Будем жить

О том, что курс антибиотиков не помог, и Симон Каин умер ночью, несколько минут не дотерпев до интубации, они узнают на утренней стоянке. Кругом только желто-бурая, как опрокинутая банка краски, земля, коробка старого советского вокзала, пара ларьков с пыльными стеклами – Артемий, пугая народ нацепленной маской, как настоящий степной добытчик уходит за едой, пока Даниил едва ли не подпрыгивает, пытаясь поймать сеть и открыть новостную вкладку с подробностями. Фото к статье так и не загружаются: ругань Данковского меркнет на фоне перемата железнодорожников, перецепивших, наконец, обшарпанный паровоз вместо тепловоза, голос диспетчера хлюпает в динамиках, предупреждая то ли об отправлении, то ли о конце света сразу, и они запрыгивают в вагон в последний момент, так и не успев позвонить Исидору. Нервный Даниил судорожно оттирает руки и экран смартфона спиртовыми салфетками, зло показывает зубы, когда Артемий напоминает, что это бесполезно, лезет по рюкзакам, шевеля губами и проверяя, точно ли ничего не забыли. На каждого – запасные носки да зубная щетка (и еще рабочий ноут, на котором после перепалки едва ли не отпечаток даниловых зубов остается), все остальное забито масками, ампулами, еще какой-то больничной дрянью, которую накануне притаскивает домой Бурах с невозможно, прям-таки неприлично довольной рожей. – Едем как на войну, – тускло улыбается красный (после душной маски-то) Артемий и снова затыкается от одного взгляда попутчика, молча ломает напополам шоколадную плитку, устало, уже не имея никаких сил злиться, матерится – кокосовая стружка щерится в липкой пластилиновой массе как последнее издевательство. Даниил жует, не чувствуя вкуса. Подложив под голову рюкзак и дважды уронив впопыхах портативную зарядку, пытается утрамбовать в телефонные заметки хаос рваных от бессонницы, неструктурированных мыслей. Из новостных статей ясно только, что ничего городу не ясно, тесты в Столице-то дай бог каждому второму делают, в Горхонске же их и не видали – и вряд ли увидят. Лилич предупреждена. «Будем работать», – вздыхает она в ответ, и Даниилу почти жаль ее осипшего, севшего от усталости голоса, но он все равно продолжает орать в трубку, потому что «будем работать» – это почти то же самое, что «жди подмоги после дождичка в четверг», а в Горхонске отток молодежи и каждый второй житель уже был в возрасте, пока падал расшатанный Союз, а каждый четвертый уже мхом порос от старости. И Горхонску еще повезло – у города есть Бурахи, а у Бурахов есть он, Данковский, которому, в общем-то, абсолютно без разницы, на каком фронте воевать против заразы, лишь бы не сидеть еще хотя бы день в клетке четырех стен без доступа к настоящей работе. …но сколько еще городов, на которые всем будет плевать? Артемий вздыхает – наверное, думает о том же, пока пялится, прижавшись лбом к стеклу, на мельтешение телеграфных рассохшихся столбов и холмистую рябь у горизонта. Сжалившись, Даниил сует ему телефон, запоздало думает, утыкаясь носом в рюкзак, что зря поделился читалкой, если в нее закачаны только справочники по клеточной культивации и Камю, но отобрать не успевает: позорно начинает храпеть в тон колесному перестуку. Поезд прибывает в Горхонск в сумерках. Они сходят на перрон как вестники апокалипсиса в интерпретации: «И взглянул, и вот поезд черен от копоти, и в нем всадник, и маска скрыла его лицо, и вышел он, чтобы победить – или никогда не узнать о проигрыше»… Что-то прогремело прошлой осенью на столичном биеннале, но паренек-проводник из местных – с плоским лицом, широкой улыбкой, мягким взглядом, – конечно же, не слышал про кибербиопанк и мотив предиктора в современном искусстве, протягивает им руку на прощание и обиженно морщит нос, когда Артемий отдергивает бычью свою ладонь, как от чумного. Все ровно наоборот, это они – чумные, но объяснять нет ни времени, ни желания, а потом и повода. Даниил готов, кажется, ко всему – к панике, к принятым мерам, что их еще на вокзале завернут обратно в Столицу, мол, не надо нам этого счастья (и был бы рад, потому что это действенный способ, значит, все в порядке, можно возвращаться на свой диван, к статьям об утопическом бессмертии), но… – Это как? – только глухо сипит, едва прочистив горло, Даниил, когда они, пыхтя, что вьючные мулы, протаскиваются через привокзальную промзону и выходят почти в центр города. На набережной, под леденцово-желтыми, неразгоревшимися еще толком фонарями гуляют парочки влюбленных и несколько мамаш с колясками, у моста сияет иллюминацией алиэкспрэссовских огней мангальная палатка: двое напарников споро ворочают вертела, пока третий по картонным тарелкам сервирует святую троицу из зелени, лука и кетчуповой лужи. – А вот так блин, – разом погрустнев, Артемий принюхивается, сопя под маской, дергает головой перед тем, как отвести взгляд от соблазнительной картины. – Пережарили, сволочи, кто ж столько угля-то валит… Таковы первые слова Бураха-младшего, явившегося незваным, негаданным и нежеланным спасителя. Даниил хочет то ли по шее ему дать, что бесполезно, то ли отбрить сарказмом, что неконструктивно, но сам запоздало чувствует соблазнительный запах мяса, сахарной ваты и речной воды, сплевывает в сердцах – да что б их всех, – и, крепче подтянув лямки рюкзака, сосредоточенно топает вслед за напарником. Злиться хочется на все подряд – на мангальщиков, на Стаматиных, которым не творилось почему-то в Столице, даже на погоду: не могла что ли еще недельку потерпеть перед такой теплынью. Два дня в поезде температура растет как на дрожжах, быстрее даже, чем столичная статистика заболевших, и Даниилу кажется, теплом напитан не только воздух, но даже земля – хоть скидывай кроссовки и шуруй по улицам босиком, он и так уже похож на сумасшедшего, чего стесняться. Редкие встречные прохожие косятся кто с самодовольной усмешкой – трусы, кто с недоумением, один пацан, тесно сжимая родительскую ладонь, запрокидывает голову и восхищенно вздыхает, дергая мать за руку: – Мам, мам, смотри, они как Зимний Солдат и Ронин! – Это просто медицинские маски, солнышко, – отвечает ему женщина, дергает уголком подкрашенных ярко-алым губ, смерив взглядом, хмыкает, ведет плечом в тонком весеннем пальто. – Наверное, дяди чем-то болеют. Пацан все равно восхищается. Артемий смеется под своим забралом – да, дяди болеют, альтруизмом и паникерством на дурные головы, – Даниил дергано хмыкает, соглашаясь. Да уж. Чем они вообще думали… И о чем. Когда Артемий звонит отцу посреди ночи, тот берет трубку с первого же гудка: не спал. Успокаивает их, что все под контролем, единственный серьезный случай за десять-то дней, лучше бы так беспокоились за свои столичные дела – не вирус, так трудоголизм обоих доканает. На памяти Даниила Артемий впервые прерывает отца на середине фразы. – Модернизацию-то вам провели? Сколько аппаратов ИВЛ? – Да один фурычит, – смеется натужно, не зная, что звонок стоит на громкой связи, Исидор. – Нам зачем, до райцентра всего пара часов, так, баловство одно… Сейчас Артемий тоже на ходу пытается дозвониться до отца, пока Даниил – три палки из пяти, живем, – грузит новостную ленту, чертыхается: оператор голосом соловья просит потерпеть и подождать, пока абонент окажется в зоне действия сети. Для рыбалки не время, по городу связь хорошо ловит, заснул старик над отчетами, что ли? Исидоровский дом смотрит на улицу черными провалами окон, только над крыльцом горит тусклая лампочка. Даже в коридоре пахнет чабрецом и душицей, Артемий скребет макушку – куда батька-то подеваться в такое время мог, – швыряет рюкзак в прихожей и, прямо в кроссовках обойдя безмолвный дом, возвращается, хмурится неласково: наверное, в больнице. В больнице так в больнице, почему бы не заглянуть, тут и идти-то два квартала из десяти или двенадцати возможных: Горхонск на картах даже как город не обозначают, так, пэгэтэ или что-то вроде того. Если бы не старая, еще из девятнадцатого века застройка купеческими добротными домами да пара церквушек, приписанных третьим с конца пунктом в списке культурного наследия, город давно бы вымер – да вот живет, дышит, расцветает по весне фестивалями. Артемий, когда речь заходит про краеведение, всегда улыбается, скребет щетину и обещает, что Горхонск еще повоюет. Немного грустнеет при этом взглядом, и Даниил стискивает зубы, сдерживая ответную колкость – что ж ты при такой любви в Столице ошиваешься, – знает, что это отцовский почти наказ. Мол, какая тут практика в городишке, два аппендицита в год, а как что сложнее – всех в райцентр, никакой науки молодым… Ну вот будет им теперь обоим наука: и социология, и география, и эпидемиология, тысяча и одна деталь в одном флаконе. Во дворе больницы трется о гнутые ножки лавки рыжая кошка, пугается незнакомцев, шустро ныряя под блестящее свежим лаком крыльцо, повеселевший Артемий – шаг пружинит, голова гордо вздернута, – распахивает дверь, возвещая о своем явлении. Их встречает два перекрестных взгляда: медсестры, которую Даниил не знает, и Рубина. И у обоих такой ужас в глазах, что сцена молчания длится и длится. – Темка… – выдыхает наконец сраженный навылет Рубин и роняет в кружку чайный пакетик вместе и с веревочкой, и с аляповатой этикеткой. – Темка, ты ж… Я ж даже написать тебе не успел… О черт. Медсестра шугано вжимает за прозрачной стенкой голову в плечи и, слушаясь жеста, отступает вглубь своей комнатушки, теряется меж стеллажей – такая крохотная на фоне огромных полупустых (сколько там пациентов в Горхонске!) полок. – О чем написать, – тихо, уже чувствуя в запахе дезинфекции и чайной отдушки беду, спрашивает Артемий. Коридорный желтый цвет бросает на его лицо нездоровые серые тени, такие же – только глубже, – лежат под глазами Рубина. – Исидор, – хрипит он. – Двухсторонняя пневмония. Токсический шок. Не откачали. Даниил понимает, почему у Рубина так дрожат пальцы – в кружке коньяка больше, чем заварки, а может даже не коньяка, а местного какого-то степнячного пойла… Цифры, вероятности, заметки в телефоне, расчетные модели – все летит к чертям. Быть того не может – Даниил уверен твердо. В Столице до сих пор едва ли три десятка смертельных случаев, которые буквально наскребают по всем районам, и это – на третью неделю, а тут всего десять… ладно, тринадцать вместе с поездом дней, и это как-то совершенно… Старый их профессор очень любил шутку про то, что статистика – лишь еще один способ солгать. Когда выборка нерепрезентативная, а схваченная как бог на душу положит, ждать можно чего угодно. Даниил ждет, застыв, как пойманный в ловушку местного сквозняка, дующего из щелей отштукатуренных стен. Артемий мягко покачивается, хватается за подбородок – сорвать маску, вздохнуть глубже, – дергается, с плеча сбрасывая касание напарника, но все-таки не успевает натворить дел. Даниил пробует еще раз, сжимает плечо почти нежно – мол, ты как вообще, слов нет, но вдруг? – и слов действительно нет у всех троих, молча переглядывающихся в коридоре как на ринге: понять бы, кто судья. Потом Артемий все же делает осторожный вдох, сипит, взглядом уткнувшись в пол. – Сколько сейчас? – Двое по палатам, один в тяжелом, – почти рапортует Рубин и спохватывается. – Темка, не надо. Ты ничего не… – Я очень даже да, – говорит Артемий и уверенно шагает вперед, своей тенью распугивая другие, несмело жмущиеся к стульям в приемном покое и к горшкам с пыльным молочаем в углу. – Покажи тяжелого. Дань, ты… – Звоню Лилич, да, – вздыхает тот, на ходу прижимает к плечу трубку, словно не замечая, как на него косятся – мол не пойти бы тебе, Данковский, лесом или хотя бы на улицу подышать, – и, переводит на Рубина прищуренный тусклый взгляд. – Прямо сейчас я буду шантажировать хорошего человека правдами и неправдами добыть вам все, что необходимо. Лучше бы мне не узнать, что вы не сделали ни черта за эти дни.