Будем жить

Лилич звонит утром. Говорит, ей дали команду и таже транспорт. Кричит в трубку: «Держитесь там, парни, мы в пути!» Даниил отупело, механически повторяя за ней, доносит эту мысль до остальных. «Черный ящик» мозгового процессора переключает извилины, заставляет вслед сигналам от слуховых нервов дергаться мышцы губ и языка, словно Данковский – всего лишь биоробот, машина-передатчик в приятной чужому глазу форме, не больше. Настолько несовершенный, что выполнять две задачи поочередно не может: пока он говорит, держится за дверную ручку, затем перешагивает порог кабинета, хватается за спинку стула, только потом начинает думать – а со стула уже вскакивает Юля и грозится принести кофе. «Один покрепче без сахара и цианид, пожалуйста», – едва не бросает Даниил вслед, но без голосового сигнала через телефон мозг отключается, и дурацкий каламбур так и остается памятником неудачной шутке. Где-то там, на индивидуальном кладбище Даниловских коронно-похоронных сарказмов и пост-ироний, от которых коллеги в лаборатории хватаются обычно за головы, а Артемий только хмыкает: он считает, что смеяться над таким – поощрять безобразие, но не смеяться вовсе не может. Даниил держится за края распечатки с ночной сводкой. За что держаться еще, он не знает. Проходит всего три дня – целых семьдесят два часа, и лучше не считать, сколько это в минутах и секундах, – а ощущается так, будто миновала эпоха. Что-то вроде последнего ледникового периода: с улиц вместе с лужами первого весеннего ливня исчезают не только мамонты, но и люди как класс; Ольгимский переименован в гречневого магната; статистику вместо Даниила ведет теперь спокойная, словно по логарифмической линейке свои ответы выверяющая Юленька свет ее Люричева; сам Даниил эволюционирует сначала в медбрата, потом в «дохтора», а потом и вовсе в какую-то неземную форму разума, который держится на одной воле и кофеине. И люди. Люди умирают, как по расписанию. Один труп в утренний обход, один в вечерний. Имена из списка легких перекочевывают в тяжелые, одному везет оказаться первым и продолжить дышать механическими легкими вне тела, еще пару человек Артемий и Андрей, закатав рукава, под дирижирование цепких пальцев Рубина, откачивают. Остальные... Даниил смотрит на листок – буквы прыгают перед глазами – цифры словно смеются – и ему требуется, кажется, секунд десять, чтобы сложить две новых смерти с шестью уже пережитыми. Больше не рассказывает Светке байки своей юности бабка-одуванчик из второй палаты. И тот дедок, что громче всех кричал про шабнак-адыр, больше не боится чудовищ. Восемь человек – меньше десятой процента всего горхонского люда. Ежемесячно от рака и СПИДа погибает почти столько же, плюс-минус половина – погрешность выборки на малых числах. Каждое лето из Горхона вытаскивают на порядок больше утопленников, стягивающихся к реке со всей области. Каждый год… Сухая статистика не умеет причинять боль. «Сколь ущербной кажется наша скорбь, – говорит Даниил на дворике Артемию, когда тот выбирается покурить, – на фоне других потерь человечества. Наш мозг просто не в состоянии осознавать такие огромные числа. Классический эксперимент: я говорю «умер водитель в автокатастрофе» – и ты чувствуешь печаль. Я говорю «ежегодно от малярии в развивающихся странах гибнет более полумиллиона людей» – и ты изображаешь социально приемлемую грусть, не в силах проникнуться масштабом катастрофы…» Даниил вспоминает – Исидор. Даниил затыкается – мог бы и промолчать. Даниил смотрит, как Артемий, дернув уголком губ – ничего, я понимаю, Данька, стал бы терпеть тебя, если бы не понимал, – стряхивает с сигареты крупчатый пепел, похожий на могильный прах. Весенний ароматный ветер подхватывает его и метет серой поземкой по земле. «Восемь смертей, каждую из которых мы могли бы избежать, если бы были аппараты», – скрипит зубами Даниил в духоте кабинета, собираясь скомкать листок, но вместо этого бережно вкладывает его в распухшую папку их больничной хроники и тянется к смартфону. С момента звонка Лилич прошло семь минут, от Столицы до Горхонска – страсть как много километров. Даниил устал считать. «Скорее бы», – думает он, откидываясь затылком к стене. Как только закипит чайник и выхлебан будет кофе, начнется новый суетный день. Смена проходит нормально. Снимают два приступа, меняют пациента на ИВЛ, Рубин уходит сопровождать штатные роды – и возвращается через два часа с улыбкой до ушей: девочка, три четыреста, нос совсем как у матери картошкой. Даниил в глаза ни мать, ни новорожденную не видел, но на душе отчего-то теплеет – а может, это виноват весенний воздух в форточке палаты, от которого пациенты все норовят перевернуться с живота на спину и завести знакомство с койкой справа и койкой слева. Все нормально. Уже почти обычно. Можно даже надеяться, что пронесет сегодня и вечером обойдется без новых фамилий в списках: пику в Горхонске, конечно, быть, но принятые меры должны растянуть его хотя бы на неделю, а дальше – приедет Лилич, с пинка заведет бюрократическую машину райцентра, привезет маски и хотя бы пару бригад скоряков в помощь. И все будет… – Даня, твою мать, Даняданяданя, ДАНЯ! – орет в коридоре Андрей, хлопая дверьми – не тут ли прячется пропажа. Хорошо так орет, не стесняясь, во всю луженную глотку, в сто медногласых иерихонских труб: Даниил вздрагивает, едва не роняя ампулу антибиотика, откладывает уже набранный шприц на поднос, кивает Светке – та, конечно, все понимает, смеется, мол, начальник ее совсем терпением не отличается, – и выходит из палаты, нос к носу сталкиваясь с Андреем. – Даня, на улицу, ЖИВО! Успокой ее! У него лицо красное, как мигалка на крыше «скорой помощи», и такой испуг в глазах – черная бездна распахнутых зрачков, – что Даниил даже не думает спрашивать: бесполезно. Люди в таком состоянии в лучшем случае наорут громче, совсем не пытаясь объясниться, но… Он торопится по коридору и думает, что Андрей пойдет с ним – но тот галопом, перемахивая стыки кафельных плит, несется к лестничной клетке, и Даниил все-таки не выдерживает: – Да что там, во имя… – Ева, крыша. Прыгнуть хочет, – отбрехивается Андрей, хлопает дверью, и тяжелые шаги его стучат по лестнице вверх. Даниил вылетает на улицу, будто слова прирастают к спине соколиными крыльями. На асфальте мнется – глаза тоже черные, бездонные, – Артемий, жестикулирует, запрокинув голову, орет что-то успокаивающее – судя по маркерным словам, на деле голос его гудит, как провод под тысячью ватт, тревогой и ужасом. Даниил разворачивается на пятках, стирая подошву ботинок о шершавый асфальт, вскидывает взгляд. Зрение, кажется, приобретает фотографическую точность: Ева стоит на самом краю, обняв себя руками-веточками, ветер треплет подол золотистого платья, выбивающегося из-под халата, под сброшенной маской респиратора – маска ужаса на лице, и… Этажи в больнице, конечно, высокие, старой застройки, но всего их три, считая половинчатый чердак. С такой высоты упасть – только ноги переломать, сплошное мучение; ни один здравый самоубийца (он хмыкает – ай спасибо сознание, и тут сплошные каламбуры!) не стал бы шагать с больничной крыши, предпочел бы мост или хотя бы храмовый купол. Даниил вздыхает почти обрадованно: это жест отчаяния, а не холодный расчет. Он не знает, что делать с чужими эмоциями. Но точно знает, что эмоции сменяют друг друга быстрее, чем заевшие пластинки мыслей, и что шанс есть. – Ева! – кричит Даниил, сложив ладони рупором. – Ева, перед тем как, скажи хотя бы, почему, иначе ты сведешь в могилу и меня! Рядом шипит, как раскаленная сковорода, Андрей – мол, ты что несешь ей, ты же почти дал ей разрешение, только на вопрос пусть ответит, ты… Молча, одним взглядом Даниил умоляет поверить ему – и Артемий, миг поколебавшись, кивает: делай, что знаешь. Ева ошарашена. На это и надеется Даниил: она могла приготовиться к словам утешений, заранее решить не слушать, как ее будут переубеждать, смириться с мольбой в голосах наблюдателей, но такая формулировка – пожалуйста, только сначала ответь, – ставит ее в тупик. Из тупика Ева отшагивает на крохотные полшага назад и мотает головой, золотые прядки, выпавшие из прически, полощутся вместе с подолом платья. – Мне страшно, – говорит она округлившимся мягким ртом. Тихо, но Даниил почему-то слышит. – Данечка, мне так страшно, ты бы знал… это же нельзя пережить, все вокруг, мир вокруг – такой кошмар… Она дрожит, как золотистый солнечный зайчик, пойманный меж стеной и зеркалом. «Лучик света в темном царстве», – вспоминает, так и не вспомнив, откуда это, Даниил, и опускает ладони: его услышат и так, а момент нельзя испортить ни единым излишне театральным жестом. – Мне тоже страшно, – оглушительно громко в пустоте карантинной улицы признается он. – Мне тоже, Ева. Но мы справимся обязательно, это не будет длиться вечно. Я объяснял и объясню еще раз, каждую мысль, каждый шаг: мы все справимся, и все будет… – Ты обещаешь? – спрашивает Ева; издалека не видно, но глаза наверняка заплаканные, и она, смахнув рукавом слезы, кричит надрывно. – Даня, ты обещаешь, что я не умру? Как он может?.. Даниил может сказать твердо: шанс заразиться с соблюдением всех мер такой-то, шанс получить тяжелую форму такой-то, шанс, что все это сойдется именно на Еве, такой-то – минус скидка на ее здоровье, плюс повышенная осторожность, плюс еще что-нибудь. А пообещать жизнь – это как вообще? Он же не бог, и не закон природы, и не демон Максвелла из чертовой табакерки, он всего лишь… Даниил видит, как крадется по крыше, растопырив руки, подоспевший Андрей, и кивает уверенно и лживо. – Да, Ева. Ты не умрешь, я обещаю. Пятью минутами позже в носу снова свербит хлоркой и спиртом больничных коридоров. Все толпятся под дверью ординаторской и не дышат, прислушиваясь, как звенит склянками с пустырником Артемий. – Ты чем вообще думал? – шепотом ругается Даниил и едва не подпрыгивает – высоченный Андрей как ни смотрит, все кажется – снисходительно. – Но прости, Данька, – вздыхает тот. – Что я еще мог? Хрен бы ты ее на краю удержал, если б оступился. Я ж успел, успокойся уже… Успокоиться? Успокоиться??? Даниил чувствует себя комком эмоций, трепетным клубком нервов, оголенным проводом под напряжением – ему кажется, воздух искрит вокруг, иначе не объяснить, откуда в ушах стоит противный тонкий писк. Приступ красноречия, накативший на улице, уходит без следа, он в мыслях мешает мат с междометиями в равных пропорциях, а на деле – молчит, скрипя зубами, потому что что тут еще скажешь. Андрей прав: он должен был лезть на крышу, пока кто-то отвлекал. Но Даниилу страшно представить, что было бы, не справься он, не подбери слов или начни, как обычно, затирать про теорию риска. Что было бы, если бы Ева шагнула вниз у него на глазах… На самом деле, было бы кошмарно. Были бы несколько часов в операционной, пока Рубин и Артемий собирали бы ее косточки как паззл, стыком к стыку, а злой как черт Даниил бродил бы по коридорам, тяжелой рукой вкалывая всем подряд антибиотики: обход все еще, между прочим, не закончен. И не боялся бы он, а злился на Евину дурость, и не жалел ее, а ругался – ну куда им, с их нагрузкой, еще и ушиб легких с переломанными ногами. Но не случилось же. И уже не случится. Артемий выходит в коридор, почти ласково притворяет дверь – покой и сон, говорит он, – но Даниил не верит больше покою, хватается за ручку двери и рывком дергает створку. – Ты возвращаешься в «Омут», – категорично заявляет он с порога и ныряет в теплый круг света настольной лампы. Ева робко поворачивает голову, съежившись на диване, теснее переплетает пальцы сцепленных на груди рук. – Не стоит, – тихо-тихо говорит она. – Не стоит, Даниил, я… мне лучше. Сознание как никогда ясное. Прости, я поступила глупо; прости, я знаю, что должна помочь вам – мое место здесь сейчас… – Дура ты, – едва не сплевывает сквозь зубы Даниил и, не слушая больше лепета, рыщет по шкафу, бросает перед диваном ее ботинки взамен сменных балеток. – И я идиот, что тебе разрешил остаться. Никаких споров, Ева, это врачебное, мать его, предписание. Понятно? Она смотрит испуганно. И почему-то улыбается – самыми кончиками губ, – всю дорогу, отводя взгляд, чтобы Андрей на водительском сидении не мог видеть ее в зеркале над приборной панелью. Заброшенный «Омут» действительно выглядит как омут: тихий, спокойный, с душным, тяжелым словно ил воздухом. Им некогда и незачем оживлять его – только лампочки вспыхивают вслед их пути: прихожая, коридор, лестничный пролет, крохотная Евина спальня с картинами на стенах и бархатными портьерами, сквозь которые не видно, что над Горхонском ложится такой же бархатный, сумеречно-весенний вечер. Они не разговаривают: Ева слишком устала, а Даниил не знает, что сказать – вина и злость жрут его словно бы с двух концов одновременно. Он только держит ее за руку – трогательно, как испуганного ребенка, – много-много времени, пока Ева наконец не засыпает, свернувшись калачиком на краю кровати. Даниил накрывает ее одеялом, оставляет на тумбочке пузырек с валерьянкой и бумажку со своим мобильным, выключает в обратном порядке – спальня, лестница, коридор, прихожая, – свет. И по обезлюдевшим, из новой эпохи улицам Горхонска возвращается в больницу, потому что ни Артемий, ни Рубин не заберут его утреннюю смену на себя, да и он в жизни не стал бы их просить об этом.