Часть 6
18 июня 2020 г., 16:06
Иногда между их разговорами проходило по несколько недель. Это было неизбежно. Им нужно было жить свои жизни.
Но Гилберт знал, что связь была всё ещё с ними, несмотря на тишину.
Ему напоминали о родственной душе синяки, украшавшие его голени после длинной солнечной субботы и боль в его красных, воспалённых коленях, когда он просыпался по утрам. А приступы задумчивости, которые иногда ловили его врасплох посреди выполнения домашних забот, говорили ему, что у неё было особенно мечтательное настроение в тот день.
***
Гилберт моргнул и снова с удивлением взглянул на свои голые чистые руки, замечая красные, злостные отметины, которые начали расцветать на его коже. Корделия? Боль становилась всё сильнее. Ты в порядке? Страх охватил его. Сердце забилось у него в груди, пульсируя и ударяясь о рёбра, из-за чего стало трудно дышать. Он был в ужасе. Его пальцы схватились за края книги, и ему едва удалось сдержать порыв зарыдать. Бежать было некуда. Корделия? Он запаниковал. Кто причиняет тебе боль? Гилберт не знал, как долго сидел на кухне с чувством липкого ужаса, курсирующим по его венам, но в конце концов он стал успокаиваться. Мальчик сделал медленный, прерывистый вдох, только чтобы его глаза вновь наполнились слезами от чувства отчаянного, удушающего одиночества. Корделия? Там… там была мышь, и они… Его грудь сжалась от печали, страха и отчаяния, и он почувствовал, что это он был мышью, небрежно брошенной в угол, непринятой и забытой. Той, которой лучше оставаться в тени, маленькой, бесполезной и мёртвой. Я никогда не хотела быть другой, — прошептала она. Я не хочу, клянусь, я… Нет, — перебил он её. С тобой всё в порядке. Всё. Ты другая, и ты идеальна. Я мечтаю быть кем-то совершенно другим. Я бы хотела вообще не рождаться девочкой. Я бы хотела стать мышью, чтобы я могла спрятаться там, где меня никто не найдёт. И от меня ты тоже спрячешься? Ты же не хочешь меня. На самом деле. Ты не знаешь, что я такое. Ты моя родственная душа. Если бы я была мышью, я бы хотела жить в дупле дерева с коробком из-под спичек в качестве кровати, одеялом из листика и шляпкой от жёлудя вместо миски. Хотя это было бы невозможно. Если бы я была мышью, я бы жила в ловушке в стенах приюта, пока не была бы наконец поймана. Если бы ты была мышью, то я тоже был бы ею, — сказал он, чувствуя внезапный прилив ярости, — и мы были бы вместе. Ты больше, чем мышь, Гилберт. Я такой, какая ты. Гил, я… Её разум казался внезапно пустым, но мальчик ощутил вспышку страха, безнадёжности и боли. Прости, Гил. Тебе не за что извиняться. Прости меня. Его потрясло то, что случилось дальше. Гилберт услышал голоса девочек, которые причинили ей боль, которые схватили её за руки, насмехались над ней и мучили её. Они шептали свои ядовитые слова в её уши, и он слышал их. Прости. Не позволяй себе больше думать о них, — сказал он в отчаянии. Забудь, что они думают. Ты лучше их. Они жестокие, ограниченные девчонки, а у тебя самый открытый, самый красивый разум из всех, кого я когда-либо знал. Я… Корделия? Я не… Почему бы мне не почитать тебе? У меня книга с собой. Можно я тебе её почитаю? Да. Она шмыгнула носом. Я бы очень хотела этого. Он быстро перелистнул несколько страниц к началу и вдруг запаниковал. Корделия? Его действия могло быть достаточно, чтобы прекратить их разговор. Да? Гилберт глубоко вздохнул. В счастливой стране Англии много-много лет назад, — читал он, — когда добрый король Генри Второй правил, знаменитый разбойник жил в Шервудском лесу рядом с городом Ноттингем. Это была именно такая история, которая ей обычно нравилась. Звали его Робин Гуд, и никакой лучник не мог с ним сравниться, как и не было банды лучше, чем его сто сорок весёлых людей. Ему приходилось замедляться, чтобы читать книгу достаточно тщательно, оживляя историю на страницах для неё. Какое-то время она ничего не говорила. Он чувствовал, что она была с ним, однако, и он прочитал всю первую главу. Вот так Робин Гуд стал разбойником и собрал весёлую банду соратников, среди которых была его правая рука — Маленький Джон. Он сделал паузу здесь. О, Гил, — прошептала она. Я не знаю, что бы делала без тебя. Тебе никогда не придётся узнать, — ответил он. Мне нужно идти. Иначе я попаду в неприятности. Но я буду в порядке. Я хочу, чтобы ты знал: я буду в порядке. Его одолевала нежность, и он не знал, чья она была — его по отношению к ней или её по отношению к нему, но какая была разница. Спасибо, что почитал мне. Не стоит благодарности. Поговорим позже? Пожалуйста. Гилберт почувствовал момент, когда она ушла. Это было странно. У них никогда не было возможности попрощаться раньше, и это было неожиданно и мило, горько и сладко одновременно. Он закрыл книгу. Отметины на его руке превратились в синяки, и он сжал челюсть, когда узнал в них форму пальцев.***
По большей части, её мысли наполняли его разум случайно. Конечно, были времена и когда её эмоции нахлынывали на него. Тогда Гилберт звал её, привлекая её внимание, и начинал разговор. Но в основном связь заставала его врасплох. Он был посреди выполнения своих домашних дел, когда услышал, как она разговаривала с деревьями. Гилберт почувствовал её радость, такую искреннюю и яркую, что и сам улыбнулся. Должно быть, чудесно жить в лесу, — сказала она. Он подумал о песне. Гилберт? «О! Феи не все улетели от нас»*, — пел он. «Скажи этой скучной планете «прощай», Ведь знаю я девушку с сердцем большим, И глазами, что всяких цветов голубей!» Глазами, что всяких цветов голубей! «Дождитесь момента, когда вы одни, За пазухой чары сплетает она, И если найти вы хотите её, Ищите вы Дженни, что в поле живёт!» Ищите вы Дженни, что в поле живёт! «Дженни, что в поле живёт», — пел он. «Дженни, что в поле живёт, И если найти вы хотите её, Ищите вы Дженни, что в поле живёт!» Гилберт! — захихикала она. У тебя такой прекрасный певческий голос! Ну, по крайней мере, он такой у меня в голове. Дженни, что в поле живёт! — пропела она. Гилберт широко улыбнулся. Ой! Кто-то, должно быть, позвал её и украл её мысли из его головы. Она ушла. Он вернулся к работе, хотя маленькая тайная улыбка ещё долго оставалась на его лице.***
Конечно, были и времена, когда они спорили. У неё было своё мнение о множестве вещей. Если же он с ней не соглашался, то она была каждый раз уверена, что он хотел с ней поругаться, и громкая, страстная дискуссия следовала за этим. Она очень редко была на самом деле враждебной, однако. В день, когда умерла его тётя Констанция, разразившийся спор был таким. Это была мирная, ожидаемая смерть. В ночь перед тем, как это случилось, она похвалила его за то, что он вырос хорошим мальчиком. Он поцеловал её невозможно мягкую, морщинистую щёку и сказал ей, что любит её. Ему было грустно, что тётя умерла, но это была спокойная, тихая грусть. Твои чувства не похожи на тебя сегодня. Я знаю. Что случилось? Моя тётя умерла во сне прошлой ночью. Мне жаль. Я знаю. У меня тоже сегодня однозначно гадкий день. Вздоха, который она издала, было бы достаточно, чтобы он захотел спросить её, в чём дело. Но Гилберт знал, что она всё равно бы ему на самом деле не ответила. Они это уже проходили. Он знал многие её стороны, но вместе с тем он понятия не имел о её имени, семье или обстоятельствах, в которых она жила. Ты знаешь мою душу, — сказала она. Он вздохнул. Гилберт, пожалуйста, ты не должен злиться на меня. Я не злюсь на тебя. Я разочарован. Я имею право чувствовать то, что чувствую, не правда ли? Но твои чувства несправедливы! Несправедливы? — не веря, переспросил он. Как то, что я чувствую, — вопрос справедливости? Ты обижаешься на мои фантазии! Ты хочешь знать моё имя, мою семью и мои обстоятельства. Ты думаешь, что заслуживаешь этого. Но если бы ты узнал что-то о моей жизни, ты бы точно пожелал это забыть. Я тощая, невзрачная и шумная. У меня нет друзей. Меня совершенно невозможно полюбить. Ты разве не понимаешь? Если бы я рассказала тебе о своих обстоятельствах, ты бы только возненавидел меня за то, что тебя связали с такой отвратительной, непривлекательной родственной душой! Гилберт никогда так сильно на неё не злился. Ты правда такого невысокого мнения обо мне? Он едва мог контролировать свои чувства в тот момент — так неистовы они были. Что? Я действительно настолько жестокий в твоих глазах? Я не это имела в виду! Нет? Я нуждаюсь в тебе. Это то, что я хотела сказать. Я нуждаюсь в тебе, и я бы не пережила, если бы тебя потеряла! Тебе не приходило в голову, что я тоже могу нуждаться в тебе? Что я потерял почти каждого члена семьи одного за другим, что сейчас мой отец болен, и что я тоже могу чувствовать тревогу, страх и одиночество? Думаешь, всё должно вертеться только вокруг тебя? Ты меня неправильно понял. Я понял, что моя тётя мертва, а ты хочешь поговорить о своих проблемах. Я пыталась тебе посочувствовать! Я знаю, как сложна твоя жизнь. Я знаю. Я твоя родственная душа. Я чувствую то, что чувствуешь ты. Я бы отчаянно хотел помочь тебе хоть чем-нибудь, когда тебе больно, но я не могу. Она молчала. Ты разве этого не знаешь? Не знаешь, что я чувствую? Не знаешь, что ты моя родственная душа, и я люблю тебя, и то, через что ты проходишь, никогда не заставит меня любить тебя меньше? Ты любишь меня? Да! Я тоже тебя люблю. Прости меня. Я… Я боюсь тебя потерять, хотя знаю, что не должна. Меня никогда раньше никто не любил, и я не привыкла к этому. Он почувствовал, как напряжение стало спадать с его плеч. Мне нужно, чтобы ты привыкла к этому, — сказал он. Его поразила тоска, которая нахлынула на него, тоска, которая принадлежала ей и которая, как он осознал, была о нём. Я сирота, — призналась она. Я догадался об этом годы назад. Мне плевать. Это никак не отражается на твоей личности. Я люблю тебя. В её дрожащем голосе были слышны слёзы. Навсегда. Он улыбнулся. Ты клянешься, что будешь любить меня вечно? Клянусь. Расскажешь мне о своей тёте? Она прервалась на мгновение. Мне не суждено познакомиться с ней, но я бы хотела увидеть её твоими глазами. Она — причина, почему я узнал, что у меня есть родственная душа. Правда? Гилберт рассказал ей эту историю. Он никогда на самом деле не описывал свою тётю кому-то. Весь мир вокруг него просто знал её. Гилберт поймал себя на том, что улыбался, когда описывал споры, в которые она вступала со своим мужем, её маленькую гордую собачку, и как она всегда настаивала на том, чтобы пить чай определённым, «правильным» способом. Связь оборвалась, когда отец позвал его. Однако тёплое, приятное чувство оставалось с ним, и он знал, что оно принадлежало его родственной душе.***
Гилберт услышал её смех. Это была не совсем мысль, но он знал, что во взрыве хохота, который внезапно вырвался из него, была виновата она. Смех был заразителен между родственными душами. Он стоял под прикрытием нескольких берёз со снежком в холодных ладонях, одетых в рукавицы. Гилберт знал, что ему стоило сосредоточиться на мире вокруг, на его друзьях и их игре, и на том, что Билли метнёт снежок ему в голову, как только его бдительность ослабнет… Но невозможно было ей противостоять. Он представил её стоящей в лесу рядом с ним. У него, конечно, сложилась картинка её внешности в голове. Она делилась фантазиями о себе с прекрасными локонами цвета вороного крыла, так что он решил, что правда была противоположностью. Он представлял её со светлыми волосами, хотя изо дня в день менял своё мнение — были ли они тёплыми медовыми, или платиновыми, почти белыми, или, может, светло-русыми. Гилберт собирал маленькие кусочки информации о ней, и в других вещах, которые она рассказывала: то, что она была худой, бледной и веснушчатой. Он дорожил особенно знанием последнего факта, потому что эта деталь была очень конкретной. По большей части мальчик представлял свою родственную душу как-то смутно, нереально, но он точно знал одно: она была одарена веснушками. Он пытался представить, какого они были цвета и сколько их было. Гилберт допустил ошибку, рассматривая однажды в школе небольшое скопление веснушек у Руби на лице, пытаясь представить свою родственную душу с такой чертой. Ему пришлось за это заплатить: Руби заметила его внимание к себе и была влюблена в него недели после этого. Мысленно он одел свою вторую половинку в пальто, в котором Джози пришла в тот день в школу, создал у неё на голове причёску, как у Дианы, и представил её с веснушками Руби на щеках. Он вообразил её стоящей прямо перед ним с носом, порозовевшим от холода. Мой нос действительно розовый от холода! — воскликнула она, смеясь. Здравствуй, Принцесса. Снег укрывает мир одеялом совершенно особенной красоты, не правда ли? Я так люблю это. Мир становится более великодушным, не думаешь? Я не думаю, что ко мне когда-либо приходила такая мысль. Я обожаю то, как снег выглядит, его запах и вкус. Вкус? Ты никогда не пробовал снег? Я не знал, что у него есть вкус. Откинь сейчас голову назад и поймай снежинку на язык. О, Гилберт! Это рай: чувствовать прикосновение холодного волшебного кристаллика. Он поднял голову. — Гил! Проигнорировав голос Муди, он вытянул язык, чтобы поймать снежинку. Я думаю, было бы романтично заблудиться в снегу. Ты хочешь замёрзнуть насмерть? Меня бы нашли на пороге гибели и подумали бы на мгновение, что я мертва, глядя на моё бледное, спящее лицо. Это было бы невероятно романтично. Гилберт даже не осознавал, что снежок летел к нему, пока тот не врезался ему в челюсть. Он вздрогнул, моргнул несколько раз и услышал хохот друзей. Он погнался за Чарли и отомстил ему своим снежком, смеясь и облокачиваясь на дерево, чтобы восстановить дыхание. А затем снова убежал, прячась в засаду, чтобы спастись от чрезмерно сильного броска Билли.
