Будем жить

Ольгимский пристально смотрит из-под насупленных век: Даниилу тяжело не смеяться и не думать, что надо всем, кто считал его неудобным в общении человеком, подсунуть заместо себя Ольгимского. Потом представляет, как эти двое на пару с Тельманом, развалившись вальяжно в креслах и потягивая мадеру (никто в Столице в здравом уме не пьет мадеру, но она так подходит им – сладкая, липкая, смолистыми каплями падающая в желудок), обсуждают, каким никчемным стал нынче мир – ни тебе ни понимания, ни уважения, – и затыкает воображение. Не до смеха как-то. – Так что вот, как видите… Все доводы свои я вам изложил, мда… – разводит руками Ольгимский, на пухлых пальцах блестят массивные вычурные кольца. – Не имею, так сказать, никаких оснований исполнить вашу просьбу, господин Данковский… – Это не просьба, – отбривает Даниил. Манеры Тяжелого Влада, его речь, сложенные на животе крепкие, но оплывшие, будто чуть оплавленный воск, руки вызывают в нем отвращение. Раз уж Ольгимскому так по нраву представлять себя доморощенным барином, он должен знать кое-что не только о привычке кликать каждого встречного «господином», но и о том, что в прежние времена у аристократии принято было стреляться. Именно этого – взвести курок и найти прицел, – Даниилу хочется больше всего… хотя нет, больше всего ему хочется оказаться вызванной стороной, чтобы выбрать в качестве оружия логику и поразить Ольгимского ее холодно-стальными, как острие шпаги, выпадами. Даниил думает. Просчитывает, ворожа над кашей своих мыслей, шаги. Утром он идет к Сабурову, подхватившему бразды городского управления после Симона; тот, едва увидев острые пики графиков, тут же сдается с потрохами, обещает чуть ли не военное положение, полевые кухни и второе пришествие заодно, и у Даниила возникает нехорошая мысль – а уж не состоит и.о. мэра в какой-нибудь секте сталкеров, которые так любят шариться по кустам, изображая зомби-апокалипсис, и портить людям выходные. Но главного – обещания раструбить на весь город о своих выводах, – Даниил добивается. По наводке Сабурова остается Ольгимский, потому что тот, конечно, обязан подчиниться местным властям, но – тут Сабуров как-то неловко тупит взгляд и тоже складывает руки на животе, как понимает позже Даниил, копируя манеры бизнесмена, – но сами понимаете, частные дела, градообразующее предприятие, раздел ответственности, региональные дотации… Ни черта лысого Даниил не понимает: местечковая политика оказывается еще более зубодробительной, чем общемировая. Но то, что мясокомбинат должен быть закрыт, знает очень даже хорошо, поэтому меняет пропитанное речной влагой масочное забрало, берет на копье бюрократии Ольгимского и тащится к нему в приемную, своим видом распугав остальных просителей. – Сколько вам лет? – спрашивает Даниил, пошуршав вдоволь мозговыми извилинами и сквозь зубной скрип выдержав владову сальную не ухмылку даже – гримасу, которую, если поставить правильное освещение, легко будет превратить в рожу какого-нибудь перекореженного носферату времен зарождения кинематографа. Этот раунд остается за ним: глаза Ольгимского торопливо обшаривают кабинет, сам он вздыхает, колыхаясь всем телом, низко склоняет лысую, блестящую – к сожалению, не проблесками интеллекта, – голову. – А вы с какой целью, собственно, интересуетесь, м? – шевелит губами словно бы отдельно от издаваемых ими звуков Ольгимский, давит из себя ухмылочку. – Я, конечно, не дама, но вопросы столь личного характера… – Вопрос личного характера у меня другой: разрешите воспользоваться? – Даниил тянет руки к клавиатуре компьютера, установленного на рабочий стол скорее как еще один монумент значимости владельца, чем как рабочая машина. Ольгимский то ли ошарашен, то ли заинтересован, на автомате вбивает пароль – а дальше Даниил выстукивает клавишами звонкое стаккато собственного раздражения, в котором слышны отчетливые набатные – с аллюзией на Рахманинова, видать, – нотки. Железо-то хорошее, а программное обеспечение – хлам, Даниил чуть ли не слезу умиления из себя выжимает, углядев значок год как не поддерживаемой операционки, но возрождает из небытия одну вкладку браузера за другой. – Да с такой целью, господин Ольгимский, – говорит он совершенно серьезно, щуря взгляд из-под встрепанной челки, – что хотел показать вам любопытную статистику летальности по возрастным группам. Тут вы правы, если на заводе молодежь пашет, особого риска нет, но что вы скажете… Он не договаривает – просто увеличивает нужную череду графиков так, что даже с другого конца кабинета можно прочитать подписи. Ольгимский говорит: рабочий процесс нельзя останавливать, рефрижераторы все равно придется обслуживать, они, в конце концов, всю область кормят! Даниил согласен в общем, не согласен в частности – все заводское управление можно отпустить работать по домам, смены сократить, людям выдать спец.средства защиты, и вот на последнем пункте, представив, во что обойдется грузовик с антисептиком, Ольгимский кривится так страшно, будто сожрал лимон. Он и сейчас кривится, уже не таким острым, разом потускневшим будто взглядом изучая статистику. Даниилу ни разу не стыдно, что он нарочно выбрал не самую достоверную статью с завышенным риском, давить – так с песней и фанфарами, тем более все равно работает не так эффектно, как он ожидал… но работает. – Страсти-то какие, – протяжно гундит Ольгимский, шумно откидывается в кресле, пыхтит, недовольно меряя взглядом то Даниила, то экран монитора, говорит укоризненно. – Все мы, господин Данковский, под Богом ходим, что мне ваша зараза эта… – Ну тогда я так и передам Рубину и Бураху, что вы под Богом ходите и в человеческой помощи не нуждаетесь, – чеканит Даниил и поднимается, чудом не опрокидывая с края рабочего стола пластиковый кактус, такой же оплывший, как его хозяин. Прощаются они холодно, ни капли не довольные друг другом, но Даниил знает точно: раунд за ним, и прикрывает дверь нарочно медленно, как приличный столичный обыватель, без этих показушных драм с хлопаньем створками так, что дом шатался бы. В сужающуюся щель он видит, как Ольгимский, взглядом все еще кося в экран, торопливо отодвигает ящик стола, вытаскивает дозатор санитайзера и щедро выдавливает гель на руки, а потом – воровато оглядевшись, – и на клавиатуру, которую старательно облапал Даниил. Тот неслышно смеется краем рта: знал бы, что это сработает, еще с порога начихал бы на Ольгимского в прямом смысле. Жаль, и в переносном бы не получилось – слишком важен для города. Уже на улочках капает на почту сухое, как и сам Сабуров, письмо: эти двое договорились о начальных мерах. Даниил смахивает окно переписки в сторону, смотрит на часы – едва за полдень, – на весеннее палящее солнце, на беспечных людей на улице, и мгновенная радость успеха сменяется мрачной задумчивостью. Что ж, с Ольгимским прокатило. Осталось повторить фокус всего лишь с еще почти десятью тысячами жителей. «Да как плюнуть!» – дергано ухмыляется он под своим забралом, и старается даже не думать, сколько этой негласной войне – меж ним и городом, который привык жить своей мерной жизнью без вмешательства всяких данковских, – длиться. …эта война настолько негласная, что объявляет ее Даниил в одностороннем порядке, пока Горхонск внимания не обращает на столичного гостя. Он меряет кварталы злыми уверенными шагами, задумчиво ссутулившись, пока безмятежное весеннее солнце жарко палит в спину, блестит в стремительно усыхающих – не больше звонкого пятачка, – лужах на стыке плит старой, едва ли не дореволюционной набережной. Ветерок, ласкающий водную гладь, пахнет тополиной липкой смолой, ошалевшие птицы, начав галдеж спозаранку – еще рассвета даже не было, как их щебет разбудил Даниила в первый раз, – все не могут угомониться, низко летая над водой и мусорными баками. Красиво – Даниил тянется к маске и тут же отдергивает руку, – и совершенно при этом не до красоты. Сделает Ольгимский, как ему сказали, или придется и завтра брать его приемную штурмом, и послезавтра? Закроют ли школу сегодня же или дотянут до официальных каникул еще недельку? Что, черт возьми, делать-то – то есть, Даниил прекрасно понимает, что, но лавина заметок в приложении календаря несется на него со скоростью штормового предупреждения, и вопрос стоит ставить иначе: что делать в первую очередь?.. Навстречу идут люди. Рассасываются, исчезая в подворотнях, дети, радостно размахивают ранцами – весна, тепло, долой шапки! – катят коляски усталые матери, шаркает бахилами по пути в продуктовый бабуля-одуванчик, прямо посреди дороги, не боясь ни машин, ни недовольных соседей, валяется чумазая дворняга, виляет бубликом хвоста в ожидании того добряка, что кинет ей подачку. Люди, люди, люди. Слишком много людей на вкус Даниила, слишком много лиц, взглядов и улыбок: ему легче, когда толпа низведена, упрощена и высчитана по законам статистики, когда он оперирует общей идеей, а не низменными частностями, но Горхонск – городок крохотный, доброжелательный, гостеприимный, – как назло сталкивает его со всеми подряд, словно тыкает Данковского мордой во все безобразие, что он собирается тут учинить. «А вот и учиню», – скрипит, опять сбившись с расчетов в голове, Даниил, отпинывает с пути комканную бумажку от эскимо и, расправив плечи, сворачивает к больничному крыльцу. Днем приемный коридор смотрится совсем по-другому. Даниил боится – и еще больше боится признаться себе, что воображение в его мозгу еще не атрофировалось, как никчемный придаток, – увидеть толпы народа, прибежавшего за долгожданным спасением, но на лавочке сидит только дедок, с беззубой улыбкой поддевающий краснеющую медсестру: не от внимания, от попыток достать карточку с верхней полки. Когда она все-таки подцепляет ногтем опухшую от выписок тетрадь и тянет на себя, то опускается с цыпочек неловко и громко, впечатав каблуки в кафель, дедок беззубо цыкает – почти шлепает губами, – и Даниил, с порога оглядев идилличную картинку, рвано дергает головой, проходит приемный покой насквозь и толкает дверь «посторонним В.» Короткий коридор, заваленный ведрами, швабрами и перекрытый наполовину списанным, но все еще годным, чтобы хранить коробки с оборудованием, шкаф – и снова весна, снова пахнет мокрой землей и нагретым лаком, а не дезинфекцией. Снова слепит глаза расплавленное солнце. Задний крохотный дворик, большую часть которого занимает мусорный бак, завал проржавевших кроватных остовов да пара клумб с уродливыми лебедями из шин, залит раскаленным светом, и единственный пятачок тени стелется там, где роняет на землю проекцию своих дум Артемий. Сидит он на ненадежной хлипкой лавочке, сколоченной во времена, должно быть, столь давние, что и Исидор бы не вспомнил. Даниил садится рядом, откинув полу плаща, чтобы не порвать о ржавый торчащий гвоздь, выпрямляет со стоном наслаждения ноги, стягивает одним движением – как всю жизнь тренировался, – маску, оставляет белой тряпкой болтаться на груди. Молча Артемий предлагает термос. Кофе едва теплый, крепкий до неприличия и без сливок, но Даниил, когда надо, может его с ложки жрать и кипятком запивать – веселые студенческие годы, что поделаешь, – так что прихлебывает жижу также молча, краем мысли успевая даже подумать, что жизнь очень даже удалась. Приступ оптимизма смывается следующим горьким глотком. – Новые есть? – спрашивает о самом тревожном Даниил, косится не на Артемия целиком даже – на его руки. Обычно спокойные, привычные любой домашней работе, сейчас они похожи на руки какого-то двинутого невротика: проступают от напряжения белесые жилы, а в пальцах крутится, как серебристая рыбка на крючке – тревожно и быстро, рассыпая вокруг блики, – зажигалка. Вскрытая, но нетронутая пачка сигарет – фильтры торчат как карандаши в детском пенале, один к одному, – лежит рядом, и перед тем как ответить, Артемий смотрит именно на нее. – Пятеро пришли с симптомами. Тестов нет, так кто бы знал, – он дергает уголком рта, скребет с жутким шелестом еще столичную, ни разу с отъезда нетронутую щетину. – Троих по домам на карантин отправили, одна бабка отказалась госпитализироваться, кот у нее некормленый… Тьфу. Артемий сплевывает под ноги, хватается за пачку и вытряхивает на ладонь сигарету, как патрон – долго разглядывает ее и серебристое, из фольги, нутро коробка, снова кривится и, зажав фильтр в зубах, снимает колпачок зажигалки. – Когда же я… Черт, с колледжа, кажется, не курил, – жалуется он рассеянно, прокручивая тугое колесо; наконец, огонек вспыхивает, лижет конец сигареты, струйка дыма тонкая, как их уверенность в завтрашнем дне, взвивается в воздух. – Та женщина, что в тяжелом, кстати – переводчица, отработала половину делегаций, как бы не она эр-нулевым была. Нам же даже не надо ее на ноги ставить, только бы с ИВЛ снять как можно быстрее. Стах еще… На миг Даниил хмурится, потом, вспомнив – да, так называл всегда Рубина Исидор, – кивает, продолжает хлебать горечь вместе с вопросами, на которые все равно ответа нет. Так толку портить воздух? Лучше уж дымом, чем словами. – Дай я тоже что ли, – тянется Даниил к пачке, вытряхивает сигарету, возится много дольше, но все-таки делает первую затяжку под внимательным взглядом напарника. – Ты ж не куришь… – По разным оценкам, до двадцати пяти процентов курильщиков главной причиной курения называют облегчение социальных контактов и подражание поведению, принятому в их группе общения… – Даниил смеется одними глазами, защелкивает зажигалку, приподнимает бровь. – Проще говоря, «все начали и я начал», так что не подавай на будущее пример. Что там Стах? Мрачный, весь какой-то помятый, посеревший Артемий молча забирает зажигалку и опирается локтями о колени, затягивается – не жадно, как стоило бы ожидать после долгой паузы, и не вдумчиво-трепетно, а так, будто и не расставался с сигаретой: просто делает вдох, думает, катая на языке дымный привкус, и сплевывает остатки гари с языка. – Да не Стах даже, он так, поддакивает. Дед этот, который с позавчера лежит… Бает, шабнак-адыр за свое взялась. Не нравится мне это, – он замечает, как меняется в полутонах молчание Даниила, хмыкает, поправляется. – Степняцкая легенда, людоедка, которая бродит по домам и сеет заразу. То ли быка надо в жертву принести, то ли девку, чтобы успокоилась – не помню уже. – Сказка и сказка, – бурчит в ответ Даниил. – Лучше, чем жидомассоны, рептилоиды и Америка. Пусть бает, сейчас вообще не это волновать должно… – Эх, Данька, – вздыхает, с кончика стряхивая пепел прямо на землю, Артемий, пятерней проходится по вихрам, в которых золото солнца играет, как в пшеничных зарослях, – ни черта ты про степняков не знаешь. В людоедку не поверят, конечно, но… Блин, как же тебе объяснить-то без сказок… Ты мне эту книжку в поезде подсунул, про чуму которая. Там же не про болезнь главное, а про людей, и у нас тут так же – на людей смотреть будут, не на статистику, вот что меня волнует. Думать станут, за что напасть такая, чем умилостивить ее, во что верить: за грехи пришла ли, во испытание. – Ага, во испытание нервов вирусологов. Им еще с вакциной возиться, – ломко улыбается Даниил, мысленно обещая себе знатную оплеуху. Нашел чем человека накануне пандемии кормить, господи, ну и дурак же он был, сунул бы ему вместо читалки игрушку какую – да и Артемий хорош, выбрал же, блин, «Чуму»… – Что вообще за манера человечью маску на каждое землетрясение и на каждую болячку вешать… Вздыхает Артемий тяжело, проходится по уже приглаженным вихрам ладонью, жмет неловко плечами, на излет отведя сигарету. – «Следы сверхъестественных сил обнаруживают себя чаще, чем хотелось бы людям разумным и просвещенным», – нахмурившись в попытке припомнить точно, говорит он с зыбкой, ненастоящей какой-то насмешкой, и роняет вниз летучий пепел. – «Из доисторических времен выползают химеры, которым поклонялись наши предки много столетий назад…» Что лупишься, Данковский? – Не знал, что ты философствованием увлекаешься. – А я не знал, что ты куришь «Приму» и не морщишься при этом, – хмыкает – мол, баш на баш, – Артемий, и еще более недоуменно вытягивает лицо, когда Даниил на это только невесомо приподнимает кончики губ. – Да так, – отмахивается он ладонью с сигаретой, шипит, тут же потянувшись стряхнуть с колен горячий пепел, – в студенческие годы и не с таким экспериментировал. Цитата-то откуда? Артемий подбирает челюсть и снова упирается локтем о колено, долго думает, едва заметно покачивая головой – то ли напевает в мыслях, то ли ведет жаркую дискуссию, – и вдруг, разочарованно выдохнув в зубы, хлопает себя ладонью по бедру. – Черт, и забыл. Книжку помню, зеленая такая, с выдранным оглавлением, у отца на полке между Аристотелем и «Атласом глазных заболеваний» стоит… стояла… – он говорит – и никнет с каждым словом, гнется все ближе к земле, в конце подставляя солнцу лишь затылок, на котором покоится тяжелая, в мозолях и серых крупинках пепла ладонь, вздыхает, заканчивает глухо. – Я сегодня в больнице переночую, надо приглядеть, вдруг кому тяжелее станет. Не могу домой… не могу. Даниил докуривает сигарету короткой рваной затяжкой, стряхивает пепел, выбрасывает фильтр в ведро, заменяющее урну, полощет рот остатками кофе – нет, дрянь все-таки никотин, хотя мозги прочищает хорошо, – и, выхлебав что было до половины ровно, протягивает термос Артемию. – Тогда я тоже на подхвате останусь, раз днем другим занят и помочь не могу. – Дань… – устало, привычно, как через нытье в чувствительном зубе, вздыхает Артемий, и Даниил – черный, прямой и перегретый на солнце, почти пьяный тем, как колет необходимость помочь, а слов подходящих (в его-то, забитой всегда одними лишь графиками голове!) и нет, – хлопает его по плечу. – Я сюда не исидоровские книжные развалы шерстить приехал, уж прости, – он хмыкает, встает на ноги, роняя последние крупинки пепла, нависает сверху своей черной беспокойной тенью. – Так что подумай, чем я могу быть вам полезен, и не кури больше эту дрянь, надо будет – звякни, я куплю по пути. Пора к Каиным, но про химер этих твоих я подумаю… Артемий стонет – когда Данковский думает, головная боль почему-то достается ему, Бураху, – хлебает шумно кофе, уронив прямо в термос зашипевший фильтр сигареты, но шевелится как-то шустрее: наверное, мечтает уже избавиться от назойливой компании. Даниил смотрит на крепкую хватку пальцев, на выверенные жесты того, кто, допив кофе, сбросит куртку, натянет маску и вернется дальше, на свое поле боя, устланное белыми простынями, и внутренне вздыхает облегченно – можно оставить этот фланг прикрытым и уйти своим путем наступления. Надо, чтобы школу закрыли сегодня же, как и театр. И еще – чтобы вместе с Симоном похоронили Бураха, потому что Артемию сейчас точно не до похоронных дел, а для Даниила это, кажется, единственная помощь, которую он может со своей стороны предложить. И подставить плечо, конечно же. Куда же без этого.