Цветы

***

Мрачно стою, в воду смотрю Нет моего в ней отражения, есть только горечь поражения Ну почему лезть в мою жизнь вздумалось ему «Король и Шут»

      Прошли мимо.       Люди снова прошли мимо Миши. Он морщится, пихает ладони в карманы и ускоряется. А чего он мог ждать? Того, что к нему, как в былые времена, подбегут подростки и попросят автограф? Глупо, но именно этого Миша и ждал, он надеялся, готовился с важным видом рассказывать о себе и подписывать плакат или тетрадь. А в итоге подростки прошли мимо, даже не обратив внимание на мрачного мужчину.       А кому он нужен без «Короля и Шута», со всеми пьяными выходками и старыми скандалами? Никому из нового поколения (да и из старого тоже) нет дела до экс-лидера группы «Король и Шут». Её уже не существует пятый год, а решение кажется сомнительным. А тогда ощущалось, будто бы именно разрушение «Короля и Шута» поможет начать новую жизнь, покажет и докажет всем, что театр — не просто мимолётное увлечение. Как сейчас Миша помнит, как раскрытые руки Шута стали давить, как они затмевали собой всё, как они тяготили. Возникла ненависть к тому, чему была посвящена большая часть жизни. Правда, теперь, в свои пятьдесят, Миша не ощущает того жгучего гнева. Вместо него есть пустота. Она поглощает и тянет вниз, на дно, от которого не выходит оттолкнуться. Нет сил, чтобы бороться.       Мише пятьдесят. Он пережил Сида Вишеса на двадцать девять лет. Вроде причина для гордости, ведь удалось победить (как принято говорить) героиновую зависимость. Правда, гордости у Миши нет. Он ощущает себя максимально паршиво и унизительно. Он будто должен был умереть в две тысячи тринадцатом, когда снова сорвался и переборщил с дозой. Но тогда спас Андрей, бывший… А чёрт знает, кем он приходился. Знакомым-коллегой? Нет, связь была слишком сильной. Другом? Нет, друзья не дрочат друг другу и не ругаются из-за всего подряд. Парнем? Нет, партнёры не забивают друг на друга. Андрей был кем-то большим и кем-то меньшим одновременно. С ним было сложно, а без него оказалось невыносимо. Последнее усугубляется тем, насколько Андрей легко адаптировался к сольному творчеству.       На улице шумно, все куда-то идут, все обходят Мишу стороной. Он поджимает губы и тяжело вздыхает. Ему не стоило выходить из дома в выходной. Ему стоило закрыться в квартире и думать о работе. Но ему так хотелось оказаться среди людей и услышать, как его просят дать автограф, как это было раньше. Но тогда Миша и выглядел иначе: не было столько морщин, глаза горели жизнью и страстью к любимому делу, волосы не напоминали щетину. Ещё тогда Миша вёл себя по-другому: он говорил чётко и внятно, нормально формулировал мысли и не выпадал из «мира», оставаясь интересным собеседником.       Но последние десять лет в Мише не то, что хорошего собеседника не видят, в нём не замечает человека. А разве он им является? Он не живёт, он существует, потеряв себя в проклятом две тысячи тринадцатом году. Кажется, душа осталось в «другом мире», в физическую оболочку спас (если так можно сказать) Андрей. Он зачем-то пришёл в квартиру Миши (потом объяснил всё желанием «мирно поговорить и решить некоторые вопросы), застал того без сознания, вызвал скорую, и врачи успели вовремя.       Порой кажется, что к сожалению.       Ноги ведут непонятно куда, а сердце бьётся в слепой надежде всё-таки встретить кого-то из фанатов, хотя бы старого поклонника «Короля и Шута». Это раньше Миша фыркал и щетинился, когда его просили расписаться на футболке с шутом. Теперь Миша согласен и на это, лишь бы перестать чувствовать себя настолько одиноким и ненужным. Театральные постановки имеют своих фанатов, но те никогда не вникают в суть, не интересуются личностью режиссёра, а если и интересуются, то быстро разочаровываются. Оказывается — людям, далёким от мира рок-н-ролла, тяжело принять и понять человека, выбравшегося из болота зависимости. А ещё постановки Миши оказались не такими успешными, как он рассчитывал. Его идеи называют интересными, но хвалят их по существу крайне мало. На самом деле, справедливо: сюжеты никогда не были сильной стороной Миши. С ними идеально справлялся Андрей, его помощь была бы очень полезна сейчас, но он никогда не станет возиться с постановками.       У Андрея и без театра всё хорошо.       Нет, не просто хорошо, а идеально.       Иначе язык не повернётся сказать: афиши о предстоящем концерте Андрея Князева висят по всему городу, на каждом углу, на каждой стене. Изображение счастливого «бывшего непонятно кого» давит и ломает. Мише хочется сорвать каждую афишу и превратить её в клочья. Нет, не этого он хочет. Он мечтает, чтобы рядом с афишами группы «КняzZ» висели те, что сообщают о новом спектакле Михаила Юрьевича Горшенёва. Правда, его пьесы ставят всё реже и реже, а если и ставят, то не из интереса, а из жалости по отношению к тому, кто мало напоминает человека и нуждается в каких-никаких деньгах. На самом деле, они есть исключительно благодаря Андрею. Он стабильно отчисляет проценты за использование музыки «Короля и Шута» на своих концертах, куда по-прежнему ходят люди.       На самом деле, Андрей имеет полное право не отчислять деньги и спокойно играть, ведь Миша сам публично отрёкся от всего, что когда-либо делал для «Короля и Шута». Однако Андрей, откровенно говоря, содержит своего «бывшего непонятно кого». Нет, не из-за уважения, а из-за жалости и вины. В последнюю хочет верить Миша, потому что именно Андрей обрёк его на серое бессмысленное существование.       Как же это унизительно — жить за счёт того, что ненавидишь.       Правда, иначе Миша не может: он не приспособлен к работе, а за жизнь почему-то цепляется. Он больше не готов умирать, он боится наложить на себя руки или снова начать колоться. Миша был намерен умереть в две тысячи тринадцатом, а в две тысячи двадцать третьем физическая оболочка не хочет умирать. А Миша сам запутался в своих желаниях, но одно знает точно — он мечтает вернуть былые годы и правильно закончить жизнь. Что-то подсказывает — она обязана была оборваться в две тысячи тринадцатом году.       Миша останавливается перед очередной афишей группы «КняzZ», глядит в счастливые глаза своего «бывшего непонятно кого» и сжимает кулаки. Андрей смог приспособиться к новому миру и остаться нужным, его — Андрея — всегда будут ждать и любить. Его помнят.       А Миша…       А что Миша?       А Миша не нужен.       К нему никто так и не подошёл, чтобы взять у него автограф.

***