свою, совсем дурацкую форму. В вязаную жилетку поверх белой рубашки с затянутым на воротнике красным, как артериальная кровь, галстуком. Так что нельяза было заметить действительную субтильность ее фигурки — та проглядывалась только в острых плечах. Наверное — это и к лучшему. Так никому не было видно узкой талии, очень женственной, очередной ее уловки, которую ему иногда удавалось ощутить за тренировками, задержав ладонь там чуть дольше необходимого. Если бы только сложить все эти моменты в один — хватило бы на полноценный поворот в танце, может быть, даже несколько таких поворотов.       Но они никогда не танцевали. Одна из тех немногих вещей, которую еще не делали вместе.       Возможно, это могло быть хорошим предлогом.       Сочинить, что умение танцевать может понадобиться ей когда-нибудь, и дать парочку уроков? Ведя ее в каком-нибудь па, можно было бы проскользить ладонью вдоль по спине. Но Даби и сам не умел. Такое открытие вдруг почти расстроило его — и если бы только он действительно огорчился, то это был бы первый в его жизни раз, когда бы он пожалел о том, что не умеет танцевать.       Хоши сглотнула, натянувшись стрункой, как будто ей сейчас склеили все позвонки, прошили их нитью и стянули. Совсем хорошо чувствовала она тепло от тела, находившегося позади нее в такой близости, что невозможно было дышать — ей в самом деле казалось, словно даже самым маленьким вдохом можно спугнуть человека рядом. В голове тотчас пришел в движение механизм: так громко и быстро, что можно было услышать все заходившие в нем шестеренки, гонявшие мысли, чтобы вычленить из них идею — как бы задержать Даби еще немного. Пусть вот так еще постоит.       Объясняться ей было все еще тяжело, и каждый диалог выстраивался с усилием. А когда он находился подле — выдумать что-нибудь стоящее и вовсе едва получалось. Зато отлично выходило у нее забывать как правильно дышать рядом с ним. Даби давным давно выучил это и, стоит отметить, понял превратно: он считал, что она до смерти его боится. Но сейчас ему, уже подстегнутому вскипевшим внутри гневом, не хватило сил сдержаться. Мужчина их даже и не старался для этого применить — как будто уже наперед подсчитав, что оставшихся жалких крох терпения будет недостаточно для того, чтобы обуздать себя в нынешний раз. — Ну же, Хоши, ответь мне. — рука его опустилась на девичью шею, расправляя в заботливом жесте волосы, чтобы большим пальцем прощупать выглядывающий на ней позвонок — огладить, надавить огрубевшей пучкой. А затем проскользила, неимоверно горячая, вниз к пояснице. — Для кого ты прикупила это несомненно милое белье, м-м?       Даби прохрипел это как-то совсем невнятно, как если бы тоже с каким-то изломом в низком своем голосе. Он чувствовал себя отравленным, с очевидным помутнением в рассудке — и вместе с тем так, будто бы он только что наконец всплыл наповерхность, туда, где можно вновь набрать воздуха в легкие.       Так в полной мере и должным образом ощущалась свобода выбора. В сравнении с этим выбор между убийством и сохранением жизни чувствовался неправдоподобным, пресным эрзацем, проходящею подменой. Сейчас не было ни сладко, ни легко: чувство откровенности с самим собой по обыкновению просто четко очерчиваемое. Слышать свой голос — приятно. Идти по этому зову — приятнее всего. Это — не мелководье с илистым дном, поглощающее ступни с каждым новым шагом, и водорослями, вбивающимися меж пальцами, а степенный, пружинистый заплыв. Тело его словно только и ждало подходящего момента, чтобы скинуть с себя оковы совести и осознанности, чтобы начать совершать то, в чем действительно нуждалось.       Не услышав ответа на свой вопрос, злодей сделал еще один шаг к девушке — так что можно было ощутить соприкосновение тел. Даби подумал тогда, что, быть может, схожее чувство ощущалось только при электрическом импульсе, прошибающим от пяток к макушке, стремительном и безжалостном. Он никогда — никогда — не позволял себе подойти к ней так близко единственно для того, чтобы спросить что-нибудь подобное. Настолько интимное и какое-то уж совсем нелепое, ревностное.       В сейчас открытую дверь шкафчика, на внутреннюю ее сторону он приделал зеркало для удобства. Так что он видел сейчас лицо этой бестолочи — абсолютно оторопелое, как будто бы испуганное. И от этого выражения ему сделалось дурно, уже его одного такого невыносимого и приевшегося, было достаточно для того, чтобы отойти от нее в иную минуту, когда бы злодей не чувствовал себя настолько заброшенным и отчаянным. Просто стоять уже было больно, ощущая субтильную ее фигурку.       Платье и колготы, которые она не так давно достала с полки, вдруг рухнули на пол — сопроводимые лишь едва слышным шорохом. Радио не шумело в эту минуту, обычно приводя его в себя беспокойным своим шипением. В нем вновь что-то играло совершенно без помех — как будто бы назло. Но Даби был глух ко всему. Он только смотрел ей в глаза через их отражение, согнувшись и поместив подбородок ей на голову. — Не скажешь? — руки его, поблескивая дорожками со скобами, замаячили на уровне ее лица, и вновь скользнули к ее шее, чтобы ослабить галстук. Отпустив его узел самую малость, гибкие, длинные мужские пальцы вдруг подцепили хвост красной этой змеи и обмотались ею, сжались вместе с тряпкой в кулак.       Даби смыкнул руку вперед — и слабая, не ожидавшая подобного Хоши дрогнула, лишенная равновесия в ногах. Девушка уперлась о зеркало, чтобы не упасть совсем. Тогда он отвел ладонь с галстуком, перекрутив и натянув его — совсем как поводок, — а другой рукой собрал ее волосы в хвост и поднял незатейливую эту прическу выше, к затылку. Оттягивая в противную сторону, к шкафу, наклоняя туда же и девичью голову. Она поддалась не упрямясь. Непослушные, шелковые, некоторые пряди выбились с его зажима и упали ему на запястье, обвивая его ощутимыми плетями, прохладной и обворожительной пыльцой. Ему тогда вспомнилось, как он отмечал отросшую их длину и советовал приемушу избавиться от нее — привести к похожему на то состояние, какое увидел в самую первую их встречу.       Хорошо, что Хоши не послушала. Даби нравилось так. Он любил ее волосы, эту заразу, в какой путался, какой захлебывался в своих снах — где вместо воздуха, вместо почвы, вместо неба, вместо всего протяжения вокруг существовал только пепел, присыпанный снежной крошкой. Таким был этот губительный, смертельный цвет. Ему казалось и теперь, что они как щупальца, сейчас пролезут ему в жилы, поползут по ним и иссушат его изнутри, сожрут, проделают в нем кучу саднящих ран. — Не молчи.       Даби всматривался в тоненькую шею, чистую, бледную как молоко, как холст — и представлял на ней фиолетовые, бардовые пятна. Сзади, впереди, по бокам, под челюстью, почти на лице — огромные мазки засосов, нанесенные будто бы кистью, а не его ртом. В исступлении наклонился он ближе — и посчитал расстояние это смешным и недостаточным. Тогда он коснулся ее кожи носом, провел им от самого позвонка к началу роста волос. Здесь ее запах слышался сильнее всего. Легкий, едва осязаемый — как она сама, как снег в горячей ладони. — Говори! — он натянул хвост, сжатый в своей руке, так, чтобы девчонка снова выпрямила голову и их глаза заново сцепились, натолкнулись один на друг друга в зеркале.       Хоши заметила, как взгляд Даби переменился. Сделался темным. Голодным, как у тощего волка, отбившегося от стаи и завидевшего упругую, высокую лань спустя долгую, мучительную пару суток без свежей капли крови в клыкастой пасти. Он чернел бесконечно, вперившись в нее, поедая ее — и вот она вновь тонула под волнами, поднимавшимися одна за одной как суровые, неистощимые монолиты: они утягивали, утаивали ее на самом дне гидрокосмоса — сути человека, затмившего для нее Солнце и заменившего ей Луну.       Сухой, тревожный лепет едва сорвался с ее уст, формируя его имя: — Д-да... Даби... — как мозолистая, крепкая ладонь накрыла нижнюю часть ее лица — и брови растеряной, охваченой почти страхом, чрезвычайным потрясением лани взметнулись вверх.       В этот момент, самое мутное из всех однажды его настигавших, ужасающее марево заволокло Даби рассудок. Стихийное, оно подчинило тело, сделалао его совершенно бесконтрольным. — Мое имя — Тойя. Запомни его. — признание это получилось хриплым, уже без надлома. Тойя смотрел пристально и не мигая, будто бы проваливаясь при этом во взор напротив, прицельно устремленный в него самого. Он не хмурился и во всем его теле не было ни волнения, ни напряжения, если лишь не считать напряжения внутреннего.       Только что-то вызывающее — или зовущее — четко слышалось в открытии этой тайны. Но лицо злодея с извечным оскалом в этот момент показалось девушке светлее, красивее, чем когда либо прежде. Она не успела что-то ответить ему или спросить, когда ее плечи вдруг сжали большие ладони: повернули против зеркала, не осознавшую еще до конца, и схватили за затылок.       И если только вы однажды уже узнали каково это — лишиться всякого равновесия, будучи охваченным толстой стеной морской стихии, и посредством этого быть сбитым ею с ног — только тогда, возможно, вы в силах понять хотя бы половину из испытываемого пораженной девушкой впечатления.       Даби обрушился на нее как волна, гонимая хищным взводнем, бурным этим, рокочущим извергом, беспощадно и тяжело — так его губы впервые столкнулись с ее. Невозможно описать поцелуй этот никак иначе: исключительный, свирепый заплеск, несколько неуклюжий и грубый, тянущийся и повторяющийся. Возможно, внезапный и точно — потрясающий.       Обличив свое имя, он будто бы стал еще яростнее: точно стоило произнести его, как более ничего не сдерживало, отпустило — как с цепи. Зубы Даби с такой силой вонзались ей в нижнюю губу, что девушка испуганно дрогнула сперва, воспринимая это за попытку нового насилия над ней. Но после Хоши совершенно ясно отличила, как впитывается в нее новое осознание. Оно принудиельно впечатывалось ей в рот его губами — теперь он еще роднее ей, вот они почти срослись — уже некуда даже больше. Со всем своим давлением и глубинной агрессией, он — в ней, вростает в нее, оседает внутри, пускает корни. И от этого делается дурно и горячо.       Руки Тойи скользнули ей на скулы, захватили челюсть и шею, большими пальцами касаясь ушей, надавливая и сжимая — вовсе не сложно было спутать мятежный, свирепый и неистовый этот порыв с обыкновенным желанием оторвать Хоши голову. Пальцы его путались в девичьих волосах. Он целовал ее беспощадно, кусаясь и тревожно, раздвигая бледные губы языком и впиваясь в них, вылизывая их, проглатывая все ее неумелые потуги ответить или даже вдохнуть. Вероломность наконец случившегося подначивала его, подхлестывала, он пробовал на вкус сумасшедшее это чувство и упивался им еще сильнее, довольный, почти радостный. Ему чудилось, будто он истинно счастлив — потому только продолжал, двигая челюстью, очерчивая, оглаживая ее лицо ладонями. И Хоши, пронизанная мурашками, млела под этим натиском, схватив мужчину за ворот курточки — чтобы не утонуть. Его язык и пальцы, казалось, были совершенно везде — пусть на самом деле не покидали ни рта ее, ни лица. Это мир превратился в блеклое, едва ощутимое пространство. Существовал только Даби. Тойя.