Будем жить

– Как думаешь, Данька. Когда все это закончится, люди как-нибудь изменятся? Они снова сидят на лавке во внутреннем дворе, спиной к больнице, лицом к развалу заржавевших списанных кроватей и клумбам, и смотрят на выскочившие буквально за ночь стрелки нарциссовых бутонов. Те и не думаю распускаться, пахнет скорее влажной землей и притулившейся в тупичке помойкой, чем цветами, и все-таки… Душа все-таки радуется. Или они одновременно, вопреки заветам самых авторитетных специалистов, сходят с ума от сентиментальности; наверное, в такие моменты Даниил почти счастлив, что они свалили из Столицы, где у них даже балкона не было. Хоть какое-то спасение. Он-то спокойно просидел бы на диване и неделю, и месяц, и год (и все тридцать три на печи провалялся), разве что кочевал бы иногда от ноутбука до холодильника и обратно, витая в теориях, а вот Артемий… хорошо, что есть родная земля поблизости. «И лежащий в ней Исидор – обалденная компания, да?» – спрашивает в мыслях кто-то незримый и незваный, кого Даниил с удовольствием ампутировал бы из своих извилин к чертям собачьим. Но сейчас не до нейрохирургии: он только вздыхает, поигрывая зажатой меж пальцев зажигалкой – перекатывает ее по костяшкам, как волну по камням, и так же катается на зубах хрусткая галька слов. – А кто его знает, – говорит Даниил. – Социальное потрясение – раз, кризис идентичности для самоизолированных – два, общественно-политические флуктуации на фоне мировых игрищ – три… Тут материала на десять докторских минимум: хочешь про доверие к авторитарной власти, хочешь – про экосистемы домашних отношений. Успеем еще начитаться, кто что понапишет про это… – М-да, мог и не спрашивать, – Артемий вздыхает и долго думает, мусоля в пальцах сигарету, обгоревшую до фильтра, пока собеседник терпеливо ждет, мерно считая такты: сколько раз прокрутится в ладони зажигалка. Наконец, шевелится – словно расходится, обнажая золотую породу, сказочная гора, – расправляет плечи, щелчком отправляя окурок в урну, и хмыкает едва слышно: – Я не про то. Что социологи монографиями отстреливаться будут пулеметной очередью и так понятно, но разве ж... Просто представь, что было бы, не помоги нам сейчас все, кто помогают. Без волонтеров, без Юли на подхвате, без Андрея? – Ну, – хмыкает Даниил и стискивает пальцы в кулак поверх скользкой, неприятно нагревшейся от его руки зажигалки, – для начала, нам не пришлось бы ловить Еву с крыши. Артемий кивает – резонно, – и почему-то улыбается дергано, будто судорога сводит уголок губ. – Это да. Хотя кто знает, может, только то, что мы были рядом все время, ее и спасло, – улыбка сползает, взгляд становится спокоен и почти суров, когда он оборачивается к собеседнику. – А если серьезно, что еще, Дань? Вот что еще? И вроде бы есть, что сказать. Что толку от этой суеты в больничных коридорах, если ни техники, ни рабочих толковых рук все равно нет. Что он и сам справился бы с документацией, не припрягая Юлю со стороны. Что надо взвешивать еще и риски, которые непозволительно велики без всяких крыш и даже в респираторах… Вроде бы есть, что сказать, но Даниил хмуро скребет щетинистый подбородок, раздражаясь от каждого шоркающего звука, и Артемий внимательно и ласково следит со стороны. – Молчишь, – вздыхает он погодя. – Утром Ольгимский звонил, – невпопад перхает Даниил в кулак, отмахивается – а, так, ничего важного, имя поперек глотки встало, – и, устав пялиться на мусор и клумбы, запрокидывает голову, разглядывая ломанную линию тесно нависших над двором крыш. – Ночью помнишь орали в приемной, это его главбуха привезли. Отдел встал, завод не пашет, потери, говорит, астрономические. Я так и не понял, на нас он больше ругался или на Стаматиных, что это к ним приезжал всякий… «деклассированный творческий элемент». Судиться хочет. Он сам не замечает, как тяжело, с присвистом вздыхает в паузу, словно под футболкой и халатом – литое грузное брюхо, которое, как балласт, топит ближе к земле, – и Артемий только сплевывает матерно. И лишь через несколько минут, набрав сквозь возмущенный спазм воздуха, может перейти со смеси степняцкого с обсценным на приличный русский язык. – Он там совсем блаженным заделался, что ли, – тянет, не веря своим ушам, Артемий. – Да если бы не Петя… Да хрен бы кому сдался и Горхонск, и завод его, и сам Ольгимский. Деклассированный, мать его, элемент, да таких, как он, свиней… Настроения смеяться нет, так что Даниил просто улыбается мимолетно, слушая, как костерит Артемий посходивших с ума городских. Массовый психоз, не иначе: пик в самом разгаре, то, что они себе эти пятнадцать минут на перекур выкроили – уже невиданная роскошь. Лучше бы вздремнул или побрился хотя бы, но так заманчиво прозвучала перспектива лениво посидеть на солнышке, приводя мысли в порядок, что не удержался. А как вернутся в коридоры, – без тоски, но с тягостной сосущей остринкой думает Даниил, – опять уколы, по кругу, и снова, и снова, и снова… – Закончил? – хмыкает он, рассеянно лохматя немытые патлы – Артемий, зыркнув сурово, выглядит ну точь в точь их старый профессор, недовольный шумом в аудитории. – Такова, значит, цена признания в веках. Может, к лучшему; у каждого великого шедевра должна быть своя история. – И трупов побольше, ага, – кивает мрачный – с искрами в усталых, опухших с недосыпа глазах, – Артемий, вскидывает сцепленные «замком» наизнанку руки, потягиваясь до хруста в позвонках. – Не знаю, Дань. Что про Ольгимского заговорил – ты прав, конечно, сволочей всегда хватает. Но ребят-то, кто помогает, больше… – А я будто спорю, – улыбается одним взглядом Даниил и, вернув зажигалку – вот уж верный оруженосец, хранитель всего самого ценного и с запасом сарказма и пессимизма на двоих в придачу, – поднимается на ноги, взрывая носком ботинка подсохшую, присыпанную солнечным золотом землю. – Пойдем, что ли. Пора бы. На самом деле, когда бы они не вернулись – всегда ко времени. Рубин несется с распечаткой новых указаний с министерского сайта, Даниил, схватив еще горячий из нутра принтера листок, вчитывается, хмурится, кусая губы и тихо проговаривая про себя названия лекарств. Была не была – выбирать не приходится, благо, Артемий этого добра достатком выскреб из столичных запасов, доверху завалив рюкзак. До самого вечера, пока не опускаются на город глухие сумерки, все тянется в монотонном рабочем ритме. Блестят воздетые к потолку – как клинки дающих клятву рыцарей, – иглы шприцов, хрипит и булькает прожорливый автоклав в полуподвале, пугая новоприбывших пациентов. Готовящаяся к выписке Светка – ей бы лежать и лежать в карантине, конечно, но раз коек в обрез, пусть отсиживается дома, – чуть ли не лезет обниматься ко всем сопалатникам, с кем подружилась за дни лечения. Даниил, шипя, как мартовский озлобленный кот, разнимает их под хохот заставшего сцену Рубина. Вопит на втором этаже в отдельном боксе с матерью девочка, в которой три четыреста грамм любви и курносый симпатичный нос. Кругом идет голова от духоты и запаха дезинфекции: порой Даниил приваливается к стенке, загнанно дышит сквозь жаркую маску, потряхивая головой. Потом дергается – дела, дела, – слышит зов Юли из ординаторской и как ворчит во дворе машинный разозленный мотор. Обвешенный пакетами Петр вламывается в больницу с лицом захватчика и дарами благодетеля, все-таки обнимается с обиженной Светкой и только криво хмылится на все попытки воззвать к его разуму: «Я, Даниил, насквозь благородно-проспиртованный; что мне твоя зараза – так, грязь бытия под ногтями демиурга…» – Бессовестностью ты весь проспиртованный, а не благородством, – корит его Даниил, не в состоянии при этом не смеяться. Пара фраз, одна улыбка – и вроде отступает усталость, хватает сил еще раз зайти в палату, и наведаться в реанимационное, где дежурит Рубин, и заранее к вечерней смене развести антибиотики, и даже в горле першит уже совсем не так погано, будто наглотался сушащей слизистые спиртовой дряни. Что-то с вентиляцией у них совсем все плохо с утра. Техника бы – да кто выберется из дома в рассадник инфекции, чего не посули, а самому с отверткой лезть – только спалить систему. Рубина надо звать, пусть починит, рукастый… Даниил выходит на крыльцо, окутанное бархатной сизой теменью, сдергивает забрало маски, жадно ловит ртом воздух, пропитанный запахом лопающихся почек. Сразу становится лучше – как и думал, дело в духоте, скоро всей больницей задохнутся, если не сообразят, как проветривать коридоры, не вызывая недовольство лежащих на дополнительных койках людей, – но все-таки морщится, костяшками растирая горло. Ощущение, что щетина не только снаружи, но и внутри, колется так неприятно… – Даниил! – орет в коридоре Артемий. Точно, хотели собраться и помозговать над новой схемой: вроде, у пары человек симптоматика смягчилась, но надо сводить данные, а не гадать вот так, на охочей до хороших новостей памяти. Даниил кивает мыслям – сейчас, сейчас, еще глотнет только прохлады, пусть мозги проветрятся, – и не двигается с места, отстраненно, отупело вслушиваясь в крик, словно это не его зовут. – Даниил! Даня, твою коврюжью! – шипит совсем близко Артемий. Потом замолкает – должно быть, уточняет у кого-то встречного, куда подевался «этот чертяка», – и минуту спустя высовывает голову за дверь, ошалело вдыхая вечерний пьяный воздух. – Ох, напугал. Эстет, блин, дел по горло, а ты тут торчишь, отозвался бы… Дань? Даниил кривит губы в ухмылке, сам не понимая, почему это так смешно. «Дел по горло», говорит Бурах, и он в тон все сильнее трет под кадыком, словно от тепла жестких пальцев растает и расплывется в неизвестность сухой болезненный спазм, стоящий поперек глотки. Надо было все-таки пожрать чего нормального, а не опять бутербродом в сухомятку на ходу обходиться. – Да это… нормально все, – отмахивается Даниил от настороженного, цепко липнущего куда-то к переносице взгляда Артемия, делает еще один жадный, как в последний раз глоток и натягивает маску обратно, бубнит из-под нее, качая головой. – Прости, задумался. Пойдем… Он не дает ни единого повода себя заподозрить: шагает прямо, смотрит ясно, думает еще яснее – разве какая-то мигрень, алым обухом стучащая в висках, помешает ему высчитывать все те же концентрации и почасовые схемы смены лекарств в попытке скомбинировать последние указания столичных коллег? И все-таки почему-то Артемий настораживается. Миг медлит, косясь на ладонь в латексной скрипучей перчатке, щелкает пальцами – мерзкий звук тянущейся резины лопается в барабанных перепонках, – и вскидывает руку, прижимая костяшки к ученому лбу Данковского. Тот дергается, пытаясь отшатнуться – это еще что за фамильярство, а, – но почему-то едва может от духоты повести головой, останавливаясь до того, как головокружение свалит с ног. А Артемий охает и отдергивает руку, как ошпаренную. – Черт, – только сипит он пересохшими вмиг губами, и смотрит – долго-долго и пристально, будто берет прицел. – Ты ж как печка, Дань. Черт!