О драконах и людях

Скажи это громче, повтори это громче!

Кто ещё будет любить тебя так, как я?

«Shameless»

Не избегать проблем — это то, чему его научила жизнь. Не избегать едких взглядов, колких слов и друг друга. Решать все, стоять на своём, приносить извинения. Быть взрослым. Но сейчас невозможно по-другому, Сара пришла в его жизнь и неосознанно установила свои правила. И как им следовать, когда у них есть общее прошлое, друзья и настоящее. Эта противоречивость ломает. Вернувшая Сара будто давно потерянная деталь, покорёженная, по ошибке с жутчайшим скрипом вставленная не на то место, приносящая дискомфорт и переворачивающая его жизнь. Она не там должна быть. Она вообще не должна быть. Она уже не нужна, он научился жить по-другому, но вот О’Нил пробралась в его давно выстроенную систему и ненароком разрушила каменные стены, словно карточный домик, ядом вливаясь в единый организм из друзей, работы и увлечений. И делить это с ней было невыносимо. Сосуществовать с ней было невыносимо. Она словно была везде: в баре, в клубе, в казино, в разговорах с Вишней, в щебете Адель в кабинете Аарона, в его бомбере, валяющемся на чердаке вместе с футбольным мячом и кубками в далеко зарытой коробке и хранящем запах ее сигарет и сладкого парфюма. Сладко-горького от ее тогда ещё выплаканных слез и от пощёчины, что в далеком прошлом заставила затихнуть всех в коридоре. Затихнуть и услышать два впервые разбитых сердца. Воспоминания о ней темной тенью следуют за ним, вылезают из потаённых уголков, из своих клеток и встают миллионами нерешенных вопросов между ними. У них нет срока, они живы до сих пор, но Сара выбирает то же, что и пятнадцать лет назад. Сбежать, словно семнадцатилетняя девочка, не слушая и не слыша. Прятаться в алкоголе и наркотиках всегда было единственным решением Сары — всегда за последние лет десять, ведь впервые этим решением все же стал билет до Калифорнии и разрушенное счастье матери, с чьей болью было бороться проще, чем со своей. Решением всех проблем, панацеей. Теряться в продолжительных приходах, вечном веселье, когда за бархатной шторкой на приеме под языком оказывались несколько таблеток или под носом быстро стряхивались остатки порошка. Поменялись герои, причины и место действия, но остальное осталось прежним, поэтому уже неделю они с Вишней и Адель пьют каждый вечер. Пьют в баре, в клубе, в казино, когда каждый день сменяется размытыми кадрами, пробегающими перед глазами. Неоновыми, яркими, до боли в голове, до слезящихся глаз, но такими бессмысленными, будто все это фарс, будто жизнь пуста, будто за этой яркой картинкой нет ничего. Начать жизнь с чистого листа? Не получилось. Не получается. Раздражающе не получается. Бежать от своего прошлого по-другому не представляется возможным, а она будто кружится на карусели — билет на которую добровольно взяла, вернувшись обратно, — возвращающей ее в одну и ту же точку каждый день, и всю неделю пытается избегать Майкла — или не избегать, а быть ближе, боясь себе признаться, — каждый раз чувствуя взгляд зелёных глаз и сразу же скрываясь от него в темноте, в алкоголе и спасительной дозе амфетамина. В смехе с Драконами, в спорах и в язвительных комментариях Бурого и подключающегося иногда Майкла, тоже ведущего себя как подросток. Очень по-взрослому. Жизнь научила? И вот сейчас он заходит по поручению Аарона в клуб и видит Сару, чьи глаза в тумане, как и глаза трущегося рядом Вишни. Неизменная компания снова в сборе, еще до открытия разорившая бар на пару бутылочек вина, текилы и виски и сидящая на кожаном диванчике в плотной пелене сигаретного дыма, наблюдая за разминающимися стриптизерами — молодыми мальчиками, что смотрят на Сару как-то игриво, мечтая о светской львице, свежей крови, сплетнях и опыте, — и каждый раз взрываясь диким хохотом. Азарт и вседозволенность. Все, как он любит, но отчего на душе так мерзко? Враньё, лживость и ни капли чего-то внутри. Сары нет. Она сама сожрала себя с потрохами, выела всю, перемолола и все закрыла. Закрыла глубоко, так же, как сделал это с воспоминаниями Майкл. Так столь ли велика между ними разница? Они о чём-то переговариваются с танцорами, а О’Нил и Моринг будто играют на струнах их души, следя за тем, как глаза напротив загораются. Осторожно ведут по загорелым рукам парней, подмигивают, грозят тонкими пальцами, закусывают губы, проводят по ним языком и смотрят из-под ресниц. Манить и отталкивать — все их развлечение, пока в разговор не включается Вишня, предлагающий спор. Спор на вкус победы на языке. То, что так любит и Майкл. Деньги для них слишком мелочны, им важны достижения. Сара радостно кивает, сканируя собеседника заинтересованным взглядом глаз с расширенными зрачками, скрывающими морскую гладь радужки. Адель разбивает противно влажные руки, липнущие друг к другу, скреплённые в крепком рукопожатии, и хлопает в ладони, крича что-то подбадривающее для Сары, которая тут же встаёт и следует на маленькую сцену, оправляя чуть примятый подол шелкового платья, бликующего под холодным светом софитов, ещё не разбавленным раздражающим мерцанием тысячи разноцветных лампочек, и разгоняя весело переглядывающихся стриптизеров. Она что-то задумала, и Майкл понимает, что, когда плавная музыка, так несвойственная этому клубу, этой прогнившей пещере удовольствий — название скрипит на зубах, растекается дёгтем по языку — раздаётся из колонок позади. Обволакивает Сару, прикрывающую глаза и чуть переступающую с ноги на ногу. Едва заметная улыбка украшает ее лицо, когда она плавно поднимает руки вверх, переплетая их и чуть выгибаясь в спине. Ее тело покачивается в такт медленной мелодии, а девушка своими движениями туманит ему всем разум, едва поворачиваясь вокруг своей оси и ведя руками по плечам, рассыпая темные волосы по спине. Он все ещё помнит ее легкие движения на тренировках по чирлидингу, на школьных вечеринках, когда все парни раздевали ее взглядом. Но сейчас О´Нил делает это сама: длинное шелковое платье — сколько их у неё? — скользит вниз, ловко расстёгнутое проворными пальцами, холодя ее нежную кожу, падая к ногам, открывая вид на соблазнительное тело. Она осторожно переступает через него на своих высоких каблуках и тянет руку, будто зовя. Зовя его, и Майкл даже делает шаг навстречу, когда с ее красных губ слетает: — Давай, Вишня, — точно? Разве ему послышалось: «Окстись, сладкий»? «Перестань об этом думать»? Да? Значит, он сам себе так скажет, пока Вишня поднимается следом, хитро улыбаясь, смотря прямо в глаза напротив, вкладывая свою ладонь в ее, а она крутится и крутится, весело смеясь, поднимая руки, попутно проходясь кончиками пальцев по краям мягкого кружева, подчёркивающего миниатюрную грудь, откидывая назад голову, царапая шею ногтями и чуть сжимая. По ее спине стекает пот, огибающий позвоночник и выбитую на нем змейку, что притягивает взгляд Тёрнера. — Удиви меня. Сара чуть отступает назад, обхватывая обжигающе холодный металл шеста поднятыми вверх руками, оглаживая его, прижимаясь спиной и плавно двигаясь вниз, покачивая соблазнительными округлыми бёдрами. Прикусывает губу, касается ее указательным пальцем, чуть оттягивая и размазывая алую помаду, перекидывает волосы на одно плечо и разворачивается, прогибаясь, откланяясь назад, обвивая пилон ногой. Отрывается от пола и соблазнительно медленно скользит по нему, делая круг. С ее тонкого плеча сползает бретелька. Сползает, окуная Майкла в очередной омут, в жаркую комнату, когда — когда-то — он тянет ее зубами верх, вызывая смех девушки и тихое шипение от оставленного на шее засоса. От оставленного всего на неделю, ну ту неделю, после которой их больше не было. От них ничего больше не было. Вишня прижимается к ней сзади, голым торсом, уже не скрытым футболкой — как раньше и он, — касаясь плеча, а она поднимает случайный взгляд на лестницу — на Майкла, — едва фокусируя его, слизывая с губ алкоголь и остатки и испуганно сжимаясь. Ему не место на этом празднике жизни, его никто не звал, Сара от него бежала. «Уйди, уйди, уйди», — набатом бьет в голове — как и его звонкие хлопки, полные притворного восхищения, — почти срывается с губ. Но почему тогда найденное в его взгляде разочарование сбивает с ног? Разочарование, с каким она смотрела в последний их день, в тот день, когда их не стало, ни вместе, ни отдельно, запуская механизм бессмысленного существования. Они будто перекидывают его друг другу, словно мячик — словно дети, — не важно, сколько пройдёт дней, месяцев и лет. И Майкл делает свой ход. Фигуры наконец-то приходят в движение, и партия вновь продолжается. Сара еле берет себя в руки и улыбается, как всегда умела — скрывая свои эмоции и включая стерву. Поднимает бокал с вином, будто салютуя ему, прожигает взглядом хитрых глаз, склоняется в шуточном поклоне — она права, ему не место в этом цирке, — и выпивает до дна, отрываясь лишь тогда, когда последняя капля касается языка, и замечая его отсутствие. Отсутствие, сопровождаемое громким ударом двери и разлетевшимся по полу документами, тоже нарушающими всю систему. Только их система давно дала сбой, ее система давно дала сбой, ее защита разрушена, и алкоголь не помогает. Сара подрывается с места, теряясь, мечась. Натягивая платье и хватая со стола ключи от машины. Ей бы сбежать, ей бы уехать, и она делает это, выбегая из клуба, теряя свои туфли, каблуки которых застревают в решетках водостока, когда в спину ей летят окрики недоумевающих друзей. Окрики, попадающие прямо в цель, острыми ножами разрывающие нежную кожу. О´Нил залетает в машину и втапливает педаль газа в пол, выруливая на главную улицу, оставляя ее расплывающиеся — не из-за слез ли? — огни позади и мчась к черте города. Ее-то черта давно достигнута. Как и достигнута она у хозяина соседнего автомобиля, в котором она узнает Майкла — что за черт? Они оторопело смотрят друг на друга в открытые окна — в которые врывается холодный ночной ветер, — не сговариваясь, развивая скорость до ста километров в час, летя по трассе, кусая губы и так же быстро разворачиваясь, смотря вперёд. Борьба началась, а аттракцион делает очередной круг. Носы машин едва уходят вперёд на десятки сантиметров, меняя первенство каждую секунду, но даже маленькая победа сладка. Лишь бы сломать другого, разрушить. Выиграть. Как сделал он, она, они? Кто и что сделал? Что они делят? Жизнь? Смерть? В таких играх только ее. Но Сара отчаянно рвётся вперёд, вцепляясь в отделанный кожей руль острыми ногтями, хмуря брови в хищном взгляде и двигаясь к складам, когда адреналин в крови заставляет ещё больше разгоняться. К складам, путь к которым ей преграждает резко вывернувший с другого перекрёстка Майкл — когда он только успел скрыться? — будто нельзя, запрещено, не положено, заставляя ее резко затормозить, визжа стираемыми шинами и оставляя чёрные следы на дороге, сдирая кожу ступни в кровь. Ее сердце испуганной птицей бьется в груди, когда девушка прикрывает глаза и шумно выдыхает. Ни черта не помогает. Гребанный Тернер. Она, до безумия разъяренная, тут же выскакивает из автомобиля, к нему, мимо которого она чуть не пролетает мимо, навстречу, подхватываемая его крепкими руками за талию. О´Нил что-то кричит и бьет его по плечам, вдруг оказываясь стоящей на земле — но всего на секунду, — когда ее снова подхватывают и усаживают на высокий бампер ее машины, держа за бёдра и впечатывая в себя. И закономерно встречают сопротивление: маленькие руки упираются мужчине в грудь, когда он обжигает ее спину прикосновениями пальцев, застёгивающих молнию до конца, а ее ухо своим дыханием и произнесённой фразой: — Что ты устроила? — они обязаны все решить, здесь и сейчас, хватит. С него, с неё, с них. — А ты? — едко вторит она в ответ, который заглушается сигналом полицейской машины, чей мигающий свет заставляет ее прикрыть раздражённые покрасневшие глаза. — А вы?