неблагополучный район

К началу ноября в Питере выпал первый снег, чтобы тут же, превращаясь в непонятную кашу под ногами, растаять, а Миша к тому времени вылечить кашель, начавшийся после того не самого к месту съеденного в холода мороженого, не успел. Поэтому, вышагивая по слякоти которое утро подряд, он балансировал где-то между лёгкой простудой и какой-нибудь серьёзной хренью типа жара, и в целом, чувствовал себя очень даже хорошо — для простуженного. Плохо себя чувствовал его не самый крупный бюджет, теперь уходивший на жаропонижающее, леденцы от боли в горле и тантум верде. Бестужев, до этого особо за простудами не замеченный, откровенно ужаснулся ценам в местных аптеках и хотел было уже просто позволить себе умереть, но потом узнал, что умирать в Питере — ещё дороже. Без какого бы то ни было заработка Рюмин точно бы скопытился, поэтому закидывался парацетамолом и ехал к Ипполиту на другой конец города, усиленно старался научить его правильному произношению, полумёртвый тащился назад и валился спать. Не высыпался от слова совсем, зато от энергетиков подотвык, и Кондратия пугал осунувшимся лицом и красными по утрам глазами. В общем-то, ноябрь ёбнул по Мише похуже гопников, и третья неделя в подобном режиме заставляла его на стенку лезть. В универе особо проблем не было, потому что Бестужева все любили-холили-лелеяли-к сердцу прижимали, так что для себя он решил, будто первые пары — иллюзия, и на деле их не существует, и дрых себе спокойно до шести, гулял с Мотькой (вот этот придурок, наоборот, выздоровел) и ложился дальше до девяти тридцати. Законно и вполне себе заслуженно, правда, с рефератом по Столетней войне возиться всё равно приходилось. Так и получалось, что жизнь Миши превратилась в сплошные поездки на метро (и сон в нём же), написание кривых конспектов разноцветными ручками, которые оставил у него в квартире Кондратий, и не самые осмысленные беседы с Серёжей вконтакте. Последнее Бестужева особо цепляло, хотя бы потому, что никак не влияло на и без того отвратительное самочувствие, а если совсем честно, то настроение поднимало. Иногда они параллельно включали кино и смотрели как будто вместе, комментируя в чат. Вкусы у них, конечно, не совпадали совсем, и в последний раз Рюмину пришлось целых два часа смотреть какой-то типичный боевик с Брюсом Уиллисом, но отвратительные шутки про лысину, которые отпускал Муравьёв, спасли всю ситуацию. В личном топе подобных вечеров тот можно было поставить где-то ближе к началу — исключительно из-за шуток про лысину и комментариев с передразниванием. Миша 17:44 Я не могу сегодня посмотреть с тобой марафон Смешариков Сергей 18:01 так бля обещаю больше про бараша не спорить а ты не сливаешься забились ? Миша 18:02 У меня не сдан доклад по лексике, Серж Прости Сергей 18:02 ну и хуй с тобой делай свою лексику в другой раз 18:03 а серж это типа по-французски ? оригинально Миша 18:03 Серж — это я букву ё не нажал случайно Но вообще, да, это твоё имя на французском Моё — Мишель А у Ипполита, наверное, какая-нибудь хуйня непонятная Сергей 18:04 мне нравится мишель С тех пор Муравьёв взял себе эту отвратительную привычку звать его исключительно Мишелем — и даже без каких-либо других прозвищ. Вкупе с его новой тенденцией просиживать все сорок пять минут занятия в той же комнате, чтобы потом точно проводить Мишу до метро, это всё выглядело максимально подозрительно. Вот только Бестужев болел и любовью к детективам не страдал, поэтому ни о чём не задумывался. Только смущался жутко, объясняя Ипполиту что-нибудь на французском, потому что Серёжа с завидным упорством оставался в той же комнате на своей кровати в углу и будто бы отчаянно Рюмину своим присутствием мешал, но на деле, всё, что ему мешало, это собственная глупость и детская влюблённость. Миша ведь даже смирился уже — ну, что влюбился. Думал, конечно, сначала, что пройдёт быстро, но потом, когда после очередного занятия (это было семь ноль две вечера одиннадцатого ноября, Бестужев, видите ли, досконально запомнил) Серёжа спросил у него, почему от graie наречие образуется с буквой е, а от vraie — без, Рюмин сначала осознал, что Апостол всё это время слушал его и внимал, а потом понял, что всё. Пропал. С концами — ищи теперь свищи его здравомыслие. Миша со всеми своими пожитками отправился прямиком нахуй от этой реальности, потому что влюбился в дворового хулигана с пирсингом в ухе и красивыми глазами, который его, вероятно, пошлёт туда же в ста процентах случаев, если узнает об этом. У них с Серёжей была прекрасная дружба, и Бестужева всё-всё-всё устраивало; кроме, конечно, бабочек в собственном животе, ограниченности дозволенного и откуда-то взявшихся про Серёжу снов. Всяких разных — но не влажных, вы не подумайте. Миша — порядочный мальчик. Наверное, эта его порядочность его и довела, потому что шестнадцатого числа он слёг окончательно. Нет, не умер, но казалось, что близко — знобило так, что вылезать из-под одеяла Рюмин категорически отказывался, даже за таблетками. Даже если знал, что стало бы полегче. Мама, которая сразу по голосу, позвонив (ох уж это материнское чутьё) непривычно утром во вторник, поняла всё, на Мишу старательно покричала, обвинив в том, что он ходил без шапки (что было правдой, но Бестужев это стойко отрицал) и что совсем себя запустил. Опять сказала про связь с плохой компанией, и тут уж Рюмин отрицал менее стойко, потому что, пусть он сам так не считал, Серёжа в глазах Екатерины Васильевны был бы не то что плохой компанией — худшим отбросом худшего из обществ. В итоге остался дома: болеть и, может быть, лечиться. Проспал до двух часов, большую часть времени балансируя между кошмарами про мутантов-тушканчиков и отвратительной реальностью, гораздо сильнее похожей на кошмар. Старосте написал, что очень сильно страдает и на грани смерти, Кондратию — что всё нормально и он скоро поправится. Про Ипполита и французский вспомнил ближе к пяти, и ему, не в силах уже печатать, сипло-хрипло записал голосовое. Часов в шесть, наконец, с кровати поднялся, укутался в одеяло посильнее, под строгим конвоем Мотьки добрёл до кухни и выпил немного тёплой воды. Легче стало только разодранному кашлем горлу, а в остальном — захотелось начать искать фотографии на могильный камень. Такие, чтобы лицо не кривое и не с уебанским выражением, а то потомки подумают, будто он был конченый. С другой стороны — какие потомки, он умирать в девятнадцать собрался. Из анабиоза Мишу вырвал звон собственного телефона: кто-то настойчиво писал ему, явно намереваясь достучаться. И не Кондратий, потому что тот бы позвонил, а больше, в принципе, и некому было. Кроме Серёжи, конечно. Сергей 18:14 ты чё заболел ?? ты как себя чувствуешь ваще ? хули не сказал ? мишель блять ты там умер или чё МИША СУКА не пугай Миша 18:16 Нет, но я на грани Бестужева старшему брату спалил Ипполит, и тот, как верная заботливая мамочка, тут же расспросил, какой такой заразой подкосило неудачливого французишку, почему он раньше о себе не позаботился и на какой примерно ступени возжелания скорейшей безвременной кончины он в тот момент находился. Другими, чуть менее социально приемлемыми выражениями, но смысл его расспросов был примерно такой. Узнав, что горло у Миши начало болеть ещё после их совместного поедания мороженого, Серёжа покрыл матом сначала его, что не дал себе выздороветь раньше, потом себя, что додумался, еблан, поздней питерской осенью Рюмина пломбиром кормить, а в конце и саму питерскую осень. За то, что не давала бедным студентам спокойно жить, конечно. Потом стал вопросы странные спрашивать, типа, адрес, возможные соседи — больной мозг Бестужева вообще уже не сращивал, так что он просто отвечал на всё. Серёжа, когда Миша ответил, что живёт на Комендантском, от жизни, мягко говоря, охуел и, спустя минуту этого охуевания, отправил голосовое: Это ты чё, ради Польки вот так постоянно ебашишь к нам на Рыбацкое? Назвал героем, святейшим человеком и пообещал за его геройство когда-нибудь проставиться. А затем опомнился и сказал отдыхать, но стараться крепко не засыпать. Миша так и не понял, что к чему, поэтому отправил эмоджи с ладошкой в жесте окей и уронил лицо в подушку. Мотька, будто реально сочувствовал, лёг в ногах и уложил поперёк лодыжек свою тёплую лапу. Пытаясь хоть как-то согреться и заодно прощения попросить, что не выгулял за целый день, Миша пустил пса к себе под одеяло, и тот с радостью заполз в импровизированную крепость, утыкаясь хозяину носом куда-то в подмышку. Сон не шёл, так что Бестужев, чтобы о холоде не думать, вспоминал старые матерные стишки на французском. Вспоминались только считалочки и Маяковский, но то уже не Франция и даже не Квебек. Под рукой сопел Мотя, зубы стучали, Миша кое-как ловил обрывки мыслей из общего омута всякой непонятной даже ему абстракции: почти всё было про Серёжу. Особенно про его острый нос: находящийся в полубреду мозг Бестужева почему-то решил, что именно нос у Муравьёва — главное. И где-то посреди фантазий по поводу этого носа и воспоминаний про мутантов-тушканчиков в дверь позвонили. Настойчиво, долго, так, что даже Мотька встрепенулся, дёрнулся, спрыгнул с кровати и побежал гавкать в прихожую. Рюмин даже не двинулся, промычал только что-то невразумительное, как будто из-за двери его бы услышали, и помолился, чтобы это не был дядя Виталя. Звонки прекратились, но теперь по двери стучали кулаком. Явно попасть внутрь кому-то снаружи хотелось, и отступать он-она-или кто бы то ни было инопланетный не собирались, так что Миша, подсобрав себя по частям в комок из одеяла и пледа, пошаркал к источнику надоедливого звука. Открыл замок не сразу, потому что руки дрожали, а потом, толкнув дверь от себя, вдруг встретился взглядом с Муравьёвым. Щёки у того были красные, как от бега, и глаза горели. Помолчали с секунду, друг друга, как экспонаты разглядывая. — Ну привет, горе луковое, — выдохнул Серёжа, раздвигая одеяло, чтобы увидеть лицо Миши в его недрах. — Ты тут чего... как... ты зачем тут? — пробормотал Миша так хрипло, что аж сам закашлялся. — Спасать тебя пришёл, больной ты мой. Муравьёв аккуратно обхватил его руками и отвёл обратно в комнату, усадил на кровать, отогнал Мотьку подальше, чтобы не гавкал на незнакомца. Мотька, правды ради, и не гавкал — что было для него, шкодливого ушлёпка, необычно. Вытащив из рюкзака ворох каких-то пакетов, Серёжа принялся в них рыться и устанавливать в только ему известном порядке на столе строй из упаковок таблеток и прочей лекарственной лабуды. Завершающим аккордом водрузил в центре связку апельсинов и повернулся на Мишу, глядя почти страдальчески, как на мученика. Выглядело всё так, будто Апостол, как адепт и неизменный член "Союза Спасения", наконец, нашёл, кого и зачем будет спасать. Даже если и питерского студента от простуды, что под цели огромного многообещающего антисоциального общества не совсем подходило. — Вот тут жаропонижающее, тут от горла, ещё есть от гриппа, вот ещё терафлю, так бля, тут чё, а, сиропчик какой-то, сказали, вкусный, мазь согревающая, апельсинчики, — перечислил по именам свою роту антивирусных солдат Серёжа с видом настоящего офицера. — Градусник имеется у тебя? — Миша только мотнул плечами как-то непонятно, но из-за одеяла этого было не видно совсем. — Ну ничё, его я тоже купил. И подошёл ближе, встряхивая — по привычке больше, чем от надобности, потому что градусник был электронный. Откопал в одеяле Бестужева и коснулся тыльной стороной ладони лба, тут же ужасаясь: — Ты, бля, как печка! — У тебя просто руки ледяные, — буркнул Рюмин, стараясь сделать вид, будто всё было лучше, чем на самом деле. Впрочем, это было правдой — руки у Муравьёва и правда замёрзли. — Ага, конечно, — недолго думая, убрал за ухо прилипшие волосы и коснулся лба губами, задержавшись чуть дольше, чем следовало бы. Миша бы возмутился, но у него, казалось, что-то в сердце закоротило. — Пиздишь, Бестужев, реально — как печка. Оставалось Мише только побузить что-то да позволить всё же сунуть в рот чёртов градусник, пока Серёжа ругался себе под нос, что, дескать, Рюмин себя не жалеет и вообще дебил, раз до такого состояния себя довёл. Но это всё по-доброму было, от чистой заботы и желания помочь. Спасти. Градусник показал тридцать восемь и четыре, и Муравьёв пригвоздил Мишу к кровати таким взглядом, что тот подумал задним числом — лучше б матерился, чем вот так смотрел. Запихнув в студента ибупрофен с антигриппином и поставив кипятиться чайник для того, чтобы заварить пакетик терафлю, Серёжа принялся изучать упаковки таблеток, которые взял чисто по указке работницы аптеки. А Миша изучал уже самого Серёжу, думая, не начались ли у него уже галлюцинации. Не мог ведь гопник с Рыбацкого приехать к нему на Комендантский под вечер, чтобы откормить таблетками. Непонятными математическими изысканиями Апостол вычислил время и порядок приёма этих самых таблеток, записал всё на листочке и приклеил стикером к стенке напротив кровати, хотя хотел сначала Бестужеву на лоб. Потом уселся на край стола и начал чистить апельсинку, стараясь провернуть это хитрое дело так, чтобы не брызнуть себе в глаз. — Ты ел сегодня? — спросил, отковыривая кожуру прямо на стол. — Нет. И опять Серёжа посмотрел на него, как на последнего идиота. — Ты совсем ёбнулся? — уточнил, как будто ещё не понял. — Я не голодный, — пробормотал Миша совершенно не убедительно. Есть и правда не хотелось, хотелось только обниматься (с Мотькой — Муравьёва заразит ещё) и сжечь на себе одежду, чтобы, наконец, согреться. — Так, блять, щас, я всё сделаю, я приготовлю что-нибудь, — Апостол спрыгнул со стола и помотал головой в поисках кухни. — На, жуй, — сунул в руки почищенный апельсин. — Тебе поесть надо. Что там обычно едят больные? Рисовую кашу? — Рисовую кашу едят при отравлениях, Серёж. — А чё при простуде? — Не знаю, — Миша усиленно повспоминал, как его мама лечила классе в пятом. — Куриный бульон. Кивнув и уже было отправившись покорять просторы бестужевской кухни — ха-ха, обломится, там из еды сплошное ничего и пачка макарон, — Муравьёв остановился и призадумался. Спросил: — А готовить его долго? — Ну, — прикинул в голове само время готовки, плюс на поход в магазин, на ссору с продавщицей Глашей (зная Апостола — минут тридцать на неугомонную даму бальзаковского возраста) и на дорогу обратно. — Достаточно. — Бля, — нахмурился, — а купить можно где-нибудь? — Такой, как надо — нет. — Значит, будешь есть рисовую кашу, — кинул через плечо, направляясь на кухню. — И апельсинку жуй, кому сказал. Витамины, бля. Из-за стенки было слышно, как Муравьёв рылся в шкафах, открывал пустые банки для круп и стучал дверцами, ругаясь под нос. Бестужев посмотрел на Мотьку и спросил будто бы: вот и что мне делать? Этот анархист ему там кашу готовить пытался, приехал с конца до конца противоположных веток метро, и вообще, казалось заботился — ещё немного, и могильный камень Рюмину реально бы пригодился. Вернулся Серёжа ровно через две минуты, готовый явно бугуртить на бедного Мишу, который, пытаясь этой участи избежать, залился в кашле. Не помогло, конечно же. — У тебя чё, даже молока нет? — возмущался парень, стоя в дверном проёме. При виде беспомощного Бестужева весь его пыл явно поумерился. — Бля, как ты живёшь так, Мишель? — У меня от молока изжога, — пролепетал из своего одеяльного свёртка студент, игнорируя раздражённое цоканье языком. — Энергетики пей меньше, титан мысли, — Муравьёв взял рюкзак и сел на кровать рядом с Мишей, который больше напоминал кашляющий сгусток грусти. Пихнул локтем, зарылся в содержимое рюкзака. — И вот как мне тебе кашу варить? — Не варить, — буркнул Рюмин и уткнулся лбом в плечо Серёжи, особо ни о чём не думая. Ему было уже плевать на то, как это воспримет сам Серёжа, но тот, казалось, против не был. — Скажешь тоже, бля. Тебе надо поесть, — посмотрев в кошелёк, Апостол сам себе кивнул и обнял Мишу левой рукой. Мотя тут же ткнулся мордой куда-то между ними и начал тереть джинсы Муравьёва лапой, глядя ему прямо в глаза. — Ты ж его сегодня не выгуливал, да? — Мгм. — Зовут пёселя как? — Мотя. Серёжа рассмеялся, почёсывая пса за ушком. — Как брата моего. — Ипполит не сокращается до Моти, Серёж, — слабо пробормотал Бестужев и прикрыл глаза. Было тепло на сердце, но всё ещё знобило. — Мишель, ты ёбик, что ли, у меня старший есть, — Апостол хохотнул, снова пихнул Мишу локтем и нехотя выполз из-под него, утягивая Мотьку за собой. — Я тогда его выгуляю и в магаз заодно зайду. — Зачем? — тупо спросил Рюмин, на деле желая сказать лишь то, что свою фамилию Серёжа полностью оправдывал. Святейший человек. А похож на гопника, вот что такое. Вот как так. И ведёт себя так же. — За молоком для каши, блять, Миш, — Мотька восторженно следовал за Муравьёвым, будто понял, что тот сейчас поведёт его гулять. Миша расценил это, как гнусное предательство: вот ты значит, как, псина? Стоило мне только заболеть, как ты за другими прыгаешь? Ну, всё, будешь жрать педигри. Перед тем, как уйти, Серёжа попросил у Бестужева ключи, чтобы если что, не будить, и уложил отдыхать. А ещё втихую украл (одолжил!) шарф из прихожей, потому что, во-первых, на улице похолодало адски, во-вторых, пах он Мишей, а в третьих — красивый был, вот и всё. Матери написал, что будет поздно. После того раза она так и не перестала беспокоиться, а нервы мамы — всё, что в этой жизни Муравьёв берёг. Ну, и Мишу ещё.

***

— Нет, бля, Паш, я вас не кидал! — орал в трубку Муравьёв, следя, чтобы Мотька не бегал за кошками. — А где ты тогда, бля, опёздал? — так же орал на него Пестель, уже явно поддатый. — На Коменде. — Где, блять?! — Паша явно засомневался в адекватности друга. Шикнул на кого-то, видимо, на Каховского. — Ты хули там забыл, ёбтвоюмать? — Расширяю сферу влияния "Союза Спасения", блять, не поверишь! В охапку сжимал пачку рисового молока и пакет шоколадных пряников, стоя у подъезда и докуривая. Нужно было проветрить мысли, потому что Серёжа сорвался из дома в ту же секунду, когда вернулся: Миши не было, хотя, по расписанию, занятие уже началось. Ипполит сказал, что Бестужев заболел, после первого же вопроса брата, а потом уже спрашивал сам — куда Серёжа так подорвался и не хочет ли сначала поужинать. Голубцы — Полька сам готовил. Между полькиной стряпнёй и Мишелем был выбран Мишель, но Муравьёв пообещал себе купить Ипполиту шоколадку, чтоб не обижался. Объяснять брательнику всё было ещё рано, а вот шоколад — святое. Чего так сорвался — сам не знал. Ну, нет, знал конечно, но от себя такого не ожидал. И только спустя полчаса, докуривая вторую папироску, начал догонять, что он творил. Предал традиционную пестелевскую попойку в Кудрово ради Миши — хотя знал, что подобные выходки Паша воспринимал как личное оскорбление и обижался, будто маленький ребёнок, которого никто из сада не забрал. Бестужев забрался ему уже под самую кожу. И даже табак мысли прочистить уже не помогал.

***

— Миш, разлепляй глазёнки, — шептал Серёжа, пытаясь растрясти Бестужева, но тот сам дрожал сильнее, чем Муравьёв его будил. — Приём, земля вызывает Мишеля. В ответ Рюмин промычал что-то и зажмурился, сжимаясь в комочек сильнее. Он выглядел таким уязвимым и маленьким, с кожей белой-белой и побледневшими губами, что у Апостола в груди сводило. То ли от страха, то ли от любви, то ли от всего сразу — а может, это был ранний инфаркт, кто знает, Муравьёв от своего организма всего, чего угодно ожидал. — Замёрз? — М-м, — было понятно, что Миша согласился, только потому, что он кивнул. — Давай, садись, согрею, — Серёжа попытался было Бестужева поднять в более-менее вертикальное положение, но быстро понял, что идея — полное фиаско. Посему подошёл к шкафу и принялся искать что-нибудь максимально тёплое и объёмное, и главное, чтоб не кололось: чего мальчика истязать. На всех полках у Миши был идеальный порядок, вещи сложены аккуратненько, едва ли не по цветам, в одном месте штаны, в другом — рубашки, на полке пониже хранились свитера. Вот свитеров у Бестужева оказалось столько, что Муравьёв на мгновение замер. Миша был такой уютный. — Держи, нацепляй, — кинул в Рюмина пуловер с вышитым котом, проследил, чтоб точно надел. — И вот ещё, — выбрал два свитера, причём один столь огромный, что в нём, наверное, Миша бы поместился полностью и мог бы спокойно жить, если туда водопровод подключить. Тут взгляд Серёжи зацепился за чёрную пару носков, лежащую отдельно ото всех поверх стопочки с футболками. Под резинкой надпись: лось. Знакомые, очень. — Эт чё, мои носки? — спросил он, глядя, как Миша прятался в третий свитер. — Где? — Студент фокусировался с пару секунд, глядя на носки в руках удивлённого Муравьёва. — А. Мама твоя дала. — Когда? Это по ощущениям было так давно, что Миша даже уже забыл, как это было — Серёжу не знать. А казалось бы, прошло месяца два от силы. Месяца два, как он нещадно тупит и тормозит, но, впрочем, справедливости ради, тупит он не один. Носки, в итоге, Апостол Бестужеву оставил, просто потому что захотелось. Мишелю — не жалко. Подумав немного, натянул поверх уже надетых на ноги Рюмина, чтобы потеплее было, и затем взял со стола чуть подостывшую кашу: как раз, можно кушать и не обжечься. Серёжа даже пробовал её раз десять, чтобы соли да сахара было идеальное количество, вот такой вот он заботливый мальчик. — У меня изжога будет, — Миша едва ли не капризничал, отказываясь есть. Не хотелось вообще, хотя желудок крутило. — Там рисовое молоко, бля, Мишель, ешь давай, — уговаривал его Серёжа, едва ли не ложку ко рту подносил. До такого ещё пока не дошёл, но мог бы. В этих своих трёх свитерах и растрёпанный, Бестужев безумно походил на воробушка. Только вот воробушки жрали всё подряд и за каждую крошку дрались, как полоумные, а Миша есть отказывался и вообще вёл себя как настоящее дитё. Впрочем, Муравьёв бы соврал, если бы сказал, что это не было мило. — Миш, как по-французски "я тебе ебло начищу"? — Je vais te niquer ta gueule, — ответил сразу почти. Вообще, значило это что-то вроде я тебе лицо расхерачу, но смысл тот же. — Так вот, бля, если не поешь, жувэтё никетагёль, — французский у Серёжи был кривой, но Бестужев только рассмеялся. — Чё ржёшь, я серьёзно. Хотел пошутить, что Апостол прогулял все те занятия, когда они с Ипполитом проходили произношение, и что у младшего бы угроза получилась получше, повыразительнее, но вместо этого просто взял тарелку в руки и принялся медленно есть. Каша была вкусная — Миша не ожидал, что Муравьёв способен так готовить. Так-то, от этого вашего Муравьёва ожидать можно было всё, что угодно, потому что тот, походу, работал гопником на полставки, а не реально таким был. И работал с душой, с сердцем — ругался так, что верилось! Бред, конечно, но Мише нравилось в такое верить. В конце концов: ну какой гопник будет вас кашей кормить? Спойлер — очень сильно влюблённый, но Бестужев спойлеры не любил и до всего догадываться должен был сам. А он, как известно, был тем ещё идиотом. Ушёл Серёжа часов в одиннадцать, усиленно проверив, чтобы Миша нигде не спрятал энергетик и взяв клятвенное слово, что завтра Бестужев с этим его обострённым чувством социальной ответственности никуда не сунется, кроме кухни и туалета. А ещё приготовил суп с лапшой из того, что было, чтобы Рюмину не пришлось голодать — честно, Миша б за такое его расцеловал. Не мог — болел. Да и стеснялся слишком. И трусил.

***

Выздоровел Бестужев за недельку, ровно к моменту, когда настало время собирать вещи для поездки в Нижний Новгород к матери. Серёжа приехал ещё один раз, пока работы не было (он устроился грузчиком в местную "Пятёрочку" возле дома), выгулял Мотю, проверил, чтоб Миша таблетки свои пил, и привёз с собой ипполитов икс-бокс. Выпросил за косарь и ещё одну немецкую шоколадку, которые были только у Пестеля — ему бабуля поставляла из Германии. Рубились долго, в основном, конечно, Серёжа избивал Рюмина за Соню Блейд, но играли и в другое — расстреливали зомби, гонялись на тачках, в общем, пошедшего на поправку Мишеля Муравьёв развлекал, как мог, разве что фокусы свои с бокалами не показывал. В универе Мишку совсем потеряли, но обратно с больничного приняли тепло, какая-то девочка с потока даже полные конспекты лекций дала переписанные уже. Её имя Бестужев бесстыдно забыл, а она, судя по всему, на него глаз положить пыталась — на Кондратия уже никто и не пробовал позариться, а больше и не на кого было. Сам Рылеев к Рюмину заходил каждый день, однажды даже с Трубецким. Рассказывал про жизнь университетскую, травил сплетни и всё пытался обвинять деканат в обмывании государственного бюджета (основав всё своё негодование на обваливающейся штукатурке вроде бы отреставрированного конференц зала) и некомпетентной молодёжной политики, но Сергей его благополучно усмирял. Не лично, так по телефону — звонил, будто чуял, что в его благоверном закипал революционный дух. Так, разговор однажды зашёл про губернаторское бесчинство и общественные недовольства. Кондратий утверждал, что будет митинг, Миша вторил, что крупный и с последующими задержаниями, а позвонивший Трубецкой называл их обоих идиотами и просил о шествиях своих позабыть хотя бы на предсессионный период. В армейку он ни одного из них провожать не хотел, а с подобными настроениями оба грозили вылететь из своего санкт-петербургского государственного, как пробка от шампанского. Посему и разговор свернули быстро. Хвосты Бестужева тянулись, казалось, бесконечно, но вместо того, чтобы вымаливать прощение злой тётки с истории философии, Миша ждал свой поезд на Нижний. По маме соскучился жутко, а злых тёток он в вагоне насмотрится. Миша 20:53 Я уселся, еду с милыми старушками Одна угостила меня выборгским кренделем Сергей 20:54 удачного пути !! долго ехать кстати ? Миша 20:55 В девять утра прибываю Двенадцать часов, чтобы написать реферат Сергей 20:55 э бля нахуй какой реферат ты чё ёбнулся а спать кто будет ??? Миша 20:57 Я в поездах очень плохо сплю. Точнее вообще не сплю Сергей 20:57 эт ты мне предлагаешь тебе колыбельную спеть Миша 20:58 Я тебе ничего не предлагаю Сергей 20:58 там не было вопросительного знака я так и так тебе спою Оказалось, что поёт Серёжа не так отвратительно, как могло бы показаться — если, конечно, по исполнению заставки из "Спокойной ночи, малыши" можно было судить о вокальных данных. В любом случае, спел он её всего дважды, а всё оставшееся время зачитывал сказки с компа и старался с них не ржать. Миша лежал на своей верхней полке в наушниках и слушал приятный муравьёвский голос. И уснул он раньше, чем поезд выехал из зоны действия сети. Примерно на моменте, где лиса выгоняла всех подряд из лубяной избушки.