Мюнхенские каникулы

публичная бета включена       Прошипев что-то похожее на «иду я уже», Джозеф, до сих пор запутавшийся в простыне, которая играла роль одеяла, сполз с низкой полутораспальной кровати на пол и так там и лег. Он выспался, просто вставать не хотелось. Вроде, кровать была жестковата, температура ночью была незначительно холоднее температуры днем, поэтому и простыня, а не одеяло. А Джозеф лежал до последнего из-за какого-то упрямства. Ну, или место помечал, мол, я тут сплю. Так всегда бывает, когда приезжаешь в новое место, если не брать в расчет все-таки пометку кровати. И вроде надо наоборот просыпаться раньше и ходить осматриваться, но и посидеть в отеле или, как сейчас, в чужой квартире, чтобы просто привыкнуть тоже было важно и полезно для общего состояния.       Джозеф решил не распутываться, закрылся еще сильнее и лег набок, потом ему надоело лежать так. Он лег на спину, попутно пытаясь потянуться, выгнуться и, в общем и целом, понапрягать мышцы, чтобы потом вставать было легче и чтобы в глазах случайно не потемнело, а затем снова лег как эмбрион. На него сверху вниз смотрел Рудольф, который только что зашел в комнату из кухни и увидел вот такое на полу. — Эй, — он легонько пнул Джозефа в спину между плеч носком тапка, а затем и вовсе наклонился, пытаясь найти, где у него там глаза, — ты гусеница, да? Ему в ответ раздалось что-то похожее на «да», но вроде и не похожее, настолько зажевано оно звучало. В любом случае, тон голоса Рудольфа стал как-то теплее или даже веселее. — Превращайся в бабочку и приходи есть.       Джозеф усмехнулся, выдыхая носом воздух, вытянулся во весь рост, все также лежа на боку поднял голову и смотрел за тем, как уходят на кухню, совмещенную со столовой, ноги. Он попытался распутаться — понял, что лежит на том куске простыни, который обматывал руки, и поэтому они были прижаты к телу, как рукава смирительной рубашки. И просто так ведь не отодрешь от себя. Джозеф повернулся на живот, встал на колени, опираясь лбом на пол, а потом уже и на руки, когда ткань послабее обматывать стала, а потом и вовсе его усилиями спала на пол. Он свернул простыню, положил на кровать и решил свернуть чужую и сделать вроде как-то даже красиво. Ровно уложил подушки в изголовье, сверху недо-одеяло, а как финальный штрих — покрывало, висевшее до этого на шкафу.       Они с Рудольфом делили кровать. Хотелось бы чтобы в литературном и завуалированном смысле, но нет, в самом обычном. Сначала Рудольф хотел было постелить себе на полу и освободить свое место — его сосед по квартире, тот самый, который то ли друг, то ли коллега, уехал на свадьбу к родственничкам, но запретил даже подходить к своей комнате (запер на ключ и отдал на сохранение Рудольфу) и, тем более спать на своей кровати, говорил, что в любом случае узнает, если его не слушали, пунктик у человека на собственные вещи, что поделать, — но Джозеф его уговорил так не делать. В конце концов, он сам не раз (больше одного точно, это важно) ходил в поход с палатками, что ему спать с кем-то там впритирку. Рудольф посомневался, но потом вспомнил какую-то примету, мол, спать на полу плохо, но что-то Джостару подсказывало, что она была просто выдумана на скорую руку, чтобы успокоить себя и хоть как-то оправдать возможные будущие неловкие ситуации, связанные с шевелением во сне. А ещё ему за вечерней беседой — на улице стемнело, шуметь было нельзя, соседи уже ложились спать, их кот пришёл по карнизу к ним и улегся на подоконнике, а они говорили какую-то чушь и смеялись вполголоса — рассказали про то, что у суеверных детей (да и взрослых) во время национальных праздников есть такой квест, называется похватай трубочиста за рукав и щетку и навлеки на себя удачу.       В ответ Джозеф специально напряг память, перебрал в голове все знакомые ему приметы, ведь просто случайная не подойдет, нужна чтоб на удачу и с людьми связана, и выдал про матросский воротник именно в тот момент, когда Рудольф отвлекся на оглушающую музыку, раздающуюся из машины, которая проезжала под окнами. Весь эффект внезапности пропал. А об этой примете он от бабули узнал — Джозеф стекло разбил на празднике (как это произошло никто не помнил), черной кошки поблизости не было, чтобы восстановить баланс удачи, поэтому проходящий мимо очень добрый дядя в костюме матроса жалостливо покачал головой, глядя на паникующего и почти плачущего мальчика, внезапно отстегнул воротник от костюма и начал его вручать. Сцена была достаточно комична, но только не для владельца стекла: Джозеф не хотел брать чужую вещь из рук и отказывался, но при этом боялся за свою удачливость (а за порчу чужого имущества дядюшка заплатит), мужчина давал ему в руки воротник, бабуля поддакивала мужчине и успокаивала Джозефа и это все шумно и на публике.       Перед тем как лечь спать, Рудольф как-то даже жестом прочертил, где чья половина, и, пытаясь заснуть, оба лежали на спине и боялись пошевелиться, а если уж поерзали, то извинялись потом минуты три, наверное. Но потом, когда Морфей полез ко всем обниматься, кровать стала такой, какая должна быть вся человеческая собственность (включая женщин и детей) после мировой коммунистической революции — общая, братская, неделимая. Границы, особенно личные, стерлись; на груди Джозефа, сладко посапывая, устроился теплокожий Рудольф, слава богу, что руку не отдавил.       Говоря в общем и целом, во вчерашнем вечере было что запомнить, потому что то был именно вечер. Когда они вчера добрались до квартиры Рудольфа, было уже часов пять, да еще тот потом водил вокруг дома, показывал магазины и вообще что где располагается, чтобы инцидента как в аэропорту не произошло. Потом еще заставил выучить адрес, на случай, если-таки снова заблудится или если фон Штрохайму надоест возиться с ним (шутка была неудачна) — он тогда сможет подойти к «коллегам» и попросить позвонить, либо отвезти себя в участок, либо просто подвезти до туда. Джозеф повторил всё раза четыре точно, причем три раза правильно и, наконец, убедил этим, что уже можно идти распаковывать немногочисленные вещи. Он не брал много: на улице тепло, если что случится, попросит постирать. Тем более, Джозеф собирался уезжать во вторник или в среду, даже если они не всё обойдут, но билеты еще пока не заказал (мало ли) — все-таки у Рудольфа отпуск, не всю же неделю ему с гостем возиться. Подробно о своих соображениях он не рассказывал, но упомянул, что приехал ненадолго и не объяснял, что нужно делать с этой информацией. Рудольф выглядел немного расстроенным, но что он мог с этим поделать, а Джозефу стало даже немного приятно — его, оказывается, рады видеть больше двух дней.       Рудольф, вечно взъерошенный, если не на службе, в домашнем, занимал место у плиты и осматривал то, что он приготовил, прежде чем подать, а когда к нему сзади подошла превратившаяся «бабочка», повернулся вполоборота, заметил, что та переоделась из спальной одежды в свои джинсы, и попытался спасти ненарезанный кусок огурца, ловя чужую руку и легко прижимая ее к столу. — Так, — это было сказано с явной интонацией, обозначающей ограничение. — Садись есть. А вот это уже было указанием. Джозеф убрал свою руку из-под чужой, спрятал её в карман и уже сделал шаг в сторону белого стола, рядом с которым стояло четыре высоких стула, но его окликнули по прозвищу. — Может ты меня поцелуешь?       Рудольф добродушно (или насмешливо) прищурился из-за собственной улыбки. В это утро, настроение у него, видимо, было отличное, а какое настроение, такие и предложения. Джозеф бы пожал плечами в другом случае, но сейчас он наклонился к чужой щеке и быстро, но аккуратно прижался к ней губами и, случайно, носом, прикрыв глаза. Джостар стоял так чуть дольше, чем положено при дружеском поцелуе благодарности, — щека уж больно мягкая и приятная на ощупь (каким, интересно, гелем после бритья он пользуется), — но когда он отстранился и все-таки сел за стол, Рудольф никак отрицательно на это не отреагировал, просто удивленно поднял брови, слегка кивнул сам себе, будто делая какой-то вывод, и вернулся к тарелкам с едой. — Это было неожиданно. Вот, — подметил он, раскладывая приборы. — Спасибо, — если при поцелуе Джозеф мог дать фору по каменности лица и решимости профессиональному игроку в покер на мировом турнире, то сейчас он, спустя полминуты, наверное, по цвету щек не уступал вообще всем видам фруктов и овощей, имевшим красную окраску. — Тебе не понравилось? — спросил он, перебивая почти начавшего рассказывать про соки Рудольфа. Следующую минуту оба пытались передать право говорить собеседнику. В итоге, Джозеф повторил свой вопрос, но уже немного другими словами. — Мне всё понравилось. Честно, — фон Штрохайм ответил, стараясь как можно больше успокоить друга. — Я просто не ждал такой реакции, я думал, что ты что-то другое сделаешь. Но это было приятно. Судя по его поведению, Рудольф тоже не был в спокойном состоянии. — Ладно, — после этого, Джозеф начал со всем вниманием слушать про несколько стоящих на столе у стены пакетов сока.       Рудольф постарался — завтрак на вид был не хуже, чем в самом простом отеле, даже расставлен красиво. Интересно, а они с соседом собирались хоть иногда и так завтракали? В конце концов, надо же сохранять положительные отношения с человеком, благодаря которому у тебя остаются лишние деньги на жизнь. Джозеф понимал это, хотя его друг ни разу не пытался вывести разговор на финансовую сторону, да и он сам тоже не хотел распространяться по поводу своих кровно заработанных и полученных от дядюшки. Тем более что Рудольф не знал, что имеет дело с потенциальным наследником приличного такого состояния.       Джозеф бы нахмурился как от боли, если бы сейчас был один. Да-да, потенциальный наследник приличного состояния, который несколько лет, с перерывами, уже ходил к психологу по поводу некоторых последствий бабулиного воспитания. Ох уж этот бесполезный навороченный этикет, состоящий из отживших свое ритуалов.       Бабуля считала, что раз уж она, дочь средней руки доктора, жившего не слишком богато, вышла замуж за потомка знатного рода, который сам в собственной генеалогии разбирался так себе, то она обязана обустроить свое жилище и быт (и своих детей и внука заодно) по «дворянским» правилам, взятым из девятнадцатого столетия, хотя поженились они уже после второй мировой. Отсюда и кухарка в доме, скучные чаепития, где слова лишнего не скажешь, даже необычная манера одеваться у нее — мода начала века (длинные юбки, кружева, рюши), однако, с поправкой на удобство (никаких корсетов) и ткани. Дедушка был рад и совсем не возражал, во-первых, бабуля шила это сама и каждая ее работа становилась все лучше, во-вторых, на ней именно такие вещи смотрелись изумительно. Развлечение было такое у жены археолога: то что едят они в строго определенное время и с пафосом, которого нет и у Её Величества, это хорошо и полезно для пищеварения, в жизни же так мало красоты и радости; то что сын паниковать начинал как только разговор начинал впадать в негативное русло, тоже хорошо, меньше конфликтов в его жизни будет; то что у Элизабет, жены их сына, первая седая прядь, весьма заметная на фоне остальных вороных волос, появилась спустя полгода после знакомства с родителями, вторая — после рождения Джозефа, и в итоге та настолько возненавидела эту семью и даже ребенка (и бросила его там, лишь бы дел с этой кровью не иметь), это, конечно, плохо, но, к сожалению, Джонатан, дедушка, уже был давно мертв к тому моменту.       Чертов этикет, доведенный до абсурда, был причиной, почему Джозеф аж до тринадцати лет не мог есть вне дома — сервировка стола была этаким показателем, что это можно потреблять внутрь. Согласитесь, ведь неприятно, когда тебя, помимо немого укора, возможно, ждет череда оскорблений или даже комнатный арест. Джозеф бы и сейчас не мог спокойно жить и учиться, если бы однажды дядюшка не купил ему мороженого, не заметил бы паники в глазах и не расспросил. После этого, они с бабулей поссорились и даже не общались месяца два, а потом, еще позже, началась вот эта «панковая» фаза взросления, которой в свое время поспособствовал психолог, а дальше уже сам Джозеф во вкус вошел. То что происходило сейчас — так, малюсенький отголосок по сравнению с тем, что было раньше. — Слушай, — нерешительно протянул Джозеф, — можно салфетки, пожалуйста? — Да, держи, — Рудольф дал ему декоративный стакан. — Спасибо, — тот достал пару штук, одной вытер рот, хоть до этого ничего не ел и не пил, а вторую свернул в треугольник и положил под тарелку. Вроде, как-то и получше стало. Таким мелочи помогали кое-как сгладить углы и иногда даже могли полностью привести в порядок. В этот же раз, проблема появилась скорее из-за неосмотрительных и неловких, но все же приятных) действий Джозефа, который до сих пор поглядывал на спокойно жующего друга и все так же порывался снова спросить, все ли в порядке, чтобы самому успокоиться.       Сэндвич, кстати, был приятен на вкус: не пересолен, в меру прянен, жареное мясо приятно хрустело на зубах, как овощи и сам тост. Джозеф, несмотря на нервное состояние, искренне наслаждался едой и компанией. Иногда внезапно начинался какой-то разговор не о чем, но он спустя пару-тройку фраз также быстро пропадал, и снова оба сидели и жевали.       В одном из таких диалогов промелькнуло, что Рудольф не добавлял по рецепту орехи, решил не рисковать, потому что сам немного аллергик.       Джозеф соболезнующе сказал что-то в ответ, но был тронут. Он даже почти успокоился — расслабленная атмосфера вкупе с вкусным сэндвичем, оказывается, действуют на людей лучше, чем строгие ритуалы, и если он говорил строгие, то это то и означало. Строгие и бесполезные.       Рудольф тихо чертыхнулся на родном языке, потом положил свой сэндвич на тарелку и утер костяшкой измазанный в соусе подбородок. — Можешь называть меня поросенком, я свое же блюдо развалить умудрился. Передай салфетки, пожалуйста, — он встал с места и достал вилку и нож из ящика кухонного стола, очевидно, чтобы доесть так. На его благодарность, ничего не ответили, потому что начали есть с каким-то злым упорством.       Ох уж эта неловкость. В тот момент, когда казалось, что вот это вот состояние отступило и дальше всё пойдет как по маслу, произошла проклятая случайность, в которой Рудольф со своей простотой и прямолинейностью конечно же не виноват, это всё его, Джозефа, проблемы восприятия. Поэтому он быстро ел — чтобы сьесть и не волноваться из-за того, что неловкость может произойти с ним.       Сердце не стало стучаться как бешеное, как это обычно описывают в книгах, когда говорят о панике, оно даже замедлилось и начало биться как-то сильнее, с большим сокращением и нажимом на другие органы. В районе между ребрами это чувствовалось почему-то особенно четко, будто после того как кросс пробежал. — Жарко сегодня, — ненавязчиво заметил Джозеф после того как вытер руки и промокнул уголки губ салфеткой, а у самого холодный пот стек по позвоночнику. Он наколол на вилку четвертинку помидора, лежавшую на тарелке в уголке как украшение. Рудольф кивнул в ответ. — Да, бывает, конечно, жарче, но и так хорошо. Хочешь на улице дам загарный крем, — он снова перепутал слово, но (Джозеф мысленно отдал честь) нашел как выкрутиться. — Крем от загара? — внутренность, или как называется та жидкая мякоть помидора, приземлилась на тарелку, потому что кусочек слишком долго держали на весу на вилке. — Да, — фон Штрохайм улыбнулся, его не смутило, что его поправили. Джозеф практически впихнул в себя кусочек помидора и начал как можно быстрее его пережевывать, чтобы не успеть почувствовать вкус и понять, что он что-то съел. Тот самый вкусный горячий сэндвич, ради приготовления которого Рудольф встал, наверное, черт знает когда, застыл где-то в пищеводе между легкими по кускам. К нему теперь еще присоединилась помидорка. Было чертовски обидно, что всё это случилось очень не вовремя. — Передай сок, который рядом с тобой, пожалуйста, — надо было протолкнуть съеденное в желудок. Хоть несколько пакетов стояли близко к Джозефу, именно тот сок, который он любил, яблочный, судя по упаковке, был ближе к другому концу стола. Вроде, потянись и возьми, но нет. Хотя, вроде не тянуться через весь стол — адекватное правило. — Может тебе воды лучше? Держи, — Рудольф решил не дожидаться ответа (спросил он это скорее для себя) и дал сразу бутылку с минеральной и нужный пакет. — Сегодня же воскресенье, — за ломтиком ветчины в зубы Рудольфу последовал лист салата, лежавший рядом, — экскурсии проводятся только обзорные, пешеходные. Не заходят в здания.       Джозеф с внимательным видом кивнул и покрутил в руках большую кружку с соком, крепко держась за нее обеими руками, будто она была единственным, что вообще соединяло его с реальностью. Не чета фарфоровым сервизным, которые были у него дома. С ней можно было просидеть не один час, чем они вчера, в общем-то, и занимались. — Давай сегодня съездим в центр прогуляться. Я тебе сам могу рассказать что-нибудь, а завтра профи послушаем. Хорошо? — на этих фразах Рудольф смотрел на друга полностью серьезно, даже вилку с ножом отложил в сторону, а пальцы переплел между собой. — Да, — Джозеф кивнул.       Когда за их спинами закрылась дверь дома так, что оба чуть ли не подпрыгнули от испуга, они начали свою неспешную прогулку в сторону станции — Ты серьёзно собираешься ходить со мной на все экскурсии, на которые я хотел бы попасть? — после нескольких кружек сока, долгого, но приятного обсуждения примерного плана на неделю, листания картинок с птицами на своем ноутбуке и таблетки успокоительного, Джозеф и чувствовал себя лучше, и шел бодро на своих длинных ногах, поэтому на Рудольфа он поглядывал свысока и через левое плечо. — Конечно, — тот сзади не отставал, — ты же ничего не поймешь. Джостар не понял: то ли о нем решили позаботиться, то ли ему так намекнули, что он неуч. — Я сам тоже хотел послушать, — Рудольф искренне не обратил внимания на то, какую реакцию вызвала его предыдущая фраза. — Тем более, я, как истинный гражданин Мюнхена, обязан тебя, моего гостя, сопровождать по законам гостеприимства. Джозеф усмехнулся, но следующая фраза его добила: — Также, должен же кто-то злобным голосом поправлять экскурсовода, когда он начинает слишком много врать.

***

      По дороге в центр города на S-Bahn, к станции которой они жили ближе всего, Джозеф так щелкал затвором фотоаппарата и с таким восхищением смотрел по сторонам, что уже привыкший к этим пейзажам Рудольф вспоминал себя в первое время самостоятельной жизни и то, как он очень похоже рассматривал дома, деревья, других пассажиров. Хоть он и не обещал много говорить, но про всякие курьёзы, связанные именно с поездами, шутил достаточно.       В вагоне стояла приятная коже прохлада — по сравнению с горячим, немного пыльным, нагретым июльским солнцем и обычным асфальтом, отдающим тепло, воздухом, которым им пришлось надышаться по дороге, воздух, охлаждаемый кондиционером, был небольшим, но всё-таки подарком небес. Поезд в центр ехал полупустым, видимо, все люди, которым что-то нужно было в городе, уже находились там. Это они, два балбеса, спали до полудня и выехали в самую жару. На станции Мариенплац, однако же, почти пришлось потолкаться, чтобы пройти наверх и выйти где нужно — на одной из главных площадей и туристических мест Баварии, а не пересесть случайно на какую-нибудь другую ветку и не испортить тягучее чувство предвкушения.       Джозеф, уже спрятавший фотоаппарат в чехол, а тот в рюкзак, чтобы не помять случайно в толкотне и чтобы не украли, снова достал его, как только поднялся по ступенькам, выходя из транспортного подземелья, повесил на шею, и только после этого начал осматриваться вокруг с лицом как у статуи рыб у Рыбного фонтана, еле заметного из-за обилия людей. Он в тот момент сам, наверное, не мог бы описать свои чувства, что уж говорить о том, чтобы пересказать их другим. То можно было назвать своеобразной смесью восторга и удивления — видишь то, о чем читал и тебе рассказывали, вживую, и в реальности оно ещё красивее, ещё масштабнее. Оно имеет объем и вес, и это можно потрогать! Джозеф в тот момент начисто забыл, что на него вообще-то смотрит Рудольф и за компанию самые разные люди, к черту их всех, кроме Рудольфа конечно же. Тот, кстати, был доволен не меньше.       Они смешались с вечной толпой на этой площади, толпой из таких же восторженных туристов и привыкших местных. Рудольф, хоть трижды и был тем самым привыкшим, вместо того, чтобы гордо, почти свысока — учитывая разницу в росте не в его пользу — посматривать на своего восхищенного британского друга, он с таким же энтузиазмом глядел по сторонам: Мариенплац же никогда не бывает одинаковой.       Когда первый яркий восторг и шок прошли, а у Джозефа они, конечно, длились дольше, наступило состояние эдакого тихого равномерного восхищения и обожания. Уже и здания воспринимались немного по-особому, подмечались детали, а толпа, которая раньше звучно гудела, сейчас как бы разбилась на группки разных людей, и шум, издаваемый ими, конечно, уже не был таким оглушительным и скорее напоминал шелест реки. И, чёрт возьми, это небо. Ни одного облачка не вылезало из-за крыш зданий. А такого яркого — даже по глазам ударило после более темного метро — цвета Джозеф не видел ни на одной фотографии, ни на одной майке. Он хотел пошутить было, мол, небо-то сегодня голубее него самого, но о произошедшем утром он уже даже и не вспомнил бы — настрой, в целом, был в порядке, но от колкости, в итоге, воздержался, потому что Рудольф мог не понять. Мало ли, не знал идиомы, с цветом связанные. — Так, — протянул тот, когда Джозеф вроде немного вернулся в своё обычное менее позитивное состояние. — Куда пойдем? На север, на юг, сюда, туда? — на каждое слово Рудольф показывал руками в случайном направлении, поэтому север у него оказался на западе, но хоть юг оказался на месте.       В целом, сегодня они могли и остаться в квартире, либо же попытаться найти сидячее место на траве Английского сада, но шансы сделать это были крайне малы. Поэтому, было решено поехать в старый город. Одно выступление фигур на башне Новой Ратуши они уже пропустили и ещё по пути к поезду решили успеть на другое. Для этого нужно было побродить до пяти, то есть примерно два-три часа. Задача, конечно, не из сложных, но кое-какие свои трудности имела. Например, как обойти окрестности так, чтобы и экскурсию было потом любопытно слушать, но и чтобы сейчас достаточно посмотреть. И чтобы вообще успеть что-нибудь увидеть. — Давай туда?       Джозеф пальцем показал на Старую Ратушу, недалеко от которой они стояли. Это белое здание с многочисленными маленькими башенками и одной полноценной башней с часами за свою семисотлетнюю историю видело всё, что происходило на этой площади и там, где сейчас пролегали мюнхенские пешеходные и не только улицы. К нему, на самом деле, Джозеф подошёл ближе всего на пару шагов, чтобы Ратуша в кадр поместилась, потом отошёл, потому что не помещалась, а потом отошёл еще дальше, пока Рудольф как стоял сзади него вне поля зрения, так и продолжил стоять. Хорошие фотографии всё никак не получались. То горизонт упал, то толпа людей проходит, то опять же ничего не помещается. Джозеф, всё так же смотря в экран своего кодака и выбирая там какие снимки оставить, развернулся туда, где вроде должен был стоять Рудольф, но их там стояло трое. Так бы он подумал, если бы, помимо проблем с психикой, у него были проблемы с глазами.       На деле же, на некотором расстоянии от Джозефа стояли и говорили Рудольф в количестве одной штуки (единственный и неповторимый, как бы он пошутил) и какие-то молодые люди, немного моложе их обоих, уж очень похожие на немца в количестве двух. Их можно было назвать троицей Шрёдингера: вроде похожи, но вроде и отличаются. Например, все были коротко стрижены, все слегка загорелые, у всех светлые волосы. Но Рудольф в отличии от них не побрезговал ходить в майке и бриджах в жару, а те были скорее похожи на Джозефа: все, как идиоты, парились в темных куртках и плотных джинсах. У этих двух это, наверное, было обусловлено еще и субкультурой, — нашивки прилагались, — когда как у него было банальное стеснение собственного, по сути, обычного для своего возраста и роста тела. Джостар вспомнил, как одевался в лучшие годы «панковской» фазы взросления и будто сейчас посмотрел на себя со стороны       Когда фон Штрохайм заметил, что его друг больше не смотрит на мир через объектив, он весьма неожиданно для всех, будем честны, взял Джозефа за талию и притянул к себе, как бы показывая насколько у них близкие приятельские отношения. Из следующей фразы Рудольфа на немецком, тот выцепил такие слова как «английский», «друг», от английского мало чем отличающееся. Его представляли и рассказывали, что он вообще такое. Потом говорили те двое. Они поздоровались по-английски, сказали базовое «nice to meet you» и снова вернулись к диалогу с Рудольфом. Из их речи было понятно слово «баскетбол», а из насмешливых улыбок, что они спросили самую очевидную и несмешную шутку про рост Джозефа и его визуально тонкое тело. Слава богу, на неё Рудольф отреагировал так, что те двое перестали скалиться, и вроде сказал что-то про волейбол, крепко и по-дружески дергая «английского приятеля» за талию. У Джозефа в этот момент лицо немного перекосилось от внезапности этого жеста. Затем Рудольф опять что-то спросил, те двое что-то ответили. Забытый ими Джозеф уже не пытался расслышать, потому что народу у Рыбного фонтана стало меньше и стало видно, что это фонтан. А потом они все попрощались, пожали друг другу руки, развернулись и пошли в совершенно разные стороны друг от друга. — Что это было? — они сейчас шли в совершенно непонятном направлении. Вроде опять же к Старой Ратуше и дальше за неё, но Рудольф как-то уводил влево и, в конце концов, не проходя под её аркой, свернули на соседнюю улицу. — Они издали подумали, что я один из них, — фон Штрохайм прыснул со смеху и по привычке погладил коротко стриженный затылок. — Из кого? — Ну, из панков, — Рудольф подумал, что его не поняли и поэтому немного раскрыл. — Было тут в восьмидесятых и девяностых много таких вот. Внешне как ты, кстати. Джозеф согласно кивнул, но, так как он немного не понял юмора ситуации, а обстановка и атмосфера вроде позволяли уточнять, то он переспросил. — Они очень смелые или просто вежливые ребята и, когда они узнали, что я полицейский, то просто продолжили со мной разговаривать. Стало еще непонятнее, а Рудольф уже чуть ли не смеялся в голос, причем скорее из-за того, что его не понимали. Он даже остановился и оперся руками на колени, как делают спортсмены, пробежавшие дистанцию, чтобы отдышаться. Джозеф всё еще не понимал, что веселого произошло. — Ну, они меня еще и вспомнили, но отступать уже было некуда. Рудольф поднял только голову, чтобы смотреть на друга, продолжая стоять как стоял. Потом он заметил, что друг до сих пор смотрит на него, как на сумасшедшего, внезапно перестал хихикать (а ведь он перешел именно на хихиканье), выпрямился и сунул руки в карманы, насколько это было возможно (карманы-то заняты). Рудольф устало выдохнул, как бывает после того как долго смеешься, снова улыбнулся и продолжил говорить, как только они двинулись дальше по улице: — Я везунчик случайно встречать таких неформальных ребят. Во внешности что ли дело? Может волосы покрасить. — Он случайно пнул маленький камушек, валявшийся на брусчатке. — Меня в 2001-м году, когда у нас тут «Rammstein» выступали, их фанаты за своего приняли и потащили с собой. — А ты разве не один из них? — Джозеф сам нахмурился, после того взгляда, который на него бросили. — Я надеюсь, ты не серьёзно. — Почему нет? — Видно, что ты тексты не понимаешь, — Рудольф улыбнулся как-то насмешливо или даже снисходительно. — Они поют о том, с чем мы имеем дело каждый проклятый день. Только всё мрачнее и реальнее. Джозеф даже удивился. — Да, — Рудольф в тот момент, наверное, был готов с пеной у рта отстаивать своё мнение. Такая перемена в настроении Джозефа немного испугала. — У них там мат, грязь, страх и ничего человеческого! Они известны только благодаря скандалам. Я могу тебе пару дел пересказать и потом мы с недавними песнями сравним, и ты сам уже… Рудольф замолчал на полуслове, потому что его друг внезапно остановился, и потом скорее отошёл от Джозефа в бок. Дальше он уже вернулся в свое привычное спокойное состояние.       Улица, на которую они свернули, была пешеходная, причем люди больше шли им навстречу, чем в ту же сторону. Старые, исторические, дома на ней выглядели так, будто их только недавно построили, а архитектор внезапно увлекся классицизмом, настолько они хорошо были отреставрированы. И, судя по карте, услужливо достанной Рудольфом из кармана штанов (рюкзак он не брал), улица вела к Старому Двору, точнее к тому, что восстановили после второй мировой, а в её конце, прямо перед поворотом-обманкой, ведущей в тупик, можно было заметить небольшую башню с аркой, являющейся входом в тот самый Старый Двор. Она тоже не захотела с первого раза влезть в кадр. — И как получилось? Рудольф, уже остывший, нависал головой над камерой в руках Джозефа, закрывая ему вид на фотографию. Тот, как только вопрос был задан, дернул своей техникой и поднял её чуть повыше, вынуждая фон Штрохайма отшатнуться, чтобы не получить по носу. — Вроде хорошо. После произнесения этой фразы Джозеф немного замер с удивленным выражением лица. — Можем пойти в Хофбрайхаус. Отсюда, вроде, не далеко, — его уже второй раз за этот день внезапно обняли. В этот раз хоть и за талию, но ладонь подняли до уровня ребер. — Честно говоря, туда просто так, на пару часов, идти не стоит. — Рудольф предлагал, однако, наверное, очень не хотел идти в ту пивную. Конечно, это была одно из самых главных туристических мест, но Джозеф, если бы не смущался, поставил бы десятку на то, что там слишком уж шумно. Чужая рука вернулась на уровень талии. — Это прекрасно, но не мог бы ты, пожалуйста, предупреждать меня перед тем как обнимать? Рудольф сначала удивленно посмотрел на Джостара, а потом, когда понял, что делает что-то не так, почти отскочил от него на пару шагов. Джозеф нервно хихикнул. — Просто давай ты будешь спрашивать или предупреждать меня? Ты же полез обниматься при каких-то незнакомцах и мне это спокойствия не добавило. — А, понятно тогда, — Рудольф снова сунул руки в карманы. — Я же очень трогательный человек… — Тактильный? — Да, — он нахмурился, пробурчал что-то вроде «мне лень», а затем вернулся к прежнему дружелюбному тону. — Меня можно везде и всегда трогать, если мы вроде как дружим. — А я думал, что немцы тоже не любят, когда их трогают. Рудольф помотал головой в знак несогласия. — Бавария — не Германия! Джозеф издал тихий смешок и, пользуясь тем, что руки у того были заняты, обнял его вокруг плеч, похлопал по спине и почти сразу же и отпустил. Тот действительно никак не среагировал на такое внезапное проявление дружеских чувств, мысленно сделал какой-то вывод и снова спросил: — Так, ты хочешь сходить в Хофбрайхаус? Джозеф немного колебался. С одной стороны, когда он еще приедет в Мюнхен и выпьет именно в этой известной пивоварне, но, с другой стороны, сегодня было воскресенье, народ везде бродил, да и пить на пустой желудок как-то не хотелось. — Нет. — Ладно, — Рудольф пожал плечами. — Можем обойти площадь, а потом, если время, конечно, останется, сядем в пивном саду на свежем воздухе, тут есть один. Джозеф кивнул, мол, не против.       Так, в целом, они и поступили — обошли площадь не по ней самой, а по таким вот улочкам, где, хоть вроде и находились в историческом центре города, не ступала нога туриста, а только местного. Рассматривали пластинки в витрине и чувака с дредами, а потом просто прошли насквозь через церковь Святого Петра, вышли на Виктуалиенмаркт, в котором, кстати, ничего особенного не было, кроме цен, конечно же, и засели в местном пивном саду. И, проискав место минут десять, оба задались вопросом — вот что им мешало также искать место в какой-нибудь пивной или ресторане. Или даже в том же Хофбройхаусе, разница была бы небольшая — что там народу как сельдей в бочке, что здесь или в другом месте. Джозеф не знал, будут ли они что-то заказывать и нужно ли это делать, Рудольф же сидел и не нервничал. Сели-то они туда, куда официанты не доходили и их никто не мог бы попросить что-либо купить. Купить что-нибудь всё же хотелось, но эти проклятые очереди из таких же гостей отлично справлялись со своей ролью — напоминали, что они пришли туда просто посидеть, выпьют они и дома, ну, или завтра.       Народ вокруг находился разнообразнейший — их ровесники, старые пары, разные компании, даже подростки. Джозеф рассматривал людей с таким любопытством и вниманием, будто сам никогда не сидел так с приятной компанией из однокурсников или ещё кого-нибудь в баре или кафе. Сидел, конечно. И сейчас сидел, но все-таки в другой стране. Тихо сидел, пока его Рудольф легонько не толкнул локтем в руку и не кивнул головой в сторону заинтересовавшей его вещи. То была женщина с ребенком, отец, видимо, куда-то отошёл или его не было вообще. Сбежал во время зачатия, бывает. Джозеф немного не понял, что такого произошло, но сейчас он наблюдал за тем, как мать за что-то отчитывала тихого, можно сказать тормозящего, ребенка, который уж точно не понимал, что от него хотят. — Вот зачем так в лицо ему тыкать. Он же потом сам научится, либо, в худшем случае, потом с этим проблемы будут. — А в чем дело-то? — Джозеф хоть и был ростом выше, но все равно выглядывал из-за чужой спины, силясь рассмотреть происходящее в подробностях и попытаться услышать и понять хоть что-нибудь. — Женщине не очень нравится то, что ребенок её не дождался и начал обедать без неё. В ответ, он кивнул, чтобы показать, что всё понял. — Да, я, конечно, вообще не эксперт, но если у них это постоянно и по другим поводам, то придется потом ребенку к психологу ходить, — Рудольф резко отвернулся от семьи и изумленно посмотрел на Джозефа. — Ты это будто с моего языка снял. — Да? — теперь уже тот удивлялся, но, чтобы прояснить, продолжил: — Я же уже тебе говорил, что у меня похожая ситуация с бабушкой. — Да, да, — Рудольф махнул пару раз пальцами. — А у меня с матерью, пожмём руки? — и первым протянул ладонь. Джозеф нервно хихикнул, сжал чужую руку, чтобы затем отпустить. Было как-то душновато даже в тени каштанов. — Ты, кстати, про неё не сильно рассказывал, — Джозеф расстегнул рюкзак, чтобы достать оттуда уже наполовину пустую бутылку с водой и глотнуть, но после этого её отняли. — Было и было, — перед этим Рудольф причмокнул губами, отрываясь от горлышка, и даже их облизал, — не люблю вспоминать. Но, заметив тихую обиду друга, который выдал её буквально случайно (голову слегка повернул вниз и налево), судя по тону, сделал одолжение. — Но если ты так хочешь, то может быть и припомню что-нибудь. Рудольф, на самом деле, уже произошедшее с ним не воспринимал остро, он просто дурачился, нагоняя интригу. — У меня, как и у тебя, было это дело с этикетом и раскладывании вилок, но, может быть, в меньшей степени, меня брат выручал… — Какой брат? — недоверчиво спросил Джозеф. — Старший, — Рудольф сначала не понял вопроса, а потом на него так осознание накатило, что он сморщился, будто его ударили по пальцам. — Я не рассказывал тебе про брата? — Может, я просто не помню, но ты это делал, — послышались оправдания. — Понятно, — Рудольф снова собрался с мыслями. — Я — второй ребенок в семье. Первый — мой брат, Ульрих. У нас с ним шесть лет разницы. Он появился в трудный период жизни нашей семьи и поэтому вырос почти сам, это меня опекали. После кивка со стороны Джозефа, он продолжил. — Мать, — Рудольф не говорил слово «мама», — обо мне явно больше заботилась, но это переходило в паранойю. С Ульрихом вроде даже еще хуже было, только без ласки. Помню, — он поднял голову выше и смотрел куда-то сквозь ветви, — мать на нас кричала из-за чего-то, а потом Ульрих говорил, что я на неё похож, такой же надоедливый. Может быть, я же за ним как тень ходил. Потом он извинялся и мы смотрели фильмы. — Ульрих был очень похож, когда вырос, на героя боевиков. — Тут Рудольф уже глядел чётко Джозефу в глаза. — Такой дерзкий, смелый. А потом уехал куда-то. Мать его совсем загрызла, а я затем сделал также. Если бы остался, мне бы до сих пор кровь сосали. Джозеф начал постукивать пальцами по рюкзаку. — Учеба мне сильно помогла: я жил с другими студентами, практиковался, помогал по быту. Там, кстати, с Донованом познакомился, он мне теперь как жена. Но, чёрт! — фон Штрохайм громковато воскликнул, на них даже соседи по столу посмотрели. — Уехать так, чтобы не напомнить про себя ни разу, это надо уметь! — Да, — протянул Джозеф, — печальная у тебя ситуация. Рудольф кивнул в ответ. Он заметно внешне погрустнел — тема все-таки хоть и была пережита, но всё равно его ранила. — В целом, наверное трудно иметь сиблингов. Хорошо, что я один в семье, а то было бы такое. Он имел ввиду «надеюсь, твой брат уехал в ночь действительно из-за плохих отношений с матерью». Джозеф хотел было закончить говорить на этом, но, судя по глазам, что-то вспомнил и продолжил: — У меня есть один знакомый, однокурсник, зовут Цезарь Цеппели. У нас с ним такие себе отношения. Так он старший из пяти детей. Рудольф слабо присвистнул, выражая свое удивление. — Что же у него за семья такая? — Они просто итальянцы. Фон Штрохайм никак на шутку, основанную на стереотипе, не ответил, и вроде Джозеф уже даже на что-то успел отвлечься, когда тот задал вопрос. — А у этого Цезаря случайно нет немецких корней? Джозеф быстро перебрал в голове всех его родственников, о которых знал. — Нет, вроде, — вопрос был очень уж странным и неожиданным. Рудольф начал своё объяснение: — Смотри, — он повернулся ещё и корпусом к собеседнику, хотя раньше сидел телом к корпусу, только лицо поворачивал, — у них фамилия Цеппели, так? — Так, — Джозеф заинтересованно кивнул. — В немецком языке есть слово «der Zeppelin». Оно означает летательный транспорт размером гораздо больше воздушного шара, наполненный водородом, и вот такой овальной формы, — Рудольф показал руками так, как если бы он показывал дыню. — Воздушный корабль? Дирижабль? —Джозефу пришлось уточнять свою догадку при помощи французского слова. — Цеппелин? — о, на немецкий перешёл. — Вот, да. Затем, Рудольф внезапно стал скептичен. — Реально, можно называть цеппелин, — тут он использовал немецкое название, — воздушным кораблем? — Ну да, почему нет? — Понятно. Вот, — фон Штрохайм протянул это и хлопнул ладонью по столу, — надеюсь, ты понял, почему я спрашивал про твоего друга. — Теперь понял. Но немцев у него в роду точно не было. Рудольф шутки ради сделал нарочито печальный вид.       Солнце стало более рыжего цвета, как это всегда бывает, когда оно уже скоро начнет клониться к горизонту. Такой жары и духоты как днём уже не было, осталась такая приятная теплота в воздухе. Тем более, раньше они сидели в тени, но теперь, когда та ушла, их теперь напрямую грели солнечные лучи. Джозефа попросили передать рюкзак и начали в нем, почти пустом, рыться. — У тебя воды совсем не осталось? — его, уже успевшего уткнуться в экран фотоаппарата, спросили очень уж внезапно, но ненавязчиво, будто случайно. Джозеф даже от просмотра и предварительного выбора кадров отвлёкся и тоже полез проверять рюкзак. — Ну да, я даже бутылку выбросил, — Рудольф понимающе кивнул и хмыкнул в ответ. — Жалко. А пить хочется, — он, можно сказать, потарабанил пальцами по столу и посмотрел в сторону стойки, где разливали пиво, а точнее на цены, написанные на доске над ней. — Потому что надо свою воду носить, а не на меня всё вешать, — Джозеф отобрал рюкзак обратно и положил его на колени. — Ну, извините, — Рудольф издевался. Он произнес это услужливо, но его сарказм был слишком очевиден. Да еще и улыбнулся так вроде гаденько, но все-таки достаточно мило. У него вообще было приятное лицо. Джозеф состроил подобную мину и, в итоге, оба прыснули со смеху, потому что развивать конфликт на пустом месте, да ещё и с такими рожами было просто невозможно. — Сколько у нас времени осталось? — Да вроде много, — Джозеф на секунду глянул в телефон. — Да, еще минут сорок. — О, отлично! — Рудольф начал вылезать из-за стола. — Я знаю одно кафе недалеко отсюда, мы там можем купить воду. Ему кивнули в ответ, и они вдвоем стали собираться на выход. — Оно находится на очень красивой улице. Там мало народу и тихо, — Джозеф слушал это краем уха, потому что проверял содержимое рюкзака и карманы, — А еще мы можем купить брецены и пойти на площадь. Брецены. Это слово как-то слишком уж резануло слух. — А разве они называются не брецели? — Джозеф закинул рюкзак на спину и за пару шагов догнал друга, который успел немного уйти вперёд. — Можно и брецели, но мы говорим брецены, — Рудольф даже немного плечами пожал. — Хочешь леденец на палочке?       Они проходили мимо кондитерской, не отличавшейся от сотен других кондитерских ничем, кроме немецкого названия. Джозеф усмехнулся в ответ, хотя шутку он смешной не посчитал. Если бы ему еще и леденец купили, был бы перебор: и так для него уже было много сделано, а он и не знал как отблагодарить за всё. Хотя, был вариант сходить поужинать вместе и за всё заплатить, но когда они пойдут, куда, как предложить — в общем, проблемы были.       Джозеф, честно, когда услышал, что кафе находится на «тихой пустынной улице», не мог себе представить, что та окажется действительно тихой и действительно пустынной, несмотря на то, что находится в центре города. Такие были характерны скорее какому-нибудь итальянскому городу, — ни одного входа в дома, окна выходящие друг на друга, даже был балкончик, соединяющий дома и увешанный кашпо — но не Баварии. Помимо них двоих, там был народ, но он находился не на самой улице, под открытым небом, а, скорее, в домах и в нескольких других, расположенных здесь, кафе. Рудольф пальцем указал на нужное — действительно небольшое место.       Изнутри стояла лишь пара-тройка столов, да больше и не поместилось бы, даже в дверь им пришлось проходить по очереди по одному. В плане интерьера, кафе было его достаточно — не больше, чтобы даже не пытаться походить на ресторан, не меньше, чтобы быть перепутаным с каким-то шалманом. Свет слабо проникал внутрь из-за цветных бумажных жалюзи, а, когда внутри становилось темновато, персонал зажигал яркие, даже безвкусные, лампы на стенах.       Цены здесь даже удивляли тем, что они низкие: для центра города в двух шагах от главной площади это было очень необычно, хотя и ассортимент им соответствовал. Напитки, закуски и выпечка — вот на чем держалось это заведение. Рудольф сразу же направился к кассе, а Джозеф стоял и ходил за ним как хвост. Кассир, либо переехавший в Германию во взрослом состоянии, либо человек с мигрантскими корнями, очень дружелюбно заговорил с ними, но потом понял, кто его понимает, и переключил все своё внимание на соотечественника. Помимо них у кассы, в кафе была еще парочка, они ели какое-то жареное мясо за столиком у окна.       Джозеф и не следил за ходом диалога между кассиром и его другом, поэтому пропустил тот момент, когда ему тоже заказали брецель (или брецен) за свой счет, и узнал об этом только когда кассир сказал, что придется подождать. Рудольф перевёл и спросил про эти десять минут, и тут уже было непонятно то ли он действительно хотел есть и поэтому смотрел с такой надеждой, то ли хотел чисто угостить. Странное желание «угостить», конечно, но Джозеф решил им воспользоваться, что-то пожевать уже хотелось. Кассир дал бутылку воды и сдачу мелкими монетками, кому-то что-то сказал в соседней комнате-кухне и снова занялся благородным ничем у себя за стойкой, а они тем временем заняли столик. Рудольф стал отнекиваться, когда ему внезапно начали возвращать деньги за еще неполученную булку, потом сдался, но Джозефа пожурил — опять игрался в отца. В какой-то момент, они не сильно говорили, просто уткнулись каждый в телефон, один в почту, другой в змейку. Потом уже, как всегда бывает, продолжили, нашли какую-то тему. Джозеф поэтому и собирался уезжать спустя пару-тройку дней — боялся, что с ним будет скучно.       У кассы происходила какая-то заминка. Он дернул — ну, как дернул, потрогал по предплечию — Рудольфа, сидевшего ближе, и попросил послушать. Джозефу, как человеку язык совсем не знающему, казалось, что молодой человек, неизвестно когда вошедший, с небольшим кудрявым рыжим хвостом, в спортивной одежде и с, почему-то, объемным шарфом на шее (мода такая?) сначала говорил как раз о брецелях, но потом у него тон внезапно стал ниже и тише. Рудольф тоже напрягся и предложил шепотом на ухо уйти, пока не случилось ничего плохого. Судя по лицу кассира, плохое уже происходило. Молодой человек резко развернулся лицом в зал, но так, чтобы держать мужчину в поле зрения. У него в руках был пистолет.

***

      Если, допустим, Джозеф умер тогда, в потасовке, — головой ударился или, скажем, в него все-таки выстрелили — то Бог решил над ним поиздеваться и, вместо чистилища и ожидания Судного Дня, даже вместо Ада, засунул его, как самого главного грешника, куда поглубже. В полицейский участок Федеративной Республики Германии, столицы федеральной земли Свободного Королевства Баварии, города Мюнхена.       И ведь не всё было плохо. В том смысле, что Джозефа не оскорбляли, никак не задевали. Даже не трогали! С ним были либо подчеркнуто вежливы и заботливы, либо не говорили никак вообще. Но с другой стороны…       Он же был в полиции раза три точно. И все три как подозреваемый. Но то была родная английская полиция и причиной приводов были драки — веселые несерьёзные побоища, чаще всего пьяные, которые заканчивались максимум штрафом, который Джозеф, спасибо дядюшке, не платил. Он приходил туда как в гости, веселый, с хорошим адвокатом, и выходил оттуда таким же образом, но уже со снятыми подозрениями и без потраченных нервов.       Тут же хотелось выть и лезть на стену. Незнакомая речь резала уши и дезориентировала, она раздавалась повсюду. Люди что-то обсуждали, перекидывались комментариями, но Джозеф не мог ничего понять. То ли полицейские пытались выяснить, почему он, пострадавший, такой бледный, то ли угрожали и выбирали, куда лучше продать его печенку, впечатление такое было. Серые пустые стены давили — не за что было взглядом зацепиться, чтобы хоть как-то переключить внимание.       Сверху этого добавлялся шок, слишком явное ощущение живости — каждый сосуд в теле, каждая мышца. Это были не слабенькие синяки после тех драк, это были синячищи после борьбы за собственную жизнь. Поэтому сравнивать посещение английской полиции и немецкой, в итоге, было бы некорректно.       Поездка в участок, ожидание там переводчика и сам процесс допроса превратились в одну большую кашу грязного цвета, будто все краски вокруг какой-то нерадивый школяр смешал в одну и измазал Джозефу глаза. Только всплывали кое-какие отдельные детали — запах химии в подъехавшей к кафе машине скорой помощи, ощущение боли где-то в теле без какой-либо причины, курносая переводчица и два проклятых чувства. Одиночество и паника.       Джозефа, как только врач провел перевязку написал рекомендации на листочке и дал отмашку полицейским, везли, как пострадавшего, на отдельной машине. А он очень не хотел. В тот момент, он понял, что испытывают коты в переноске по дороге к ветеринару. Рудольфа, кассира и других к тому моменту уже забрали. А Джозеф остался один. Один, избитый, в чужой стране, на руках у полицейских, не знающий ни своих прав, ни местного менталитета.       Одним словом, хоть с ним и обращались хорошо, по ощущениям вся эта поездка до коллег Рудольфа была, ладно, не хуже Ада, но, по крайней мере, на его уровне. Бюрократический Ад.       Джозеф не знал, через сколько времени его отпустили — телефон же сдал, да и часы тоже, дурень, а когда получил, то не полез сразу смотреть. Прошёлся по участку, поискал, где мог быть его друг. Его несколько раз попытались отправить домой или в отель. В конце концов, засел на первом этаже, недалеко от бюро, или как оно называлось, и автомата с едой. Джозеф оперся затылком в холодную светлую стену и попытался максимально расслабить мышцы, чтобы подремать или хотя бы расфокусировать внимание. Время тогда, ему казалось, пойдет быстрее. Но всё вокруг шумело — стучала клавиатура, тикали часы, хлопали двери, топотали ноги, даже ручка чья-то щелкала, да еще и эта речь повсюду, — и Джостар, не обладавший спокойствием и верой магистра Йоды, раздражался еще сильнее. Раздражался — беспокоился. Беспокоился — мысленно нагнетал атмосферу. Нагнетал атмосферу — начинали болеть места, которых касался в ударе тот бандит, и немного ушибленная при падении голова с синяком на скуле под повязкой. В итоге, Джозеф ерзал на месте и постоянно трепал волосы и мял рюкзак, лежащий вместе с курткой на коленях.       Рудольф, неспеша подошедший откуда-то из глубин коридоров, увидел его в тот редкий момент умиротворения, когда он специально сидел не шевелясь, чтобы ноющее тело немного прекратило. Джозеф только повернул голову в знак приветствия, говорить он вообще не хотел, и его, вроде, даже поняли и не пытались как-либо расшевелить или начать спрашивать о самочувствии. Он сам собирался прервать молчание между ними, уже сделал вдох, но потом осёкся, замолчал и снова начал глядеть в пол. Рудольф сейчас был как он, тоже не знал что и как сказать. Даже нерешительно за голое плечо потрогал. — Тебе понравился твой переводчик? — он решил спросить не про погоду, а сразу по своему профилю. Похвально. — Да, — Джозеф поднял голову и слегка повернул ее в сторону друга, чтобы держать визуальный контакт, — Она очень хорошо выполняла свою работу. Рудольф сказал что-то вроде «вот и прекрасно», немного посидел, смотря в пол вместо него, а затем продолжил волноваться. — Когда тебе назначили повторный допрос? — Джозеф сначала удивился: откуда он мог знать про назначенное свидание со следователем. Действительно, откуда же? — В среду, но время обещали уточнить по телефону. Придется мне все-таки у тебя задержаться. — Ты свой дал или мой? — Свой, — Джозеф почти лег грудью на кучу из рюкзака и куртки, хоть его тело всё еще напоминало, что он сегодня не просто гулял. — Спасибо, что заставил меня выучить адрес. Так-то они бы тебя пошли бы спрашивать и у меня бы всё затянулось. Рудольф хихикнул и повернул голову в его сторону. — Может мне полицию бросить и предсказателем пойти работать? — он принял ту же позу, что и Джозеф, только он опирался локтями о колени, а не животом обо что-то. Тот не ответил. Слишком много чего произошло за сегодня, нужно было это всё переварить.       Рудольф вне зоны его видимости сначала профессионально похлопал руками по карманам бридж, потом вспомнил про карман на икре, с треском (Джозеф даже вздрогнул) расстегнул липучку, достал оттуда шуршащий пакетик и его открыл. — На, — перед носом Джостара возникла ладонь с пятью мармеладками. — То есть, — заметил он уже с набитым ртом, — мармеладки ты с собой носишь, а воду нет? Рудольф, который тоже съел штуку ради солидарности, усмехнулся: — Вода объемней мармеладок. Тем более, с их помощью легче наладить контакт — мы же с людьми работаем. Ну, я тебе рассказывал. Да, Джозеф помнил историю, как они с напарником отпаивали колой заблудившуюся туристку.       Снова пришло тяжелое молчание. В принципе, Джостару, главному побитому во всей этой истории, было как раз хорошо — его мозг усердно сортировал информацию и делал выводы. Главный из них — будет что вспомнить. Рудольфу же, наоборот, было как-то тревожно. Он, наверное, всё пережил гораздо легче, все-таки натренирован, готов, но Джозеф почему-то всё также сидел и смотрел в стену. Рудольф пытался начать диалог — всё срезалось на второй-третьей фразе. — Знаешь, как хорошо, что он нож не достал, — это уже была претензия на монолог, но вышло совсем наоборот. Говорил он, конечно же, про того непонятного рыжего типа, который поначалу казался таковым, но потом сотворил безобразие. — У него был нож?! — Джозеф не то что вышел, вылетел из своего медитативного состояния, и даже подпрыгнул на месте. — Да, — тот вопрос был очень уж внезапен и немного Рудольфа напугал, — я же его потом осматривал. Джостар нервно рассмеялся: — А бомбы у него случайно не было? — Нет, — фон Штрохайм тоже улыбнулся, — это обычное ограбление. У него все-таки получилось начать монолог. — Тот парень хотел получить деньги и скрыться. И если бы не ты, — Джозеф приготовился получать похвалу и собирался гордо распрямиться, насколько тело позволяло, — смелый идиот, полезший на человека с пистолетом, то да, у него бы всё вышло. Гаденькая насмешливая улыбка расползлась на лице у Рудольфа — стоило видеть то, как наигранно помрачнел Джостар. — Ты молодец. Если бы ты не отвлёк на себя внимание, то кто знает как это всё бы закончилось. Но, понимаешь, — фон Штрохайм как-то очень уж внезапно стал этаким волнующимся, — никогда не беги напролом. Преступник же тоже испуган, и чем больше ты вызываешь у него тревогу или обращаешь на себя внимание, тем выше шанс, что выстрелят не в воздух, а в тебя. — Но, Дольф… — Послушай лучше, — это было произнесено даже с некоторой агрессией, но затем, после покашливания, тон Рудольфа снова стал выдержанным, — не подходи вплотную к таким ублюдкам, пожалуйста. Против ножа нет приемов, запомни это. Я-то по своему опыту знаю. — То есть, по своему? — переспросил Джозеф. Он верил на слово, но немного не понимал в чем дело. — А, ну. Мой товарищ, тот же Донован, полез успокаивать парня с ножом. Неудачно, не в том месте, перехватил его руку, у чувака кисть оказалась свободна и он вертел ножом как хотел. — Рудольф сделал вращательные движения руками, примерно показывая, как все происходило. — У Донована теперь есть боевые шрамы на запястьях, а я свидетель произошедшего. — Тоже сбил того с ног? — это было сказано, чтобы немного разрядить нагнетенную атмосферу, и, да, помогло. — Нет, конечно, — Рудольф снова улыбнулся, — но все-таки запомни, как мой адрес: нельзя лезть обниматься к атакующим. Этот, видимо, поленился доставать нож, но в следующий раз может и не обойтись. На последних словах, он аккуратно взял лицо Джозефа обеими руками за челюсть, чтобы не причинять повязке на синяке под глазом беспокойства. — Запомни, — это было уже произнесено как шуточный приказ. Потом, почему-то, Рудольф резко нахмурился и сщурил глаза, что-то рассматривая на чужом лице. Потом ласково поскоблил подушечкой большого пальца скулу, свободную от повязки, из-за чего Джозеф дернулся на месте и попытался спасти голову путем резкого шевеления ее в ладонях. — Да погоди ты! — фон Штрохайм в очередной раз прищурился, а затем улыбнулся и воскликнул: — Чёрт, ДжоДжо, да у тебя же веснушки появились!       Садиться в полицейскую машину, чтобы тебя подвезли, было попросту странно, но вот они, двое настолько испортившие себе карму в прошлой жизни, сидели на заднем сидении, пристегнутые, как положено, и ждали, пока они выедут из пробки. Джозеф вообще чуть дыхание не задержал еще в тот момент, когда Рудольф подошёл к, наверное, следователю и осведомился по поводу проезда. Оказалось, здесь полицейские обязаны возвращать на то место, откуда они взяли человека. То есть, по идее их должны были отвезти к тому кафе, но Рудольф по-дружески договорился до станции S-Bahn.       Сейчас Джозеф немного пошевелил затекшими ногами. Действительно, стоять в пробке было всяко лучше, чем идти в неизвестном направлении — карты этого района у них не было. Рудольф можно сказать даже развалился на заднем сидении, всё-таки почти что собственная патрульная машина. Улица была небольшая, поэтому возникла толкотня из автомобилей. Становилось скучновато. Джозеф думал, куда бы приложиться головой, чтобы не получить замечание. Спать хотелось неимоверно — усталость за день так навалилась, будто мешок с мукой, измученный адреналином организм требовал отдыха. Тем более, они так долго в участке просидели, что начало стремительно темнеть и другая смена заступила. Джозеф в последний раз осмотрел салон машины и бухнулся головой на крепкое плечо друга. Наглость — второе счастье, тем более же. Рудольф такого не ожидал, но какой-то особенной реакции от него не последовало. Значит, тоже устал. И устал, и был не против.       Машина внезапно стала набирать скорость — их шофер с другим профильным образованием вырулил из пробки и ехал теперь по пустому проспекту. В окно резко ударил яркий свет. Они въехали в фешенебельный район, полный разноцветных, как перья райских птиц, неоновых вывесок. Джозеф подскочил немного на месте от удивления и, будь это все днем, чуть ли не носом прижался бы к стеклу, но сонливость восприятие изменила. Вместо слепого восхищения было счастье. Тихое, бьющее счастье и сердце, тяжело ухающее в груди. Джозеф лишь улыбнулся. Несмотря на такое себе начало, это был чертовски занятный день, а теплые пальцы Рудольфа крепко сжатые и сжимающие его собственные завершали эту картину по-своему. (По-своему ласково) (А на экскурсию они решили сходить через день — сначала стоило бы отлежаться и съездить в посольство)