Будем жить

Снится какая-то тяжелая, словно давящее на грудь пуховое одеяло, муть. Даниил барахтается в невесомом почти покрывале как в свинце; ворочается с боку на бок, не зная, куда деть вспотевшие ладони и как устроить на нагревшейся подушке потяжелевшую, забитую ватой со стальными опилками напополам голову. Снится степь – какой он ее запомнил с того лета, как сбежал по приглашению Исидора Бураха в Горхонск. Был готов и к черту на рога, и в Тартарары, лишь бы подальше от Тельмана с его заевшей меж зубов пластинкой: «Даня, помилуйте, с вашими бы мозгами и за нормальный грант взяться, а не эту утопию», и ведь честно готовился к худшему отпуску в жизни, когда сползал после бессонной ночи с поезда. А вышло ровно наоборот – едва ли не самые беззаботные недели на его памяти. Полка со старыми, из прошлого века со всеми ятями и ерами философами, ароматные чабрец и душица в вечернем чае под желтой ильичевской лампой, недельный степняцкий фестиваль – с гикающей на спинах быков молодежью, девушками в венках и шаманами в черепах из папье-маше. И сама степь, конечно же… Даниилу снится – он идет по степи, дышит глубоко так, что гудят, став полыми, словно флейты, позвонки и ребра. Небо – опрокинутая коробка акварели, синий над головой, желтый у горизонта, будто там горят бесчисленные костры монголов и печенегов. Даниил останавливается на пригорке, вглядывается в горизонт, словно действительно надеется увидеть холмики палаток и кляксы многотысячных табунов, смеется, когда понимает, что его обманул обычный жаркий мираж, сквозь смех начинает рассказывать, что прочитал намедни у Гумилева много чего интересного… Все бы хорошо, но рассказывает он в пустоту сна, которая, подпитываясь его голосом, растет, ширится, отвоевывая себе и горизонт, и степь, воздух густеет, из звонко-прозрачного становясь душным и липким, как глина или как капающий в костер жир жертвенных быков. И небо – акварель, – расплывается кляксами, тускнеет, прижимается к земле, стелется низко-низко, вровень со свинцовыми облаками и еще ниже так, что Даниил чувствует, как макушкой задевает полусферу небесной карты. Ломит виски. Потом болеть начинает вся голова – становится тесная, хрупкая, будто череп из реквизита аниматоров, – и под зажмуренными от боли веками хлюпает и сочится, застилая взгляд, густая жирная кровь. И вся степь – красная. Даниил ворочается в этой липкой мути, сопит во влажную от пота подушку, а потом не выдерживает – ну его к чертям, такой сон, сплошное мучение вместо оздоровления, – и рывком переворачивается на спину, жадно глотает распахнутым ртом кухонный невкусный воздух. На диванчике, притулившемся в углу, хорошо возлежать днем, обложившись ноутбуком и кофейной кружкой, а спать – удовольствие крайне сомнительное. Чтоб Бураху в его сладком сне в нормальной кровати икалось, по идее, страдать как потенциально зараженный должен он, но что-то Даниил наблюдает сплошь обратную корреляцию… Он морщится, скидывая паутинку пледа с колен, потянувшись до хруста позвонков, лениво нащупывает на полу телефон, смахивает в сторону экран блокировки – подумаешь, двадцать минут четвертого, – щелкает плитку браузера. Высвечивается уведомление почты – Тельман наверняка, ничего, подождет до утра, – графики валют скачут, как безумные, никакой Стьюдент не поможет, из новостей сплошные обещания апокалипсиса, при всем этом в Столице – переменная облачность, градус выше ноля. Вздыхает Даниил завистливо – в степи-то тепло уже, наверное, – бездумно вводит в поиск погодной вкладки «Горхонск», хмыкает: да нет, не то чтобы, всего плюс шесть, зато солнечно… Будет утром, по крайней мере. Надо написать что ли Исидору, напроситься в гости как закончится эта свистопляска с карантином – а то Бурах-младший точно выполнит весь комплекс обещаний, начиная от смирительной рубашки и заканчивая витаминной сывороткой в ягодичную область трижды в сутки. Нет уж, лучше как-нибудь самому решить вопрос отпуска и не дотягивать до совсем крайних мер. Интернет-соединение немного тормозит, Даниил зевает, рассеянным, бездумным взглядом следя за полосой загрузки: хочет проверить, не обновилась ли еще статистика. Рановато, конечно, но чем черт не шутит – глянет и, если изменилась, пойдет и пересчитает модель, а если нет – все равно пойдет, только уже со статьей возиться, сейчас все равно уже не заснуть обратно. Задумчиво скашивает взгляд вбок, на турку, вспоминает, что так и не помыл ее на ночь глядя, радуется, что в шкафу должна валяться пачка растворимой мерзости – и, переведя взгляд на экран смартфона, роняет гаджет себе на лицо. Ушибленный нос, что неудивительно, болит. Даниил ругается шепотом, снимая блок с погасшего экрана, судорожно отлистывает назад, на погодную вкладку, над ней ловит касанием пальца яркий баннер местных новостей. «В Горхонске закончились мероприятия в честь открытия памятника современного архитектурного искусства: братья Стаматины представили свое новое творение, так называемый «Многогранник». Международная делегация осталась довольна гостеприимством города, особенно порадовались местной кухне и традициям встречи долгожданных гостей представители испанского творческого объединения «Пахарита». Подробнее о празднествах, а также о самом «Многограннике» со слов Петра Стаматина читайте в нашем обзоре…» «Испанское творческое объединение», – вспыхивает в мозгу Даниила красным предупреждающим сигналом, и таким же цветом, словно из глаз его все также сочится кровь, как во сне, подсвечивается дата – десять дней назад, действительно, много ли в Горхонске событий происходит, чтобы часто обновлялся новостной портал. Десять дней – почти полный период инкубации, все в порядке, стоит ли так лихорадочно паниковать… Данковский резко одергивает себя – он никогда не паникует, – и не замечает, как дрожит телефон в пальцах, пока он колдует над браузером. Обновить. «В Горхонске объявлен сезон пахоты…» Обновить. Тот самый обзор с рожей Петра на всю страницу. Обновить. Какая-то новость про школьных вандалов. Обновить. Обновить. Обновить… Даниил вздыхает почти облегченно – и стоили эти десять погибших нервных клеток новостей о разоренной клумбе возле городской администрации, – но щелкает значок перезагрузки еще раз, и у него на глазах всплывает баннер свежей новости. То есть, как свежей – дата стоит вчерашняя, вывесили на сайт вечером, – но он готов поклясться, что еще минуту назад этими строками и не пахло, читает взахлеб, смаргивает с век нефтяную радужную – но больше красную, конечно, – пелену. «Городской мэр, Симон Каин, госпитализирован и сразу переведен в реанимацию, врачи винят сердечную недостаточность, обостренную сезонной простудой. Лечение проходит по стандартной схеме, Каин на данный момент чувствует себя хорошо, хотя работники больницы, осведомленные о проблемах в Столице, несколько обеспокоены…» – Несколько обеспокоены! – шепчет под нос Даниил, едва ли не сплевывая, как яд, и скатывается с дивана, коленом и локтями задевая неудобный подлокотник, встряхивается, ероша слипшиеся от пота патлы. Он сам не был в горхонской больнице – не довелось как-то, – Исидор отзывался о финансировании хорошо, но не стал бы он перед чужаком сор из родной избы мести. А Артемий… Даниил вспоминает, как восхищался тот столичным подходом: тут и новокаина по десять ампул на смену, и за каждый шприц не надо отсчитываться, и аппарат ИВЛ – представляешь, Данька, ИВЛ, мать твою! – даже в машине «скоряков» есть, пусть и простенький, на час работы, пока с мигалками довезут до централки. Вспоминает также статистику, две недели инкубационного периода, неутешительную столичную динамику и недавнее интервью Лилич – краше в гроб кладут, вот уж кого точно надо в степь, на исидоровские чай и разговоры да подальше от нервотрепки… Но – потом, потом, потом! – адреналином бабахает сердце в грудной клетке, и Даниил, едва ли на ходу шлепнув клавишу светильника на кухне, плетется, спотыкаясь в полутьме, по коридору до спальни. Пол скрипит с осторожностью, дверь – немилосердно, на пороге грохается, позвякивая, миска, которую он тоже забыл помыть, но Артемия в такой час и вувузелой не разбудишь, даже если дудеть над самым ухом. Даниил, кряхтя, забирается на край двухместного дивана (обычно Бурах спит на складном, чтобы влезла соседская раскладушка, но такие вот нынче времена, одному королевское ложе, другому – половик на кухне), трясет замотанное в одеяло плечо. Артемий стонет, стенает и разыгрывает греческую трагедию в трех частях. Потом все же разлепляет, перевернувшись на бок, недовольный сонный глаз, косится на соседа, вздыхает укоризненно. – Дань, ну твою коврюжью, – шипит он, пытаясь спрятать голову под одеялом, чтобы не слепил так глаза белый, мучительно яркий свет смартфона. – Терпи две недели, черт лохматый, твоя экстраверсия что, не может потом как-нибудь воскреснуть, я на карантине вообще-то, зайди позже… Уговаривать его слишком лень – да и не поможет, Даниил просто дергает натянутую на голову ткань и тычет экраном почти в лицо так, что Артемию приходится простонать еще раз и, одной ладонью прикрыв глаза от яркого света, другой вцепиться в телефон. Он читает молча, но с каждой строчкой отражение экрана в зрачках становится словно все более квадратным. Пиксельный свет очерчивает каждую неровность щетины, каждую морщину в уголках губ: Артемий, наконец, проматывает до конца короткой заметки-огрызка, роняет безвольно руку с телефоном на диван и, повернув голову, пялится на Даниила растерянным, неверящим взглядом. – Блять, – наконец, выговаривает он, не с первого раза правильно собрав мысли воедино. – Именно, – кивает Даниил и сползает с дивана, путаясь в одеяле и ватных неловких ногах. – Оно самое, Тема. Я звоню Лилич.