Будем жить

На белой тряпице красная крохотная капля смотрится совершенно неуместно. Сказать точнее, Даниила она бесит, как бесит, впрочем, слишком скользкая игла, слишком толстый слой марли, слишком резкое больничное освещение, от которого слезятся глаза, слишком затекшая спина. То, что он при этом не может выругаться от души – во рту держит палец, зализывая глубокий болезненный укол, – бесит неимоверно. А ведь это всего одна ночь на неудобном диване в ординаторской, всего одно незапланированное пробуждение – ничего серьезного, давление скакнуло у деда: вкололи адреноблокатор и дальше спать свалились, – так что стоило бы поберечь нервы… Дальше будет хуже. Это не пессимизм, это объективная реальность. И в этой реальности Даниил не сомневается ни капли: так уж вышло, что они в крохотном городишке, где не поприветствовать соседа крепкими объятьями значит нанести ему смертельное оскорбление, что время как раз подбирается к концу инкубационного периода, что пик вскоре наступит, что натащенных из Столицы масок не хватит, что ему надо сшить сегодня еще хотя бы десяток… Даниил берется за иглу с ненавистью, с какой встречает любой обделенный интеллектуальной составляющей труд, подгребает к себе ворох марлевых полос, которые в теории, если совместить их краями к краям, превратятся в заветный аксессуар – мода от кутюр в этом сезоне, спешите, блин, видеть, – и вздрагивает, воткнув иглу не только в слой ваты, но и снова в палец. Потому что работать спокойно в таких условиях – когда постоянно что-то падает, хлопает или стучит шагами, которые заглушают иерихонскую трубу в глотке, не просто трудно: не-воз-мож-но. Точка. – Данька, черт лохматый! – орет Стаматин который Андрей и вваливается на порог ординаторской. Удивительно, что за ним не волочится, вцепившись в край плаща, медсестра из регистратуры… Хотя, думает Даниил, с ее стороны это было бы не проявление церберской сущности охранительницы больничного покоя, а типично женская реакция на, собственно, Андрея, перед которым красавицы всех мастей складируются штабелями, и решает, что даже к лучшему, что этого добродушного медведя, уже распахнувшего руки для объятий, никто не остановил. – Данька, совсем совесть потерял! Приехал три дня как и ни гу-гу? Ни в гости, ни звонка – я для кого, спрашивается, лучшие бутылки откладываю? – Во-первых, двое суток ровно, – педантично поправляет Даниил, вскакивая с табурета, но вместо шага навстречу отступает на два назад, спиной к стене (как на расстрел) и смотрит хмуро из-под насупленных бровей. За Андреем, конечно, его свита: Петр при полном параде – восхитительная патлатость, рубашка в благородных винных пятнах, дизайнерски припорошенные пылью кеды, красный сигнальный нос, – и Ева. Даниил даже не сразу вспоминает имя, но потом на губах ее расцветает робкая улыбка – здравствуйте, Даниил, а мы вам так рады, шепчет она скорее взглядом, ласковым, как майский цвет, – и не узнать становится невозможно: Ева Ян собственной персоной. Итого, два главных виновника этого безобразия и жертва их всепоражающего обаяния, ну просто – фыркает в мыслях Данковский, – библейская картинка. – Во-вторых, руки, – цедит он все тем же тоном недовольного директора, смерив взглядом Андрея. Должно быть, какие-то рефлексы остаются с детских времен даже у таких безнадежно повзрослевших охламонов – тот замирает, растопыривает пальцы, рассеянно разглядывает ладони и поднимает ответный взгляд, наивный и кристально-ясный: как раз с таким ребятня напропалую врет матерям, что не только руки чистые, но и за ушами вымыто. – Чистые, – кивает Андрей и протягивает с насмешкой ладони, мол, смотри, аж блестят. Улыбка тоже блестит – натянутая, оскорбленная, и Даниил вздыхает, потирая пальцами переносицу и оставляя на ней розоватый кровянистый след: не это совсем он имел ввиду, но да поздно уж. Вздыхает еще раз, сбрасывая напряжение, начинает – как с чистого лица, даже вымученно лыбится в ответ, зная, что глазам его верят все-таки больше, чем кривой гримасе на лице: – Рад вас видеть, правда. А теперь, – он знает, что его пообещают убить за такое, но все-таки скрещивает уверенно руки на груди, до последнего собираясь стоять на своем, – а теперь, дорогие гости, пожалуйста, выметайтесь отсюда степному черту на рога. Я даже не спрашиваю, какие опилки у вас вместо серого вещества, если вы приперлись в больницу в разгар мировой, мать ее, пандемии. Не угадывает – эти трое только переглядываются и прыскают смешками, Андрей – заливистым, Ева – робким, будто заранее знали. – Вот все ты, Данька, можешь испортить, – сетует, веселясь, Андрей, по-хозяйски оглядывается и выбирает правую сторону дивана, приглашающим жестом машет Еве на левую. – Даже такой порыв проявления дружеских чувств! Мы тут, значит, с ума сходим, как тут наш Даня свет его Данковский, жив ли еще, не тронулся ли рассудком, а ты… да тьфу на тебя! – И потом, – голосом тихим и мягким, как его улыбка, говорит Петр, – почему ж сразу опилки. Ты, Даниил, опять не понял. Это брошенный вызов, манифестация – и попросту акт отчаяния, смотри, как нравится… Петр благороднее брата: косится на табурет и оставляет его собеседнику, собой предпочтя подпереть стену. Правильное решение, должен же хотя бы один обалдуй заниматься делом – понятно, что разговор затянется надолго и будет, как обычно, приятным, возвышенным и абсолютно бесполезным для практической стороны дела, а так хотя бы в стене можно быть уверенным. Немо Даниил изгибает бровь – как может совпасть отчаяние с манифестацией, – и Петр качает головой. Был бы он в белую масть – походил бы на поникший под дождем одуванчик, тоже кажется, что голова легковесная, а стебель на деле крепкий, – но да опустить все это, действительно… – Чего приперлись-то, черти? – плюет в сердцах Даниил и, подтащив табурет ближе, усаживается, безукоризненно верно соблюдя два полагающихся метра дистанции, хоть для этого и приходится тоже подпирать стену. Ева отводит взгляд: то ли смущается, то ли интересуется ворохом марли на столе. Вот вроде все на лице написано, а на деле – как Мона Лиза, кто ее разберет. Даниил, по крайней мере, не может от слова совсем, зато Андрей косится весело, подпихивая локтем в бок – очень нежно, впрочем, так, что хрупкая Ева даже не морщится, – и серьезнеет на глазах. – Данька, – говорит он, потирая неловко затылок, и пауза после имени звучит почти как выстрел: убивает все лишние вопросы наповал. Андрей еще пытается сказать как-нибудь красиво, закрутить фразочку покруче, и судя по тому, как дергается краешек рта, понятно становится – еще и шутку пробует сообразить на ходу, чтобы прозвучало не так обреченно, – но его локтя касается осторожно Ева и открывает, наконец рот. Странно. Даниилу кажется, она взглядом все уже сказала, а сейчас только озвучивает – для кого-то, кто не в комнате, для непонятливых, которые никогда не знали, как умеет она успокаивать одним лишь тихим: «Прошу, не ссорьтесь». Только сейчас она просит о другом. – Пожалуйста, объясни нам, что происходит. Сабуров только требует, чтобы делали, как он скажет, но ничего не поясняет. Мы не знаем, кого еще спросить, – и смотрит она робко, и руки держит в замке на коленях, а взгляд – как свет огромного маяка, непоколебимый, любая тьма, любая душная муть ординаторской расходится по сторонам. Даниил смотрит. Даниил начинает объяснять. На этот раз он не тыкает в экран ноутбука, развернув аховой сложности математическую модель или многослойные, свитые из десятков вероятностей графики, не требует у браузера срочно перевести страницу статьи с китайского, не бросается путанными терминами. Не запугивает, не требует, не злится, когда его переспрашивают: берет со стола блокнот, выдирает двойной листок, выдергивает из кармана карандаш и спокойно рисует гладкие, даже какие-то нежные линии, только спотыкается грифелем по клетчатому минному полю, когда вдруг ведет вверх пик вспышки. Он рассказывает про Сент-Луис и испанку. Про этапы приготовления вакцины. Про то, что статистика безошибочна только когда говорит о сферических конях в вакууме, а иначе лучшее, что они могут – знать, где именно зарыта ошибка. Говорит вроде бы недолго, но в конце листок оказывается исчеркан с двух сторон, Ева смотрит, не мигая, и мнет в пальцах ткань платья на колене, Петр сползает по стене – теперь она подпирает его, пока он сидит, запрокинув голову и разглядывая сколотую штукатурку на потолке, – а Андрей мечется взглядом по листку, хрустя при этом пальцами так, будто ему хочется выбить всю дурь. Знать бы еще, из кого. – Так рванет пик или нет? – спрашивает он, дернув уголком рта. Даниилу хочется сбегать в исидоровский дом за справочником по эпидемиологии и жахнуть им Андрея по голове – может, более привычный контактный способ передачи знаний сработает с ним лучше, – но лишь вздыхает, маниакально правильно, уголок к уголку, складывает листок пополам и жмет плечами. – Не знаю. Но знаю, что если рванет… – Даниил неопределенно ведет ладонью в воздухе, не подобрав слово. В воцарившемся молчании трогает бритвенно-острый край листка и складывает его в четыре, в восемь раз, пока толстый слой не оказывается совсем несгибаемым, пока тишина не свербит в ушах, и тогда только хмыкает устало. – Одного не пойму. Вы мастера такого уровня, за вашими проектами половина арт-галерей гоняется, униженно выспрашивая разрешения выставить хотя бы фотоотчет. И строите этот ваш Многогранник в такой глуши… Петр давится смешком. Даниил улыбается еще кривее – наверняка тот опять скажет, что ничего-то Данковский не понял, – но на этот раз Петр почему то снисходит объяснить. – Так в этом и суть. Граница степи, Даниил. Граница изведанного, граница, где человек способен еще осознавать свое лицо, лица уже не видя. Или наоборот, уже видя, но еще не осознавая… Стены выкрашены блевотно-зеленой, еще с советских времен доставшейся малярам в наследие краской. Благородный горбоносый профиль на ее фоне кажется то ли еще одной манифестацией, то ли последствием делирия, а может – это же Петр Стаматин, какие сомнения, – не стоит разделять эти понятия, и пока Даниил думает, как трактовать все это, Петр часто моргает покрасневшими глазами, разглядывая плакат «Как правильно подготовиться к грудному вскармливанию» на шкафу. Его сняли, чтобы повесить другой, спешно намалеванный: «Мойте руки. Соблюдайте дистанцию. Берегите близких». Вот и все, что они могут сказать людям. А Петр – Петр вздыхает и говорит дальше, журчит, не отвлекаясь от брожения своих глубинных мыслей, скользит в их потоке, вряд ли даже осознавая, как занозист и скрипуч пол, на котором примощен его мосластый зад. – Мы заложили первый камень. Хотя… – он хмыкает невесело, опускает взгляд, прижимается подбородком к подтянутому колену. – Хотя, кто знает, камню или человеку проще избавиться от земного бремени. То, что Петр Стаматин – гений, знает в Горхонске каждый. Знает и крутит обычно пальцем у виска, пока Даниил не может – хоть ты тресни, и что за напасть, психосоматическое, что ли, – подобрать слов. – Надеюсь только, – также невесело шутит он, – из моих объяснений вы поняли больше, чем я сообразил сейчас. Ну так что, еще вопросы? Или я могу браться за метлу и выметать вас к чертям? Петра, наверное, можно прямо за шкирку выносить – если и сообразит, сопротивляться не будет, что ему, он поймал мысль, ушел в себя, скользит теперь в недрах своего гения, верча так и эдак новую задумку, – Ева разве что робко ойкнет. А вот Андрей фыркает, растирая шею, все также хрустит – и как еще он может извлекать их них звуки? – костяшками пальцев. Поднимает взгляд – и пусть он тяжелый, Даниил не может не радоваться: все-таки поняли. – Данька, а если, положим, уехать из города? – Андрей говорит почти насмешливо, а вот смотрит с надеждой, как заискивает. – Тут поселок дачный недалеко, народу сейчас из райцентра совсем нет. Отвезу девчонок, мы там вместе переждем, а? То есть, мы-то с Петькой или уже на ногах перенесли и не заметили, или все-таки не заразились, а девчонки – они ж шебутные, по домам сидеть не будут, если не занять их. Идея хорошая. Если в пару заездов на машине, а не на междугородней пойманной маршрутке, то даже замечательная, только… Даниил комкает бумажку в руках, промахивается мимо урны, даже не шипит с досады и уже не думает. Зачем думать, если он знает наверняка, что уже завтра из города будет не выбраться, потому что Сабуров все-таки исполнит обещанное. Хорошо бы уже сегодня, но Сабуров любит все с помпой обставлять. Чтобы появились на дорогах бравые дружинники с красными пионерскими повязками, чтобы весь город за ночь оклеили расписными под пасхальное яичко объявлениями, чтобы все было четко, как по часам, слажено, под его, Сабурова, дирижирование… – Отчего же нет, – тянет гласные Даниил и все-таки решается, наваливается локтями на колени, подаваясь вперед, разве что в пошлый шепот заговорщика не скатывается. – Только у вас есть лишь сегодня. Завтра с утра уже не выпустят из города, и еще… Еву прихватите? Некрасиво вот так в третьем лице, но Даниил не из тех, кто делает красиво – если дело не касается научных концепций. Ева, кстати, и не ропщет особо – это братья наоборот возмущаются, мол, как он подумать мог, – пока она только качает нежно головой. – Не стоит лучше. Ты же вот не поедешь… – Ну да, – кивает Даниил, – не поеду. Я не для того через полстраны тащился до вас, чтобы на даче прохлаждаться в компании андреевских девиц. Но как все закончится, с тебя, – он косится сурово на виновника, – банкет. – Заметано, – хмыкает Андрей. – На сколько хочешь персон, белые скатерти, холодца в избытке, этанола в обилии, все, как у людей. Теперь давай обсудим, что ли, брюнетку или блондинку пихать в торт… Ева морщится, сдерживая смех, который пунцом проступает на ее щеках, и Даниил только качает головой – прорываясь все-таки весельем. – Нет, не обсудим, потому что теперь, – клокочет он сквозь задавленный приступ хохота и старается смотреть сурово, но теперь уже ему не верят, – вы уберетесь отсюда, и чтобы я вас в километре от больницы даже не видел, а не то… – Не то? – почти затаив дыхание интересуется Андрей, и так блестят его глаза, будто он конфету у дед мороза выпрашивает или сказку на ночь, да пострашнее. Что ж, грешно обижать детей невниманием. – А не то сяду на поезд, не попрощавшись, – отбивает его Даниил и для полноты эффекта – так охает от ужаса Ева, – тыкает пальцем в дверь. – Уеду к тетке, в глушь, в Саратов, и не позвоню, не напишу и даже голубем не расщедрюсь. Брысь в самоизоляцию! И они – черти степные, хмыкает в мыслях Даниил почти любовно, – на удивление, его слушаются.