Будем жить

Даниил неожиданно легко смиряется с мыслью, что это с ним происходит. Даже начинает раздражаться с того, как Артемий квохчет и едва сдерживается, чтобы переспрашивать, точно ли нет проблем с дыханием, хотя бы раз в десять минут, а не через каждые три секунды. Да и с порога ординаторской он пялится так пристально, будто обнаружил в своей комнате банку с уродцем из Кунсткамеры – вроде и понятно, что это, а откуда взялось – сплошной знак вопроса и в глазах, и едва ли не над головой, как мигающий в компьютерной игре маячок. От этого внимания Даниилу неуютно: он не понимает, почему все так удивлены. Наверное, причина ледяного, незыблемого спокойствия в том, что он всегда – а последние две недели тянутся так долго, что слово «всегда», обычно кажущееся чужеродным, смотрится крайне уместно, ложится на и под язык словно еще одна таблетка, – знал, что рано или поздно заразится. Теперь Даниил спокойно анализирует ощущения, сопоставляет с клиническим описанием, сглатывая вместе с горькой пилюлей не менее горький холодный кофе, пытается сообразить, когда же именно поймал вирус: эта загадка мучает его много больше, чем сдавленная боль в горле и путанность сознания, рассасывающаяся по мере того, как действует жаропонижающее. По подсчетам получается, что заразился еще в Столице – две недели назад они как раз пыхтели, упихивая в багажник такси забитый материалами рюкзак, – но в таком случае странно, что у Артемия все обошлось. Или бессимптомно? Или зря он так старательно следовал всем инструкциям, прея в душной маске посреди столичных выхлопов, и болезнь затаилась не в его дыхании, а где-нибудь на вокзальном поручне? Даниил ловит внимательный бураховский взгляд и с трудом давит в себе желание закатить глаза и расфыркаться: ну сколько можно! – Иди уже, – ворчит он, переворачивая страницу истории болезни, на которой значится «Исаева Александра, 1976 г.р., хр. диаб., III (Rh-)» и еще целый ряд значков, которые вылетают из головы, стоит только вчитаться в последние записи. Увы, приходится: в больнице рокировка, теперь Даниил отвоевывает себе кипу бумажной работы, пока Юля долго полощет руки в спирте и идет помогать Стаху на обходе, и это лучшее, чего он добивается почти час прений спустя. – Иди, не мозоль глаза. Я почти в порядке и буду в порядке полном, если ты перестанешь прожигать во мне дырки. Между прочим, все еще считаю, что лучше будет, если я пересижу пару дней в «Омуте» или твоем доме, не занимая место… – Дудки! – перебивает Артемий, воинственно вскидывая подбородок. – Ты себя и здоровым угробишь без присмотра. Отлежишься тут и точка. Даниил вздыхает – нашелся, поди ж ты, гордый воитель степей и больничных просторов, что с ним делать таким? – и качает головой. – Тиран, сатрап и деспот, – хмыкает он, не глядя ни на напарника, ни на чашку, из которой делает долгий жадный глоток – подлое першение в горле так и не унимается, что крайне печально, потому что ограничивать свою речь причинами исключительно материального характера вот вообще не в принципах Данковского. Но ему приходится цензурировать самого себя – резать безжалостно, сокращать, дотошно обдумывать перед тем, как поставить чашку на колено и постучать ногтем по ее щербатому золотистому ободку. – Я не так плох, а у вас куча дел. Мне не даешь работать – так хоть время на меня не трать… Или я все же могу тебя переубедить? – А вот хрен тебе, – с кривой ухмылкой, но без капли веселья в голосе режет Артемий. Почти минуту они бодаются взглядами, невербально роняя друг друга на воображаемый ринг фактологии и здравого смысла, и Артемий со вздохом все же сдается, сжимает переносицу пальцами, пряча глаза, отмахивается. – Ладно, черт с тобой! В отделение не пущу, точка, но без лишних рук будет тяжело… Но чтобы не выпендривался и делал, что скажу, ты меня понял, дивный светоч? «Да, доктор, конечно, доктор», – едва не подразнивает (и откуда только силы берутся?) Даниил, но есть сейчас более важный вопрос, а зубы о стальной норов Артемия он потом как-нибудь поточит. Даниил отставляет чашку, смотрит куда угодно – на отражение потолка в недвижной жижице, на хроническое жизнеописание неизвестной Исаевой Александры и собственные колени, – но только не на Бураха. – Сколько за день привезли, напомни? – спрашивает он глухо. – Семеро, – давится Артемий. Семеро – ровно столько же, сколько и вчера, и позавчера, и почти столько же, как позапозавчера; выборка слишком маленькая, чтобы делать выводы – но это в теории, а на практике это все же хоть как-то спасает их нервы, чем не повод для радости. Впрочем, мигом позже Артемий соображает, зачем задан вопрос, и тень стабильной радости исчезает с лица также, как выцвела бы на засвеченной пленке. – Итого, шестьдесят три позиций в Списке, – кивает своим мыслям Даниил и все так же упорно, с самоотдачей отличника, косится на свои колени. – Меня записывай шестьдесят четвертым, ну, вдруг что, отчетность-то терять нельзя. Список – в их разговорах всегда вот так, с большой буквы, – на деле обычный ватман с агитплакатом «Мойте руки», который вешают в кабинете Бурахов лицом к стенке, словно ставят на расстрел, и расстрельным же почерком, убористым Юли или размашистым Стаха, вписывают каждого, у кого есть риск перейти в «тяжелые». Обычная бумажка. Обычная бюрократия. Необычно огромный смысл, потому что аппарат ИВЛ всего один, а выборов, как класть людей, только два: устраивать гладиаторские бои или вот так вот вызывать по списку, словно классрук по журналу выкликает к доске. – Дань… – вдыхает, трепеща ноздрями, Артемий, и это тот редкий случай, когда Даниил настолько не настроен спорить, что даже не пытается изображать вежливость. Тем более, после каждой фразы горло начинает болеть сильнее. – Я сказал, – клацает он челюстями и поднимает тяжелый взгляд, которым можно даже косую сажень Артемия нанизать на воображаемую энтомологическую булавку и пришпилить к дверному косяку. – Шестьдесят четвертый. Не смей меня поперед других пихать, узнаю, что подтасовал – прибью. Тишину можно резать скальпелем: все два метра от дверного порога до дивана, заставленные коробками со снесенным из палат барахлом, удалось бы раскроить тонкими, в оттенках слюдяного масленого света лампы ломтиками. Даниил теребит зажатую в пальцах страницу тетради и несколько смягчается. – Да успокойся, – утешает он, кривя губы в кальке улыбки, – не собираюсь я помирать, все нормально обойдется, вот увидишь. Это так… Информирую на всякий случай. – С тобой, Дань, всякий случай – не случай. И нормально никогда не бывает, – вздыхает Артемий и уходит наконец – то ли вносить новую фамилию в «расстрельный» список, то ли разгребать свалившуюся на него работу. Смешка в спину он не слышит – и к лучшему, Даниил вовсе не согласен с таким обобщительным пренебрежением. «Нормально» с ним не бывает, видите ли… В то, что все обойдется, он не то что верит – даже не сомневается, когда берется за карандаш и мелким угловатым почерком вписывает последние дозировки, потому что саму Исаеву Александру и длинный ряд значков он не помнит, а вот ее исколотые руки и улыбку – полегчало, доктор, спасибо, – воскресить может в памяти, даже не закрыв глаза. Даниил работает до полуночи, пока глаза не слипаются намертво, словно вместо дремы залиты они оказываются белесой жижицей ПВХ. В то, что все будет «нормально», можно не верить, но как не верить в статистику? В собранный ими опыт? В теорию ничтожно маловероятных событий, в конце концов? Даниил успокаивает себя, перебирая варианты. Ну, потемпературит на ногах пару дней. Ну, не будет появляться в приемном, чтобы не заразить кого отрицательного – значит, обоснуется в реанимационной, только и дел, высвободит Стаха, который от писка аппаратуры уже сходит с ума. Ну, помолчит пару дней, не напрягая горло, ну, пропьет страховочный курс антибиотиков от сопутствующей инфекции. Ничего страшного ведь, верно? Работы слишком много, чтобы бояться. Сползая по дивану в глубокий сон, Даниил почти предвкушает бурную деятельность, которую развернет поутру всем назло – чтобы знали, что рано списывать его со счетов, что амбициозному организму зараза, которая молодых-то почти не берет. Просчитывается он в одном: что житейское «почти» не равно абсолютному математическому нолю. И прямо из сна Даниил проваливается в красно-багровую, тягучую муть бреда так глубоко, что утром даже не может сползти с кровати.