Oh, my darling lady

***

Клятва, что выше чем та, с которой венчаются перед Богом.

*** Дни смазались в одну сплошную коляду часов и минуток, которые не особо имели отличия, но при этом тянулись приятно одним волшебным днем. Юнги, честно, привык, и отвыкать от этого не хотелось, хоть и эта навязчивая мысль летала мотыльком над головой. Привык засыпать, чувствуя в воздухе густой запах меда, привык открывать окно и понимать, что блаженство его личного мирка не прерывается, поскольку жасмин у главного входа и в саду в самом своем расцвете, а в покрывалах ютиться такой же нежный цветочек. Привык засыпать и просыпаться в тепле, чувствуя жар от чужого светлого тела, и привык целовать, отдавая всего себя на эти кроткие или тягучие поцелуи. Он безбожно привык к самому Чимину. Солнце только начинало ютиться где-то на линии горизонта, лениво выползая на небосвод, а Юнги просто лежал, смотря в потолок и прислушивался к тому, как за окном шумят литья от летнего ветерка и тихое сопение Чимина расходиться по комнате легким шорохом. Прошло уже шесть дней, и завтра утром им придется расстаться: Чимин вернется во дворец к Сокджину, а Юнги вместе с Намджуном и Хосоком отравиться в Вангеил на неопределенное время, но Мин хочет разобраться с этим как можно быстрее, потому что теперь всех троих что-то держит в столице. За это время все стало и в правду привычным и родным, что все нутро отказывалось принимать реальность, в которой они разъедутся так скоро. Хотелось оставить омегу тут, при себе, хотелось, чтобы он больше не изнурял себя работой и беготней, но Юнги приказывать не может, потому что знает, что Пак откажет с милой улыбкой, и скажет, что не знает жизни без каких-либо хлопот, а заставлять его скучать — еще большая каторга. За эти дни все стало как-то целостно, что ли. Юнги вошел во вкус, общаясь с Паком в течке как с ребенком, уговаривая того покушать, купать его, хотя зачастую в купальне они оказывались вдвоем с ясным продолжением, ему нравилось ухаживать и проявлять свою нежность на одного конкретного омегу, который своим обликом навечно остался в его памяти. Наверное только сейчас Юнги начал так откровенно хорошо понимать своего отца, к которому у него всегда была пара вопросов, а самым большим из них: зачем он буквально сам убил себя. Юнги хорошо помнит ту ночь, хоть ему и было всего тринадцать. Тогда они с отцом бежали из затопленного огнем семейного сектора, а его мама и Гымдже остались не то, чтобы позади, их разлучили по разным коридорам. Когда Юнги с папой удалось выбраться наружу, тот толкнул сына в руки Еншина, приказывая бежать, на что Юнги кричал, упирался и просился с ним, в то время как отец обратно ринул в исходящее пламенем здание с именем жены на устах. Он не смог ее оставить, побежал спасти, но в итоге не смог этого сделать, погибая сам, но зато вместе с ней и знанием, что хотя бы один его сын все же жив. Прошло двенадцать лет, и все это время альфа спрашивал себя: «Зачем?». Нет, безусловно, он понимал значение омег и семьи в целом, которое было хорошо привито ему с малого детства, но такой поступок отца он никогда не понимал до конца, однако сейчас, примеряя обстоятельства на себя, он понимает, что сделал бы так же, тоже не думая ни секунды. Чимин рядом сопит, утыкается носом глубже в изгиб шеи и тянется всеми конечностями ближе, кутаясь в объятьях и начиная просыпаться. За это время Юнги гордо замечает, что выучил многие повадки омеги, и это радовало его, ведь он понимал, что время ведет к тому, чтобы связать с этим человеком всю его жизнь. Альфа выдыхает через улыбку, поворачиваясь со спины набок и улыбается еще шире, когда видит, как ресницы на глазах Пака вздрагивают, а сам омега зевает, потираясь щекой о чужое плечо. — Доброе утро, — ласковым котом, тихо тянет Юнги, целуя в веко, а потом слышит довольное мурчание. — Утро, — сипло отзывается омега, поднимая моську выше и подставляя пухлые губы под ленивый утренний поцелуй. Течка решительно отступает, и последние пару дней Чимин все чаще и чаще пребывает в состоянии понимания и осознания действительности, хоть и длиться это обычно около получаса, может едва больше, которые они в основном проводили за разговорами и прогулками. Юнги еще в первые пару дней заметил, что Чимин обычно просыпается долго, потягиваясь и немного дремая на нем, так что процедура подъема с постели занимает в районе получаса, от чего иногда Пак капризничает, не желая идти на завтрак, и Юнги приходиться самостоятельно брать, буквально, все в свои руки, чего Чимин первое время стеснялся, вырываясь из рук альфы, а потом привык быстро и теперь вовсе не возражает, лишь фыркает, одеваясь самостоятельно, и позволяет делать с собой все, что душа желает. Этот раз особым исключением не был: Чимин все еще жмется ближе, посапывая и стараясь урвать последние минуты своего сна, пока Юнги осторожно перебирает светлые прядки назад, поглаживая голову. Кажется, Чимин тоже привык и отвыкать не собирается, ровно как и сам альфа. — Как себя чувствуешь? — вопрос, который Юнги уже привык задавать Паку утрами. — Хорошо, — ласково сопит Чимин, поднимая голову на чужую грудь и смотря уже в глаза. — Думаю от этого дня нам стоит взять как можно больше. Течка, скорее всего, уже отступила, спасибо. — Ты прав, — соглашается с ним Юнги, уже просто не обращая внимания на это его сотое «спасибо». Юнги ничего сверх меры не сделал, он сделал только то, что ему позволили и что он, если разобраться, должен был сделать. — Погода обещает быть хорошей сегодня. За окном уже заходиться солнышко, пока небо остается все таким же чистым. Чимин мурлычет в его объятьях, и Юнги уже не думая, на автомате, тянется к его губам, целуя нежно и нерасторопно: они никуда не торопятся сегодня. — Завтра поедешь со мной в Эрентон? — спрашивает вдруг Чимин, отрываясь от чужих губ и ластясь ближе. — Не смогу, — тут же отвечает Мин, и Чимин с явным вопросом смотрит на него, сводя бровки в кучу. — Почему? — Я отложил одно дело на той неделе, — проговаривает альфа, гладя истинного по спине, — мы должны были поехать в Вангеил с Намджуном и Хосоком, но я решил, что оно может и подождать, а сейчас откладывать уже некуда, так что мы завтра утром уже должны быть на станции за городом. Пак куксится. Он прекрасно понимает, что это из-за него, но озвучивать он это не собирается, ведь предугадать реакцию Юнги не составит труда в таком случае. Он лишь тоскливо выдыхает ему в грудь, стараясь каждой частицей тела уловить родное тепло и чужие касания пока они оба совсем рядом, переплетаются ногами, руки ловят друг друга под одеялом, а тела обнажены. — Я буду скучать, — вдруг, неожиданно для себя самого, шепчет Чимин, и Юнги поднимает его лицо за подбородок, аккуратно целуя в нос. — Я тоже, котенок, — звучит ласково и нежно, что даже внутри все сходиться в точном ритме сердца. — Вот только, думаю, скучно тебе не будет. Чимин выгибает бровь, наклоняя голову в сторону, а альфа улыбается. — Хосок с Боной вчера вернулись в столицу: Сокджин с Намджуном снюхались, так что недельная отлучка Джуна будет для этих пернатых трагедией, — посмеивается Мин, вспоминая обоих Кимов и их романтичные нравы. — Хосок писал тебе? — хлопает глазами Пак: все-таки он привык знать все новости из всех самых темных уголков дворца, а сейчас он опять выпал из всей жизни. — Ага, — улыбается Юнги, смотря в глаза и будто чувствуя, что написано в зрачках его омеги, — Он мне еще кое-что написал, хочешь услышать еще новости? — Хочу! — тут же сияет Пак, смотря в глаза альфе, и расплываясь. — Ну, Чонгук уехал в Эйлинг, но это не самое интересное, а самое интересное то, что он рассорился с Тэхеном, тот пока сидит, обиженка, у себя за городом. Еще, вроде, ко двору опять людей понаехало. — А из-за чего поругались? — тут же хлопает глазами Пак. Нет, конечно, все прочее тоже интересно, но не так интересно, как то, от чего его лучший друг поругался с тем, за кем был готов преданной собакой бегать. — Они же, вроде как, очень близки. — Не знаю, — пожимает плечами Мин, — Хосок написал, что разругались, что он виноват в этом чутка, и то, что они как обиженные и глупые дети поразбежались. — Ясненько… — Я, почему-то, более, чем уверен, что это из-за Тэхена. Извини, конечно, я знаю, что у вас там дружба и все такое, но я слишком хорошо знаю Чонгука, он и ругаться-то не умеет, так что тут явно этот позерщик приложился. — Не буду спорить с этим, но и то, что Тэхен с ним поругался аж до уезда в Эйлинг… У него должна была быть причина на это, — тянет Чимин, обдумывая слова Мина, и если все так, то Ким наверняка будет отсиживаться дома до того момента, пока его кто-нибудь не вытащит насильно. — Какие могут быть причины на ругань у этого выпендрежника? — скептически фыркает Юнги и Чимин хлопает его по плечу. — Вот такие! — Странные вы, омеги. — Все же выдыхает альфа, и Чимин тут же столбенеет, поднимаясь и садясь на постели. — Что такое? Чимин смотрит на него пристально и проникновенно, от чего даже у Юнги все внутри неприятно тянет. Пак смотрит так, буто ищет в чужих глазах ответ или же ждет его из уст, но пока Юнги то ли не особо понимает, что от него требуется, то ли просто еще не научился улавливать эти телепатические импульсы. — Ты знаешь?.. — спустя долгое молчание говорит Чимин, и у альфы как отлегло, потому что он ожидал от этого чего-то действительно страшного. — Всевышний, Чимин, я работаю в криминалистике с тринадцати лет, то бишь: уже как двенадцать лет к ряду. Этого недоумка я знаю с его лет четырнадцати, может пятнадцати, то есть тогда, когда он только начал промышлять этим идиотизмом в чистом виде, и он до сих пор жутко палится, я ж сквозь него смотрю, эта придурь вообще не умеет ничего делать качественно, так что конечно я знаю, — на выдохе закатывает глаза Юнги, а Чимин смотрит на него не мигая. Проходит пара мгновений, когда Пак покрывается румянцем, фыркая и уводя взгляд. — Эй, Минни, не говори мне, что ты велся на эту чушь? — спрашивает Юнги, и Чимин встает с постели, начиная одеваться, даже не смотря в сторону своего альфы. — Ты серьезно? — Я не знал об этом больше года, а потом случайно подслушал их ссору с Сокджином, когда Тэ на его же глазах выпил три, по-моему, капсулы подавителей, — бубнит Чимин, вспоминая этот неловкий день. — Для справки, потому что ты, возможно, не знаешь, но даже одной, если ты их пьешь ежедневно, много и очень нехорошо для организма, а три… — омега щуриться, прикрывая глаза и рвано выдыхая. — Не хочу об этом, пошли лучше погуляем до завтрака, утро еще совсем раннее. И правда раннее — на часах всего половина седьмого утра. Наверно, скажи кто Юнги о том, что он сам будет вставать в шесть утра без ругани и ненависти ко всему живому, он бы и сам не поверил, но сейчас самолично встает с постели, подходит к Чимину со спины, нежно целуя за ушком, и тянется рукой к своей одежде, понимая, что наконец-то может сказать, что эти стены не фальшь, а его настоящий дом. *** Уходить вечером на несколько часов за работу — самое привычное, и теперь самое странное, что есть в жизни Юнги, когда он находиться дома. Раньше он без зазора совести уходил в свой кабинет, без малого, пропадая там на часов пять, и пропадал бы больше, если бы не заботливая рука Еншина, который всегда заходит проверить, «не сдох ли…» он (прямая цитата Ким, ублюдошной морды, Тэхена) в равные промежутки времени, однако сейчас он едва досиживает и часу. Все дело в Чимине, откровенно. Пак спал после очередных заходов и прибоев течки хорошо, около шести часов, и мог поспать еще и днем, да и в целом: сейчас все, на что он был способен — это секс, а в его перерывах сон, так что спал в сумме Чимин и в правду много. В это время Юнги и уходил работать, но постоянно отвлекался на мысли о том, что его омега сейчас спит, а он где-то там, на другом конце, даже другого этажа, сидит в каких-то там бумажках, хотя мог бы посидеть и с ним, даже если тот мирно спит, ни в чем не нуждаясь особо. Вот и сейчас, на исходе их последнего дня Юнги отлучился уже как час назад, и последние минут двадцать подавляет в себе приступ самоненависти, что обменивает Чимина на бумажки. Чимин сам и не был против, на самом деле: когда Юнги его оставлял, он сидел в расправленной кровати, читал какую-то книгу, вытащенную из полки шкафа в когда-то его комнате, и улыбался тепло и добро. Течка отступила окончательно, и за этот день они многое успели сделать, по мелочи, правда, но зато вдвоем, никуда не торопясь и с вдумчивостью. Юнги поглядывает на часы, выдыхая тяжело и понимая, что время уже одиннадцать, а встали они очень рано, от чего в сон безумно клонит, даже несмотря на то, что они вздремнули в полдень на улице, когда просто разговаривали на диванчике. Чимин неплохо улегся на самого альфу, хотя изначально они просто сидели рядом, и, когда такая смена позиций произошла, Мин не уловил, но был решительно «за»; погода радовала своей ясностью и теплом, так что все это разморило обоих, и сначала Чимин приложился к чужому плечу щекой и задремал, а потом и сам Юнги отправился в след за ним в царство Морфея. — На сегодня хватит… Выдыхает Юнги, потирая руками лицо и вставая из-за стола. Он кое-как за неделю приготовил все документы по поводу дела, на которое завтра предстоит отправиться, хотя бумаг было немного, от силы одна пачка, но все эти перебежки к любимому омеге не давали сделать это как обычно за вечер. Размяв затекшие плечи, он выходит из кабинета, туша свет и предварительно готовя все на завтра. Нет повода для беспокойства, на душе полный штиль, и все впервые правда хорошо. Выходя из кабинета, глаза неприятно режет, а по телу проноситься озноб: в кабинете хоть и был приглушенный свет, но почти кромешная темнота коридора, которую даже звезды и луна никак не освещают за их отсутствием из-за погрустневшего к ночи неба, все равно дает по глазам рябью. Лестница с другой стороны коридора едва освещена масляной лампой, одиноко стоящей в углублении стены, и уходит вверх, резко разворачиваясь и показывая стену. Юнги поднимается неторопливо, с полной уверенностью того, что Чимин уже спит, а значит не к чему торопиться и предавать шагу, хоть и в домашних мягких тапочках не было какого-то лишнего шуму. Дверь в спальню смотрится немного большой, и отличается от других, как и все четыре двери на этаже. Мама в свое время была сильно поглощена в общий вид дома, так что специально заказывала двери, и двери в спальные комнаты отличались от всех прочих, в которых, как предмет необходимости, было вставлено стекло и витиеватыми кованными позолоченными линиями, все они были с индивидуальным рельефом для каждой спальни, и на тогда еще родительскую спальню были поставленным двери с красивым резными изображениями коней. Разных, рогатых и крылатых, если угодно: Мин Ымбель отдавала огромную дань этим благородным животным. Сейчас же эта дверь была единственным, что осталось с того времени не тронутым… Юнги не смог поменять ее. Дверь открывается плавно, и Юнги оказывается в спальне, которая так же погружена в полный сумрак. На правой стороне спит Чимин, уже даже как-то привычно обнимая краюшек одеяла, а книга таки сталась лежать рядом с подушкой. Юнги расслабляет пуговицы на рубашке, скидывая ее в сторону, как и домашние брюки, а на тело накидывает легкие спальные штаны, после чего обходит постель, убирая книгу на прикроватную тумбу, и все же ложиться на свою сторону, проскальзывая под одеяла и сразу же удобно укладываясь. — Ты закончил? — неожиданно раздается сиплый и заспанный голос Чимина, и альфа тут же оборачивается на бок, всматриваясь в сонные черты лица любимого омеги, который повернулся к нему. — Да, — тихо, шепча, отвечает Юнги, протягивая руку и обнимая омегу, который ластится ближе, вновь прижимаясь всем телом. Чимин опять забирается почти что на него, прижимаясь плечом к груди, и притихает, что было немного странным, ведь когда он просыпался, то немного все же продолжал разговор. Омега немного ерзает, то ли не сумев сразу найти удобного положения, то ли еще чего, но спустя какое-то время он смотрит на Юнги немного притуманенно, и альфе этот взгляд кажется знакомым, от чего он пристально рассматривает чужое лицо, но не успевает спросить что не так. — Поцелуй меня. Тихо просит Чимин, поднимаясь чуть выше к лицу альфы, и Юнги не отвечает ему, лишь соединяет их губы, переминая их мягко и нежно, пока не чувствует, что те приоткрылись, а из гортани омеги послышался приглушенный полустон. Мин немного немеет, буквально на долю секунд, но затем понимает, почему именно подсознание среагировало на такие глаза Чимина. Просто потому что младший смотрел на него так во время течки, от чего нейронные связи в голове сработали раньше здравого смысла. Юнги сам углубляет поцелуй, когда Чимин уже полностью перебирается на него, от чего тело тяжелеет, и альфа чувствует, как Чимин начинает ерзать на нем, прокатываясь сначала ягодицами по его паху, а затем и плашмя собственным вставшим членом, из-за чего из горла вновь вырываются сдавленные стоны. Руки Юнги быстро спускаются с талии на бедра омеги, что не скрывало ничего, кроме коротких шорт под объемной хлопковой рубашкой, сжимая их сильно. За неделю течки на теле Чимина осталось множество меток, отметин, которые через кожу впитали в себя запах самого Юнги, метя запахом, оставляя почти ту самую метку, которая бы говорила о принадлежности омеги. Омега скулит, потираясь еще сильнее, и чувствуя, как член альфы тоже встал, но потом он отрывается от губ, поднимаясь на руках, держа упор на груди альфы на вытянутых руках, и смотрит завороженно на Юнги под ним, что тоже тяжело дышит и улыбается… Так по-родному и тепло, что из гортани вылетает новый стон и глаза прикрываются, чтобы хоть секунду не видеть и не ломаться всем телом. — Ты такой красивый, — выходит совсем хрипло, но Мин проводит рукой по щеке омеги ласково, на что тот ответно ласковым котенком потирается, отвечая на ласку. Пак не отвечает, но в темноте Юнги отчетливо замечает, как загорелись пунцовым пожаром чужие щеки и уши, когда Чимин наклонил голову вниз, от чего светлая челка спала на глаза. Чимин немного подвисает в моменте, будто над чем-то думая, а потом вновь смотрит глаза в глаза, и Мин видит в них какой-то азорской всполох, с которым Чимин спускается ниже, одеяло скатывается с его плеч и совсем скоро он съезжает ниже колен альфы. Юнги не особо успевает поинтересоваться, что в голове у омеги, да и не особо хочет, наблюдая за плавными, немного чем-то стесненными действиями и позволяя вытворять все, что вздумается его душонке, когда тот самыми кончиками пальцев ведет сначала по его животу, от чего по телу проходятся сотни мурашек, а потом аккурат подбирается к кромке ночных штанов. Чимин забирается под пояс шустро и юрко, стягивая их и стараясь не смотреть на Юнги, что прожигает его заинтересованным взглядом. Совсем скоро столь ненужный элемент одежды летит прочь на пол, и орган с глухим шлепком падает на живот хозяина и, кажется, со стороны Чимина слышится тихий взвизг, Юнги же выдыхает облегченно через рот. Маленькие пальчики умело обхватывают член, проводя едва ощутимо, и Чимин все же поднимает глаза на Мина, от чего все внутри альфы переворачивается с ног на голову, потому что глаза Чимина сейчас просто невозможные. Он смотрит с искоркой игры, прожигая взглядом и есть в нем что-то едва ли нахальное, что спрашивает «И как я тебе такой», и, с хмыком, не отрывно, омега начинает водить по всему стволу, большим пальцем хорошо размазывая по чувствительной головке выделившуюся природную смазку и мучительно оттягивать вниз крайнюю плоть, от чего в животе скрутился ком, а мурашки табором прошлись по всему телу. Неотрывный зрительный контакт, эти плавные движения, да и сам Чимин, собственно, сводят с ума не на шутку быстро и стремительно, от чего Юнги совсем теряется, понимая, что в какой-то момент пропал в этой чаще из глубины чужих глаз, одновременно с этим проигрывая и игру. Юнги не выдерживает этой каторги, сладостной и непозволительно долгой, от чего жмурит глаза, откидывая голову назад, но жалеет об этом, потому что буквально через пару секунд чувствует, как на его член ложится что-то теплое и влажное. Он поднимает голову, видя, как Чимин склонился к самой головке, заправляя волосы за ушко, и облизывая, черт возьми, всю головку, мокро и мягко. Омега не сразу замечает, что Мин смотрит, но когда обращает на это внимание, то улыбается, глаза в глаза опуская губы на член и посасывая чувствительную и явно перенапряженную головку. Губы переминаются плавно и мучительно, от чего Юнги не может сдержать хриплые стоны, и руки бесконтрольно падают на чужую голову, переплетая пальцы со светлыми, цвета пшеницы, прядками омежьих волос. Альфа немного нажимает на голову, прося взять больше, и Пак берет, хлюпая густо выделяющейся слюной, но старательно насаживается ртом сначала до середины, жмурясь от неприятных ощущений, а потом и во всю длину, когда подтеки белесой слюны уже скатываются по губам вниз к подбородку и капают на юнгеевы бедра. Взять полностью получается сложно: головка упирается в самые гланды, а на глаза выступают слезы, когда Чимин все же насаживается до основания, утыкаясь носом в лобковые волосы, чувствуя небольшое давление от руки альфы сверху. Юнги стонет от этого, а сам омега начинает наращивать темп, каждый раз останавливаясь на головке особо внимательно и тщательно, посасывая ее и широко проходясь языком. Разрядка ждала Юнги совсем скоро, но он решил пустить все на самотек, потому что чувствовал, что Чимин об этом тоже прекрасно знал, так как начинал наращивать темп, постанывая, когда член был в самой глотке, от чего по головке проходили импульсы вибрации, да и сам он отступать не собирался. Он насаживался все быстрее, когда Юнги почувствовал, что перед глазами белеет, и его член дергается прямо внутри Чимина, который заглотил особо глубоко, немного давясь, но остановился, постанывая и языком лаская самое основание уздечки. Юнги кончает прямо в горло Чимину, от чего тот немного болезненно сглатывает, отпуская изо рта член, который вновь набухает и встает, и поднимается выше к Юнги, чтобы его пожалели. — Невероятный, — шепчет Юнги в самые губы прежде чем поцеловать глубоко и нежно, чтобы внутри Чимина пропали все неприятные ощущения. Он обнимает его, но сам омега почти садиться на него, вновь потираясь сырыми от смазки шортами о чужой пах и Юнги осторожно приподнимает его, помогая снять с себя белье и большим пальцем входя внутрь, раздвигая эластичные стеночки, тем самым проверяя: достаточно ли растянут его истинный, ведь с последнего соития прошло больше суток, и улыбается в поцелуй, понимая, что омега все еще будет готов принять его. Альфа осторожно подставляет головку в входу и толкается, совсем осторожно, на пробу, но Чимин стонет, самолично начиная садиться на член все глубже и глубже, пока не дошел до основания, понимая, что член уткнулся в самую точку «G». Омега рвано выдохнул, начиная двигаться самостоятельно и утыкаясь головой в чужую, так приятно пахнущую, грудь. Плавные движения вовсе скоро перерастают в более быстрые и нездержанные, вначале со стороны омеги, а потом уже и самого альфы, что вновь закусывает кожу на ключицах, посасывая и оставляя свой запах вместе со слюной… Хотя бы на неделю, но чтобы все вокруг знали, чей Чимин, чье это чудесное солнце, нежное и столь невероятное. Юнги обнимает его крепко за талию, вбиваясь глубоко и выдыхая рвано, Пак же не стесняясь стонет, почти выкрикивая, когда головка вновь проходиться ровно по заветной точке, раздавая импульс по всему телу. Мин выдыхает в плечо, опять ловя себя за тем, что клыками царапает чужую кожу на изгибе шеи и одергивает себя с рыком. Все его нутро и альфа, что рвет все цепи многолетней выдержки Юнги, хочет пометить этого омегу, сделать его своим и только навсегда, на всю жизнь, чтобы тот был рядом, и никто другой даже не думал заглядываться в его сторону, однако он не может поступить так эгоистично по отношению к любимому им омеге. Он его и в правду любит, и против чужой, столь важной, воли не пойдет.  «— Омеги — не вещь.»  — пролетают в голове слова отца, и он слышит, как поскуливает. А может это и не он вовсе. — Сделай ее… — тихо, совсем надрывно шепчет Чимин, и это первое цельное предложение, что Юнги слышит от Чимина за весь период течки во время соития. — Если ты уверен в этом, то делай… Пожалуйста, Юнги… — Я не могу поступить так с тобой, пока ты в течке, Минни, — выдыхает немного разочарованно, но с огромной теплотой и нежностью Мин, аккуратно целуя младшего сначала в многострадальную шею, а потом поднимает голову и оставляет поцелуй на губах, от чего Пак поскуливает, но потом поднимает на него свои медовые глаза, смотря ровно и уверенно. — Нет… — шепчет Пак, — Течка закончилась, Юнги, я… Сейчас я — это я, а не мои инстинкты, я разрешаю, правда… Я тоже хочу этого… Позволь мне быть твоим, пожалуйста, не перед церковью или обществом, а перед самой сутью Судьбы… Юнги… Юнги прошибает осознание: все это время Чимин просился к нему не потому, что снова нашла течка, а потому что сам правда хотел Юнги… Почему-то именно это надламывает немного, и альфа смотрит ровно в чужие глаза широко и раскрыто, обдумывая некоторые вещи буквально доли секунд. — Ю-юнги-я, пожалуйста… Уже надрывно выстанывает Чимин, когда Юнги резко меняет позиции, подминая омегу под себя и начиная вбиваться в него быстрее и сильнее, от чего омегу почти сразу накрывает, все тело содрогается в судорогах, покрываясь дрожью, он громко выкрикивает, а потом на его живот изливается белесая жидкость. Юнги тоже чувствует, что вторая его разрядка вот вот найдет на него, поэтому, пока Чимина нежит его оргазменная нега, он целует его, мокро, желанно, но при всем при этом нежно и ласково, прежде чем остраняется, смотрит в красивые глаза, в чьих уголках проступили слезы, и впивается ровно в пульсирующую венку на шее, прокусывая ее, и слыша стон со стороны Чимина, далеко не болезненный, а наполненный удовольствием. Юнги иногда любил помечтать, но ни что не могло сравнить с тем, что он сейчас почувствовал сам, когда чужая кровь, брызнувшая из ранки, начала потихоньку окроплять его язык. Он знал, что у Чимина все сладкое: запах, слезы и даже пот, но то, что, подобно меду, сладкой окажется и кровь, он и подумать не мог. Вкус Чимина остается на губах, когда он немного отходит от этого первого ощущения, что пронизывает его тело, не давая ни слышать, ни чувствовать что-то кроме, и он думает, что не сойдет этот вкус уже никогда. В один момент все внутри сошлось в одной точке, оставляя сознание Юнги где-то позади, потому что сердце замерло, и он готов поклясться, что и у Чимина тоже, отбивая секунды, чтобы забиться вместе, синхронно, в унисон. Он делает последние пару толчков, когда отходит от этого и понимает, что уже кончил, и если сейчас не выйдет из омеги, то сцепки будет не избежать. Он зализывает рану, не жалея на это слюны и чувствуя, как чужой запах у самой кожи едва ли заметно начинает меняться, и отстраняет бедра назад, в желании выйти, но Чимин ему не позволяет. — Нет, — хлюпает Пак. — А что если… — Юнги не договаривает, так как Чимин протирается о его плечо носом и скулит: — Это наш последний день вместе… Давай сделаем друг другу исключение… — сипит омега, и Мин расслабляется, выдыхая умиротворенно и разворачивается на спину, утягивая истинного с собой, укладывая его на живот, позволяя ему улечься удобнее. Пак выглядит уставшим в сумраке комнаты, да и на самого альфу очень скоро находит усталость, но, не смотря на это, их улыбки так и не сходили с лиц. Для Юнги время застывает, он смотрит на уже уснувшего Чимина и выдыхает, явно не готовый прощаться, но с полным пониманием того, что так надо, и обещая себе, что вернется как можно скорее, чтобы вновь хоть ненадолго вот так опять — полежать обнаженным в объятьях любимого человека, кожа к коже, чувствуя теперь их общий запах. ***