Цветы

***

Был странный вкус Но людям было наплеать Не дуя в ус Напились, и давай гулять! «Корлль и Шут» «Вино хоббитов»

      Ветки, в костёр брошенный, трещат громко-громко, а двое мужиков: Миха и Андрюха — громко-громко воют под мандолину. Они называют свои крики песней, а хоббит, сидящий сзади в клетке считает, что его пытают адским скулежом. Бедное существо отчаянно уши закрывает, шипит недовольно и глядит озлобленно. Правда, охотникам нет дела до обиженного хоббита. Он перестал волновать в момент, когда удалось кураж поймать.       Андрюха глаза жмурит, лыбу давит и радостно поёт о том, как толпа мужчин конюха жену съела. Вид довольный настолько, что кажется, будто стихи сложены о богатстве, а не о людоедстве. Увидь кто-то Андрюхин восторг от историй жестоких, принял бы того за умалишённого и отправил пинками под зад на виселицу. Но рядом Миха сидит, а он, как никто другой, знает про любовь Андрюхи ко всякому кровавому, жестокому и грязному. Оно ум будоражит, души струны дёргает, что-то приятное нагоняет, а ещё радость из-за того, что от лап нечисти помер кто-то иной, а не он — Андрюха — или его Миха.       Тот сейчас струны мандолины старой дёргает, гогочет над рожами Андрея. Он их корчит намеренно: боевого товарища до хрюканья довести хочет. Оно и слышится от Михи. Он, на мгновение играть перестав, схватился рукой за брюхо и загоготал пуще прежнего.       Весело сейчас, хорошо. А чего плохого-то? Хоббит, травивший вином людей, пойман, за него скоро заплатят немало. На деньги эти можно будет хорошенько-так гульнуть, пива и сидра вдоволь напиться, а может и комнатку снять да отоспаться там на подстилке мягкой. Последнее, вряд ли выйдет: монеты все пропьют бессовестно, а потом и не вспомнят о них.       В клетке хоббит хохлится, губы поджимает и всё глаза большие пучит. Страшным казаться хочет. Да только двое охотников ничего не бояться: без царя в голове живут, от того и бесстрашные и в охотники пошли.       Вот, кто в уме здравом согласится с нечистью связываться добровольно? Никто. потому Миха и Андрюха с радостью большой взяли арбалеты да колы деревянные и поплелись странствовать, нечисть губить да песни орать.       Щиплют Миху за брюхо худощавое, играть нормально не дают и хихикают над ним. Не издёвка подобное, а эдакий способ сказать: «Люб ты мне, Горшок!» Метод странный, но действенный. Правда, мешает он играть, с ритма сбивает, потому пальцы струны не те дёргают.       — Андрюха, да дай играть-с нормально! — Не выдерживает Миха, фыркает демонстративно, отпихивая от себя Андрюху. — Коль не успокоишься, я тебе по лбу мандолиной заряжу!       — Ой-ой! Какие нежные мы! — Глаза закатывает Андрюха, супится да отворачивается демонстративно.       Ветки в костёр подбрасывают, тот только громче трещит, разрывая молчание сложившееся. Назвать его напряжённым не выйдет, но и лёгким обозвать язык не повернётся. Хоббит же молчанием наслаждается и ликует, ведь больше «адских воплей» не слышно.       — Злишься, что ли? — Голос подаёт Миха, у которого рука не поднимается играть.       — Не-а, — головой качает Андрей. — Думаю просто… как лучше щипануть тебя, чтобы ты свинкой визжал!       С этими словами на Миху набрасываются, принимаются щекотать яростно его до визга прям. Защищаться не выходит: слишком уж руки ловкие. Миха пищит, вырваться пытается, да сдаётся и просто гогочет. А хоббит уши закрывает, морщась. Нежный слух прямо-таки мучается. Хоббит сходит с ума.       — Да замолчите вы уже! — Не выдерживает он.       В него тут же летит огромный ком грязи с червями. Он попадает по морде хоббита и вызывает новую порцию довольного гогота.

***