you belong somewhere close to me / твоё место — рядом со мной

Только когда отец объявил о решении свозить их двоих в Альберту, Гилберт воспрял духом. Отцу не терпелось показать ему мир, а Гилберту не меньше хотелось его повидать. Когда они приехали в город, Гилберт так внезапно и сильно разволновался, что это моментально его ошеломило. Чувства надежды, радости и предвкушения оставались с ним ещё целые дни после этого. Ему стоило сразу распознать эту знакомую неожиданность нахлынувших эмоций. Но он не распознал. Отец сказал, что иногда смена пейзажа полезна для сердца человека. Гилберт не мог с ним не согласиться — он давно уже не чувствовал такую волю к жизни. Но спустя две недели пребывания в Альберте, его сердце было разбито. Отчаяние волной затопило его. Глаза горели от накативших слёз. Он, споткнувшись на ходу, остановился посреди улицы. Мир никогда не казался более жестоким, чем в тот момент. Гилберт не понимал, как это произошло. Его жизнь стала мечтой, только чтобы превратиться в ночной кошмар, и он никогда за всю свою жизнь не чувствовал себя несчастнее, чем тогда. — Гилберт, — позвал его отец, — что случилось? — Я… — У него перехватило дыхание. — Я один. — Он был уверен, что больше никогда не будет счастлив. — Я… — Сынок. — Отец нахмурил брови. — Ты не должен так думать. — Он тронул Гилберта за плечо. — Что бы ни случилось, я обещаю: ты никогда не будешь один. Гилберт почувствовал внезапную, налетевшую как шторм вспышку ярости на мир. Только тогда он осознал. Прошло столько времени, что он поначалу и не увидел разницу. — Нет, — выдохнул он. — Нет, отец, я… — Что? Корделия! — подумал он настолько громко, насколько мог, буквально крича её имя в своей голове. — Я знаю это выражение лица, — догадался отец. — Это твоя девочка, не так ли? Она всё же вернулась к тебе. Господь милостивый. Что случилось, моя девочка? — с нежностью подумал Гилберт. Это ты. Моя девочка. Расскажи мне, что случилось. Он никогда не хотел ничего больше, чем услышать в тот момент её голос. Я здесь. Болезненное, безрадостное чувство в его животе, казалось, немного утихло. Корделия? — Он испугался внезапно, что снова её потерял. Ты со мной? Гилберт? Он широко улыбнулся. Ты вернулся! — воскликнула она.  Я думала, ты оставил меня навсегда. Где ты был? Без тебя было так ужасно. Он думал, что заплачет от звука её дорогого, чудесного голоса. О, Гил! Мой голос правда дорог для тебя? Он рассмеялся. Гилберт! — прокричала она. Как ты можешь быть счастлив в такое время? Я скучал по тебе, — признался он. Я боялся, что потерял тебя. Прошло так много времени. Я не знал, что делать. Ты даже не представляешь, как я благодарен снова чувствовать, что ты со мной. Я тоже скучала по тебе. Но Гилберт, ты понятия не имеешь, какая великая несправедливость со мной случилась. Расскажи мне. Я могу как-то помочь? Ты знаешь: мне больно, когда тебе больно. Я никогда больше не буду счастлива. Я не могу. Радость покинула меня навсегда. Я в это не верю. Как ты говорила? Всегда есть завтрашний день. Я отказываюсь от своего завтрашнего дня! Он попытался подавить чувство искреннего счастья, которое наполнило его от звука её преувеличенного, актёрского вздоха, так любимого им. Меня лишили всего, — ответила она. А ты наслаждаешься моими страданиями. Ты знаешь, что это неправда. О, да ты можешь даже не пытаться это понять! Я — розовый бутон, что знал только тьму и бился за каждый слабый, больной сантиметр стебля. Что всегда имел лепестки самых тусклых, никем не любимых цветов. А будучи выведенной на свет, впервые познав наслаждение от сладких поцелуев солнца на своих листочках — только почувствовав всё это, снова попасть во тьму. Навсегда! О, Гил. Я оплакиваю смерть мечты! Отец стал уводить Гилберта с улицы, но тот не обращал на это никакого внимания. Если бы он позволил своему разуму озаботиться проблемами внешнего мира, магический мост, что провёл Гилберта к его дорогой, любимой девочке, обрушился бы. Ты единственный, кому я когда-либо была дорога. Что произошло? Я не могу даже начать это описывать. Меня хотели, Гилберт! Я оставила надежду, что этот день когда-либо придёт, но он настал, и я бы не смогла представить его лучше, чем он был. Только вот оказалось, что они на самом деле не хотели меня! Я хочу тебя, — сказал он, чувствуя, как её печаль переборола его счастье от её возвращения. Я знаю. Поэтому я знаю, что ты — фигура моего воображения, созданная, чтобы спасать мой дух в самые страшные моменты отчаяния. Ты сейчас не серьёзно. Почему бы Бог дал родственную душу такому уродливому, никому не нужному созданию, как я? Ты нужна мне. Ты действительно имеешь это в виду? Я бы никогда не смог солгать тебе, Корделия. Ты так осторожна со своими мыслями, но ты знаешь, что я нет. Ты знаешь моё сердце, разум и душу целиком. О, Гил. Ты правда, искренне веришь, что нам суждено встретиться? Ты знаешь, что верю, — ответил он серьёзно. Иногда я размышляю, как это случится. Я задаюсь вопросом, пойму ли я, что это ты, в тот же момент, когда увижу, потому что моя душа узнает твою. Я не сомневаюсь, что узнаю твой голос. Думаю, ты будешь разочарован, что я не мальчик. Он рассмеялся. Что? Иногда она говорила самые странные, неожиданные вещи. Меня бы гораздо больше любили, если бы я была мальчиком. Мальчики полезны. Я тоже могу быть полезна, но мне никогда даже не дают шанса доказать это, потому что я не мальчик. Ну, я рад, что ты девочка. Моему сердцу так хорошо от того, что ты вернулся, Гилберт. Я знаю. Я понятия не имею, что случилось. Это меня напугало. Я боялся, что что-то ужасное случилось с тобой. Я думал, что потерял тебя. Что-то страшное действительно случилось со мной! Что я могу сделать, чтобы помочь тебе? Никогда не покидай меня больше. Я нуждаюсь в тебе. Никто никогда больше не захочет меня! Я обещаю. Повисла тишина. С укусом разочарования он осознал, что не чувствовал ничего, кроме своих собственных обычных чувств. Она ушла. До встречи, моя девочка. — Вижу, ты вернулся, — сказал отец. — Да. — Как она? Гилберт улыбнулся. — Расстроена. Он знал, что ему стоит беспокоиться о ней, но он не мог заставить себя не радоваться, почувствовав её эмоции, услышав её голос. — Всё в порядке. Она сильная. Она будет в порядке. — А он всегда её прикроет. — Я рад. — Я тоже. — Он не мог перестать улыбаться. — Ты даже не представляешь, насколько. — Думаю, представляю. Он взглянул на своего отца, но не ответил. — Она знала, почему вы были разделены на месяцы? Гилберт покачал головой: — Нет. — Интересно, существовал ли способ узнать, было ли какое-то разумное объяснение. — Она, кажется, думала, что это была моя вина, и заставила меня пообещать, что я больше никогда её не покину. — Он никогда не любил её сильнее. — Наверное, это может быть одной из тайн родственных душ. — Да. Маленькая раздражающая часть Гилберта беспокоилась, что впереди их ждала новая кошмарная череда месяцев перед тем, как они заговорят снова. Ему стоило спросить её имя и где она жила. Он должен был настоять на этом. Он должен был заставить её понять, что если бы он знал такие факты, то смог бы найти её, даже когда связь, соединяющая их, была под угрозой. Но, конечно, было уже слишком поздно. На него снова нахлынул порыв зарыдать. Он улыбнулся. Это была Корделия, он был уверен. Чувство было слишком сильно и одолело его внезапно, что всегда было знаком. К тому же он знал её. Он знал её сердце и то, какими были её чувства. Их связь восстановилась. Чудесным образом. Они не будут разделены снова. — Мне нравится Альберта, — сказал он, с улыбкой поворачиваясь к отцу. — Она хорошо на меня повлияла.