Будем жить

Маски Даниил так и не дошивает: к вечеру на минуту сбоит электричество, матерящийся Рубин с отверткой лезет копаться под электрощиток, пока Артемий, замерев в стойке, словно ждущий сигнала охотничья легавая, чутко следит за пациентом на ИВЛ – буквально утром переводчице стало лучше, на ее место кладут деда из второй волны заболевших. Даниил страхует – вдруг придется набирать из ампулы адреналин или качать насосы вручную, – а когда все заканчивается без эксцессов, к рутине так и не возвращается: в мыле уносится к Сабурову – подписать какую-то сверх меры важную бумажку, без которой не удастся накрыть город куполом локдауна. Даниил знает, что Сабуров подстилает соломку, раз назначает его с какого-то ляда чуть ли не главным эпидемиологом, и что при случае на него же свесит всех собак, но – вот странность и вот счастье, – на это Даниилу уже плевать. Пусть вешают. Гораздо больше – уже в больнице, – его заботит, кого отрядить за парой дополнительных коек, которые еще удастся впихнуть в коридор, потому что к вечеру привозят заболевшую бабушку, и по всем палатам наскребается лишь два места. Волнует также, что делать, если и этих дополнительных коек не хватит, а вместе с ними закончатся антибиотики, иммуностимуляторы и чертовы маски. Очень хочется за шкирку вытащить Артемия и свалить все с больной головы на здоровую – пусть он тоже подключается к обсуждениям, у них тут демократия! – но Артемий дрыхнет, прикорнув прямо в отцовском кабинете над разложенными по столу медкартами, и Даниил, едва ли не пинком распахнув дверь, осторожно притворяет ее за собой и шипит в зубы медсестре, чтобы даже не думала дергать его насчет справок и прочего, если только это не коснется чьей-то жизни напрямую. Наверное, бородатый дядька на небесах все-таки существует, если шлет им своего ангела. И если он существует, то чувство юмора у него обалдеть какое странное, потому что у ангела лицо Евы Ян. Она мнется на пороге ординаторской, почти молитвенно сложив руки на груди, и говорит вроде бы робко, но это – обман сознания. Если речь ее стенографировать, а потом отдать кому-то более уверенному прочесть с трибун, то подобранные Евой слова разорвутся бомбой. Той самой, запала для которого не хватает политикам в барахлящей коробке телевизора, потому что они жуют все ту же жвачку – все будет хорошо, а если нет, то у других точно будет хуже, – пока Ева смотрит в пол и говорит, что одной дома ей много страшнее, чем тут, что она пусть хрупкая, а на здоровье не жалуется, что она готова помогать, чем сможет, а еще – тут она поднимает взгляд, и это заставляет Даниила чувствовать себя так, будто в лицо ему смотрит дуэльный курок, – если он, Данковский, выбрал остаться, то и она тоже останется, потому что так правильно. Правильно – вытурить ее взашей. Позвонить Андрею, чтобы забрал ее, напоил пустырником и никуда не отпускал. Хотя бы отбрить резким «нет» и уйти по делам, чтобы ей не осталось ничего другого, кроме как вернуться в «Омут». «Правильно» – это какой-то красивый социальный конструкт для светлых идейных людей, которые старательно всю жизнь отращивают себе ангельские культяпки. А Даниил не жрал с утра и до ночи не пожрет, и не присядет, и кофе запоем не налакается: из приемного вылетает Рубин и матерится на чем свет стоит, потому что именно сегодня какому-то гражданину Д. приспичило слечь с острым аппендицитом, и если Бурах пойдет ассистировать на операции, то Даниил нужен в палатах, чтобы приглядеть за пограничниками, кому от простой пневмонии к тяжелой форме – один чих. Поэтому Даниил меняет фильтр в респираторе и отдает его Еве, а сам поднимает забрало маски и думает – почти молится – о том лишь, если и придется Еве от этого решения туго, он об этом никогда не узнает. Хотя бы операция проходит без сучка, без задоринки. Даниил отдает смену с Артемию, на цыпочках возвращается в ординаторскую – Ева, прилежно склонившаяся над шитьем, почему-то напоминает ему Золушку из советского мультфильма. От света лампы она кажется эфемерно хрупкой, золотые блики вспыхивают в локонах, спина недвижно согнута, и только игла в пальцах ловко снует туда-сюда, обещая толику надежды, что если есть у них Золушка, то найдется и фея-крестная, и тыква как-нибудь да вырастет. Даниил отступает в приемный покой, падает на лавку. Заторможенно тянется за телефоном – проверить почту, отправить Лилич статистику за сегодня, глянуть новости, может даже, если хватит ресурса, открыть письмо от Андрея и вычитать правки к статье. Потом надо – думает он, и голова ватно пухнет от усталости, – пойти все-таки ночевать в исидоровский дом, благо, теперь второй комплект ключей у него. Но засыпает прямо на лавке, даже маску не сняв. Конечно же, к утру спина затекает так, что проще умереть, чем встать. Даниил лениво потягивается, хрустя закаменевшим плечом, морщится, стягивая влажную от дыхания маску, растирает на скуле рубчики от рукава рубашки. Привычка – второе имя, тянется за телефоном, смахивает полное грустных смайликов сообщение Андрея, отрывает окно переписки с Лилич – о, все-таки числа он ей отправил, только без уточнений, надо бы заняться… В углу экрана мигает время – пять сорок одна утра. За окном развеялась рассветная хмарь, щебечут птицы, в приоткрытую форточку тянет свежестью и теплом. Даниил набирает сообщение, ситуация – хуже не придумаешь, конечно, прирост в шестнадцать больных за сутки, это значит, что не повезло, все, кто заразились от приезжих, протянули одинаково до симптомов, родив собой пик, который, теперь-то точно понятно, рванет буквально на днях, – набирает и все равно не может не улыбаться. Стаматины уже за городом или, в худшем случае, как раз подъезжают к еще нерабочим кордонам. Даниил предупредил, чтобы звонили если что сразу ему, а не Сабурову, так что все будет в порядке хотя бы у них. «Все в порядке» – это какая-то мантра. Не помогает, но и с языка не слезает, и Даниил, взъерошив патлы и недовольно мазнув подушечками пальцев по щетине, поднимается на ноги, хлопает дверью регистратуры, там плещет из кулера едва теплой воды, сыплет в нее щедро кофе и сахара один к одному. Разжиться бутербродом – и будет совсем хорошо, и Еве тоже, наверное, надо кофе отнести, как она там со своим заданием, пришла ли к ней фея-крестная?.. Минут пятнадцать в больнице блаженно тихо: пациенты спят, медсестры дневной смены еще не пришли, те, кто в ночной, щебечут на заднем дворе, выбравшись покурить и подышать свежим (с примесью табачного дыма, но свежим, после больничного-то) воздухом. Даниил успевает прийти в себя. Даже, нахлебавшись кофе и закинувшись половиной пачки крендельков, превращается в какое-то высшее благодушное существо, которому все по плечу, и таки открывает лабораторную переписку, чтобы сказать пару ласковых тем из аспирантов, кто не только со статистикой, но и со здравым смыслом не дружит. А потом кто-то бьет по тормозам прямо перед крыльцом больницы, так близко, что слышен рев глохнущего мотора даже через дверь, и сама дверь отлетает к стене, сбивая с нее хлопья штукатурки. Взъерошенный, с распахнутым зовом помощи ртом появляется в приемном Андрей, на руках у него – бледная, задыхающаяся девушка в растянутой домашней футболке, и Даниил ничего уже не спрашивает. – Сюда, – кивает он в полуобороте, отставляя недопитый кофе, и срывается в тяжелую рысь. Артемий на обходе, удачно выходит навстречу в коридор из мужской палаты – едва окидывает взглядом девушку, кивает и, метнувшись за собранным на такой случай ящиком, догоняет их как раз когда Андрей укладывает свою ношу на свободную постель. Хрустят сминаемые безжалостно простыни. Губы у танцовщицы уже не просто бледные – синюшные, глазные яблоки дрожат, закатываясь все глубже, хриплое, с бульками дыхание пенит слюну. – Она астматик, – шмыгает Андрей и сбрасывает с запястья шнурок женской сумочки. Смотрелось бы по-дурацки, но Артемий даже бровью не ведет, разодрав молнию, вытряхивает все содержимое в изножье постели. Скачет по полу, скатившись вниз, тюбик помады, бликует сувенирное зеркальце в отломанной крышкой, вся простыня оказывается в крошках и смятых комочках фольги от жвачки и сигарет – и находится, наконец, искомое. Ингалятор уже не поможет, но Артемий внимательно читает этикетку на нем, хмурясь, кивает, и потрошит уже свой ящик в поисках нужных ампул. – Ела с утра? – спрашивает он походя. Перебрасывает Даниилу перчатки в стерильной упаковке, миорелаксант и ампулу бета-миметика, сам вытаскивает еще одну пару перчаток: латекс скрипит, шкуркой обтягивает руки, в которых трубка кажется пыточным инструментом. Андрей сглатывает, глядя на их манипуляции. – Да нет вроде. Они все на диете поголовно, – фыркает нервно, едва скрывая свою панику. Отступает послушно от тычка в плечо, смотрит со стороны: Артемий бросается короткими фразами, как отстреливается, «полтора кубика», «придержи голову», «проверь пульс». Всю жизнь Даниил жалеет трех лет, потраченных на медицину – сбежал к биологам, как только появилась возможность, общая идея влекла его сильнее частных случаев. Что есть жизнь одного человека, когда речь идет о тайнах жизни вообще? Но теперь благодарит – не богов, конечно, нет, Данковский же не верит в эту чушь, – что учился достаточно, чтобы сразу нащупать вену и недрогнувшей рукой нажать поршень, впрыскивая в кровь лекарство и вместе с ним – надежду. Чуда исцеления не случается, конечно, но достаточно чуда, что они с Артемием понимают друг друга не с полуслова даже – с полужеста, действуют слаженно, не медля, не оступаясь, не задумываясь. Хотя подумать есть о чем – единственный аппарат занят, – но они запрещают себе, не сговариваясь. Шуршит расправленный мешок Анбу. Артемий качает пятнадцать минут, Даниил выдерживает шесть – и пропотевает насквозь, гоняя вручную кислород, – передает мешок обратно, но вмешивается вдруг Андрей, смотрит насуплено и строго так, что спорить с ним нет никаких сил. – Покажите только, как, – говорит он, и, перехватив мешок, качает под заданный Артемием такт, не сбиваясь ни на мгновенье. Выглядит внушительно: вздуваются жилы на руках и шее, проступает на висках испарина, шумное дыхание рокочет в пересохшем горле, но Андрей даже не заикается, что ему тяжело, а когда Артемий, перепроверив все показатели и сгребя пустые ампулы по карманам, тянется помочь, только резко мотает головой – мол, идите, у вас еще пациенты есть. Они молчат о том, что качать вручную невозможно дольше нескольких часов. Даже если у них будет целая очередь Андреев и Артемиев с бычьими бицепсами – это не поможет, эффективность сатурации не та, как ни крути, да и сама идея поддержания жизни такой ценой… Одну спасут, двоих. Но не всех же вот так, вручную? Надежда только на то, что приступ пройдет сам. И что скрытая им пневмония окажется просто тяжелой, а не кошмарно неизлечимой. И что они узнают об этом как можно быстрее и не сойдут с ума – это же немного, хотеть такого, да?.. Даниил вроде может найти себе дело, но через двадцать минут заглядывает в палату, чтобы отдать Андрею кружку с водой, и на пороге выдыхает, издалека видя порозовевшие щеки танцовщицы. Другие пациенты, разбуженные суетой, молчат с пониманием, но смотрят слишком уж внимательно: под их тяжелыми взглядами Даниил вынимает теперь уже мешающую трубку и жестом зовет Андрея за собой в коридор поговорить. – У тебя еще почти час, – с ходу начинает он, едва захлопывается дверь палаты и демонстрируя вместо доказательства экран с виджетом часов. – Бак полный? Если хотя бы сотку выжмешь, проскочишь без проверок, и… – Нет, Данька, – с бычьим упрямством качает головой Андрей. – Никуда я не поеду. Девчонок Петька увезет на Машкиной машине, а Светка – не оставлю я ее. – Да не сожрем мы твою Светку, – вздыхает тяжело Даниил. – Я серьезно. Ты сейчас на взводе, но подумай лучше – больше шанса не будет. Андрей слушает терпеливо и даже не взрывается – вот насколько устал, – только обтирает о мятые джинсы потные ладони и упрямо мотает головой. – Ну и хрен с ними, – стоит он на своем. – Что я, скотина от страха драпать? Такие же еще будут, кого и качать надо, и кровати таскать, и вообще… Еву-то ты не стал гнать, так что и мне, будь добр, дело найди. Аргумент спорный. Еве можно строго-настрого наказать не вылезать из закрытой ординаторской, а Андрея попробуй удержи – рванет же, мотая башкой своей как бык с корриды, только без рогов, делать, что посчитает нужным. Правильнее было бы выставить его… Ничего сейчас правильно не получается. Графики растут, как им вздумается, прогнозы меняются от худшего к лучшему и обратно, а Даниил может думать только, что осточертеть как хочет еще кофе – и чтобы если придется завтра решать, кого к аппарату, а кого вручную, чтобы это было не в сего смену. Он знает, что все случится не так. И что Андрей и Ева – взрослые люди, и если в них просыпается вдруг ангельское начало, кто он такой, Данковский – запрещать им что-то? Как никогда он чувствует себя просто человеком, и просто человеческим голосом, подумав с минуту, говорит: – Антибиотики по инструкции развести сможешь? У нас утренний обход сейчас. – Тю, – смеется одними глазами Андрей, – я бармен с хрен знает сколькилетним стажем. Оскорбляешь, Данька – намешаю, что скажешь. – Ага, – тупо кивает Даниил и тоже улыбается, все-таки день, начатый со спасенной жизни, кажется уже не таким паршивым, как вчерашний вечер. – Но сначала – кофе. …и когда к десяти утра подъезжает к больнице вишневый отжатый у кого-то из спасенных девчонок автомобиль, а из-за руля выбирается Петр, подбородком придерживающий сверток из пекарни, потому что руки у него заняты пакетами, Даниил уже даже не удивляется.