О драконах и людях

В казино стоит тишина, нарушаемая только жужжанием подсветки над баром, отбрасывающей чернильные тени на насыщенно бордовые стены. Зелёное сукно игровых столов пестрит разноцветными фишками, лишь на одном сложёнными в ровные ряды. По ним едва постукивают ногтями, тонкими пальцами в задумчивости выставляя эту конструкцию. Мягкая кожа отдаленного от центра дивана принимает в свои объятья, заставляя расслабленно прикрыть глаза. Поодаль восседает Аарон, зарывшись в огромной кипе бумаг, что-то внимательно вычитывая, хмуря брови и тихо обращаясь к Вишне, что почесывает голову ручкой, оторвавшись от одного из листков, где печатный текст снова и снова перечёркивается, и также отвечает, в задумчивости прикусывая губу. Бутылка виски слабо поблескивает в этом свете, накреняясь в сторону, когда в очередной раз кто-то выплескивает виски в стакан с едва звенящим льдом. И этот кто-то — Майкл, видимо, решивший надраться ещё до наступления темноты. Темноты, что принесёт с собой статные тушки местных богатеев, словно рыбешки плавающих среди настоящих акул, что держат их в страхе, разыгрывая и разыгрывая новые партии во всех штатах. Вечер в казино обещает быть ярким и блистательным. Но это вечер, а сейчас каждый из них занят своим делом. И нет этого ощущения тикающей бомбы, будто обезвредили, редкую гнетущую тишину превратив в неловкую. Адель и Сара сидят, погружённые в свои мысли, о чём-то иногда тихо переговариваясь. О’Нил кидает редкий взгляд в сторону мужчин, уперевшись головой в сложённые на столе ладони. Водит пальцами по стенкам бокала с вином, тихо вздыхая и отрываясь от своего бессмысленного занятия, легким взмахом руки разрушая до приторности и раздражения идеальную систему. Фишки с глухим стуком падают и раскатываются по полотну, когда девушка рывком поднимается, отталкивается от стола, закидывая ноги, уставшие от туфлей, на сиденье. Их перехватывают нежные руки укладывающей их себе на колени Адель. Сара благодарно сжимает ее тонкую ладонь, на секунду сплетая пальцы, и слушает Аарона, отчитывающего Вишню, кивая и задумчиво покусывая губу. Бурый восхищенно присвистывает и играет бровями, а с его губ срываются хитрые едкие смешки. От удовольствия чуть крепче сминает жестяную банку с энерегетиком, что липким соком выплескивается ему на ладонь, заставляя его сквозь зубы прошипеть едва слышное: «Блять». Хилл краем глаза отмечает, что Адель начинает массировать пульсирующие ступни, нежно поглаживая наманикюренными пальцами, и на несколько секунд в ступоре замолкает, чем вызывает ухмылку у Сары, придвигающейся к подруге и по-свойски кусающей ее за ухо. Она запускает пальцы ей в волосы, накручивает пряди, массирует кожу головы, когда Моринг подставляется как домашняя кошка, а собрание на несколько секунд прерывается этим представлением. Шепчет на ухо что-то, проводя по нему языком и в следующую секунду откидываясь головой на спинку, подернутыми поволокой глазами глядя в потолок. В резко взметнувшихся пальцах тлеет косяк, подносимый к пухлым губам, выпускающим едкий дым, тошнотворно-сладковатый, заставляющий петлять в закоулках сознания. Бордовый комбинезон обтягивает стройное — чересчур стройное, — тело, играя бликами при жёлтом свете помещения. Подчеркивает загорелую кожу и контрастирует с зеленью платья Адель, что легкими полами касается темных досок. Две дьяволицы сидят здесь, отрешённые — отвлекающие, — будто весь мир подождёт. Тихие смешки срываются с их губ, прерываемые громко кашлянувшим Аароном, с рыком вырвавшим початую бутылку из рук Майкла и с громким звоном поставив ее на стол. Подальше от него. Они поднимают на него взгляды, интригующие и манящие, удивлённое приподнимая брови, когда их немой вопрос прирывается фразой: — Может, поможете? Судя по дискуссии, у вас там уже целый концепт-план. Вы же все ещё помните про приём? Они удивленно переглядываются и едва прячут глаза, стараясь не засмеяться в голос. В их концепте только скука и задница Вишни, который нагибался с утра при починке байка так низко, что резинка трусов игриво выглядывала из-под джинсов, обтягивающих его ноги. Сара же поднимается с места, босиком ступая по тёплому полу и отпихивая Аарона в сторону, выхватывая со стола второй бокал и разливая обжигающий напиток в него, вынуждая Тёрнера возмущённо крякнуть и чуть привстать, но снова осесть под предупреждающим взглядом Хилла. — Приём? Готовь ручку, cariño¹,— слова с ее губ льются влекущим всех мёдом, когда она шаг за шагом обьясняет им то, что от них требуется. Упрямо что-то растолковывает Аарону, откидывая волосы назад и открывая вид на глубокий вырез, округлую грудь. Пальцами пробегается по покрытым мурашками обнаженным предплечьям, сжимает их до светлых пятен, покачиваясь с пятки на носок, когда ее спину прожигает яркий сканирующий взгляд зелёный глаз. Спину, в следующую секунду скрываемую темной тканью: Вишня накрывает ее дрожащие от холода плечи своей кожанкой, когда Майкла накрывает съедающая изнутри неконтролируемая злость. Злость разбивающая, которой не место внутри него. Он прикрывает глаза и втягивает воздух сквозь сжатые губы. Да что с ним не так? — Вы должны показать им, что вам можно доверять, — его плечей касаются острые ногти, собирающие легкую белую ткань, впивающиеся в неё. — Они едут к тебе? Ты должен встретить их и каждому уделить минутку внимания, — уха касается горячее дыхание, когда Адель, любящая подкрадываться со спины, разминает его напряженные плечи. — Желательно, с Адель, бизнес есть бизнес, даже если ты крутишь по-чёрному, не мне тебе это объяснять. Семейным людям легче доверять, потому что на них легче в случае чего надавить. Это гарант, — разминает и будто тихим шелестом вторит этой фразе, отбивающейся от стен, всколыхнувшей множество вопросов в его душе. — Vamos, cariño, hazlo.²

***

Богатые снобы ходят от стола к столу на этом светском приеме, празднике жизни, когда деньги со счетов льются рекой, а Сара, как рыба в воде, направляет их. Ведёт, подсказывает, светит улыбкой и осторожно обходит гостей, что затягивают ее в водоворот чёрных смокингов с отглаженными лацканами, блестящих платьев и не менее блестящих улыбок. Гомон, стук фишек и звон бокалов. Сладкий щебет и хриплый баритон. Шуршание карт в руках крупье и купюр. Так бы она описала всю атмосферу. В глазах плывёт, в висках стучит, а грудь жжёт огнем, будто под воду окунули и держат там, держат безжалостно, не давая выбраться и сделать хотя бы глоток воздуха. Ее пытаются ухватить за руки, приглашают на танец, вынуждая ее натянуто улыбаться и вежливо отклонять предложение. Сара мечется, словно потерянная. Ищет глазами Адель, поджимает губы, пытается выцепить из толпы кого-то знакомого, но выцепляет только официанта с новой порцией шампанского, разочарованно выдыхая и опрокидывая весь напиток в себя, а после прижимая прохладный бокал к виску, пытаясь хоть на секунду умерить боль. Она движется все дальше от толпы, когда на ее пути возникает Вишня, кладя ладонь ей на спину и неожиданно резко разворачивая к себе, едва успевая перехватить руку, которая в замахе летит ему в щеку. Глаза девушки испуганно округляются, и мужчина в успокаивающем жесте сплетает свои пальцы с ее. Что-то шепчет, чуть пошатывается, кружа ее в нелепом подобии танца и пьяно улыбаясь. Тянется губами к ее, останавливаемый лёгшими на них кончиками пальцев, на что он игриво покрывает их влажными поцелуями и что-то ей рьяно рассказывает. Рассказывает до того момента, когда Сара прерывает его. Отнекивается, что-то тихо говорит ему и одними губами произносит: «Прости», — а плечи Вишни поникают. Майкл недоуменно следит за ней, но это недоумение вскоре сменяется неведомым ему раздражением. Раздражением — что растекается по выступившим венам вишневым вкусом, — тут же сменяемым едва сдерживаемым смехом, когда он потирает щеку, на которую тоже однажды почти пришёлся — и даже пришёлся, — удар, наблюдая за разворачивающимся представлением. Пытаясь понять, разгадать, узнать ее суть. Она, как кусок этого мира, упорно не встающий на место, от неуютности заламывает пальцы с характерным хрустом. Мужчина сидит за стойкой на самом краю, скрываясь от всей суматохи в тени, нахмурившись и думая о том, что произошло за последние недели. Что происходит с ним. Происходит, когда эмоции — пугающие, неизведанные, ненужные, что из сердца бы выжечь, — скачут как сейчас, когда он знает одно. Игнорировать друг друга едва ли стало проще. Напиваться вдрызг, когда тебя сжирает не сомнения и путаница, а вина. Вина хлёсткая и болючая, что звонким криком стоит у него в ушах. Уводить Вишню, что крутится рядом с ней, сверкая белозубой улыбкой, забываться в пьяном угаре и желать быть к кому-то ближе. Ближе, прижимая очередную девушку к стене в туалете, когда Сара от усталости засыпает на диване в клубе, за соседней дверью вдыхает новую порцию ангельской пыли или призывно раскрывает губы для поцелуев Адель. Впервые за много лет чувствовать себя разбитым, подавленным... виноватым? Будто всю жизнь бежал от той едкой правды, что причинил другому боль. Будто все пятнадцать лет искренней веры в свою невиновность превратились в пепел по щелчку. Ведь это она. Она не выслушала, не простила, сбежала. Будучи подростком, смотреть так было проще. Так было правильно. Видеть только свою сторону и лелеять только свои чувства. Было правильно, а потом вошло в привычку, в нескончаемый алгоритм, возводящий тебя самого на вершину ранга добродетели. Будто и ты не ты вовсе, неприкасаемый, крутой. И видеть тогда ее слёзы в глазах было нескончаемо больно, разрушительно. Видеть треснувшую платину в сломанной маленькой женщине, что годами копила эту боль. Копила все несправедливости, сжимая зубы и идя дальше. С гордо поднятой головой. И вернулась сюда не от лучшей жизни. Где-то неправая, со снесенной как карточный домик жизнью, затягиваемая в болото своих проблем и вечно для себя виноватая. Для себя и для всех. Для него. Словно вынесет, не сломается. Гордо сносящая все упреки, пытающаяся уберечь себя, но ищущая поддержки. И сразу же отрешённая, веселая и грустная, разбитая и почти убитая. Болезненная, уничтожающая сама себя. Он будто вернулся в детство, узнавая то, во что ты верил, — пустышка, дым. И ты не знаешь, за что хвататься в трещащим по швам мире. И никто не подаст руку. Руку, стягиваемой кружевной перчаткой, когда она направляется к призывно мигающему тёплой подсветкой бару, складывая ладони на гладкую столешницу и пробегаясь острыми ногтями по глянцевой поверхности. Когда стакан с лёгким звоном стучит об неё, прерываемый звуком вливаемого виски и звона льда. По губам нервно пробегается язык, а левая рука прокручивает браслет на правом плече. Когда в спину Сары резко ударяет знакомая фраза, сказанная отнюдь не знакомым — она надеется, как же она надеется, — голосом. Не им и не ей, напуганной до безумия. — El astuto diablo.³

***

Январь, 1990г

Южный Централ, Калифорния

Сара пробирается к бару сквозь толпу шумных компаний, счастливых парочек и пугающих одиночек, разглядывающих все дикими глазами. Самый популярный — едва ли не единственный — клуб на Вестерн-Авеню всегда славился разношерстным контингентом гостей, приходящих сюда ради новомодной музыки и выпивки. Яркие платья, объемные джинсы, цепи, кольца едкими пятнами въедаются в темную картинку помещения с раздражающе бьющими по ушам песнями, вырывающимися из хрипящих колонок. Ярко освещённые помосты, сверкающие шесты и стриптизерши в расшитых корсетах. Она кружит рядом, обходя и плавно покачивая бёдрами, пробираясь к бару с тяжелым подносом, полным пустых бокалов, когда ей в спину, как и в спину тысячам до неё, летят омерзительные свистки, непристойные комплименты и предложения провести вместе ночь, а смятые грязные купюры шелестят в темных татуированных руках только-только перешагнувших период пубертата парней. Девушка устало выдыхает, сдувая тёмную прядь волос с лица и улыбаясь, вежливо отклоняя все предложения, и лишь надеется, что сможет упросить Андреа отпустить ее сегодня пораньше. Сможет отдохнуть в своей маленькой квартирке на окраине района перед очередным учебным днём, когда ноги, стертые в кровь на тренировках, уже не спасаемые пластырями, жутко ноют. О’Нил улыбается подоспевшему ей на помощь бармену, закидывая все на стойку и передавая грязную посуду ему в руки, перекидываясь с ним парой дежурных фраз, за которыми — они оба знают, — скрывается какая-никакая дружба. Подтягивает к себе несколько бокалов в очередной раз заказанных коктейлей и следит за тем, как он разливает виски, тоже выставляя его на поднос. Поднос, который ей нужно унести на второй этаж, где сейчас сидит хозяин, вынуждая ее тихо выругаться от понимания, что уйти раньше вряд ли получится. Сара одними губами шепчет: «Пожалуйста»,— и умоляюще смотрит на подходящую Кэн, быстро выхватывающую маленький блокнот и ретирующуюся под этим взглядом с поднятыми руками. — Cagada,⁴— ударяет второй официантке в спину вместе со смехом из-за стойки, когда О’Нил бросает уничтожительный взгляд на парня за ней, разворачивается на мысках и, едва удерживая свою ношу, пробираясь мимо потных тел, следует к своей конечной цели, пошатываясь и едва не теряя равновесие. Пару шагов вперёд, несколько дежурных улыбок, сухие ответы на очередные вопросы посетителей, что сканируют ее сальным взглядом, прижимаясь крепче будто случайно. Мерзкий запах пота, рвоты и раскуренной где-то у угловых диванчиков травки, забивающийся будто в самые поры. Цветные огни, пляшущие по серым высоким стенам. Девушка шумно сглатывает, считая каждый пройденный метр, оказываясь на свободном пространстве перед сценой, чувствуя последний тычок под рёбра и глубоко выдыхая. Напряженные пальцы мелко дрожат от такой тяжести, когда Сара выверено двигается в сторону, что-то тихо шепча. Шепча до того момента, как с ее губ срывается тихий писк от прилетевшего в спину толчка, а бокалы с громким звоном падают, орошая напитками стройные ноги и открытый топ, липнущий к телу, растекаясь по лестнице полупрозрачными кляксами вперемешку со стеклом, льдом и чертвовыми декоративными зонтиками. Андреа ее убьёт. Все вокруг будто замирают. Кровь стучит в ушах, заглушая все посторонние звуки, а ее спину прожигают сотни взглядов. Колени горят от удара, под рёбра давит острый край подноса, выбивая весь воздух, а лицо едва не встречается со ступенькой, когда ее тонкое запястье перехватывают длинные пальцы. Тянут вверх, другой рукой приподнимая подбородок и шепча: «Доверься мне», вкладывая в ее ладонь единственный уцелевший бокал. О’Нил неуверенно кивает и озирается по сторонам, пока ее заводят на сцену, касаясь губ тёплыми ладонями, а горло опаляет крепкий виски. Видит лишь цветные кляксы плывущих лиц, когда от волнения потеют руки, сердце бешено бьется, а тепло сменяется приторно-сладким вкусом блеска на чужих губах. Ее ведут в каком-то незамысловатом танце, чуть царапают спину, вынуждая прогнуться, и, впиваясь в кожу пайетками с наряда, щекоча ее цветными перьями, прижимают ближе. Ближе, чтобы коснуться грудью, скрытой лишь тонкой мокрой тканью, чужого тела, потереться вставшими сосками и повторить соблазнительное движение бёдер. Она едва переступает с ноги на ногу, зеркалит каждое действие, обводя изгибы своего тела и поправляя волосы, пропуская из сквозь пальцы и откидывая за спину. Пленительно улыбается и осторожно опускается на колени, чтобы умерить ноющую боль в ногах, тяжело дыша и глядя в зал из-под опущенных ресниц, когда свет прожектора на секунду падает на неё, заставляя ее голубые глаза ярко вспыхнуть. — El astuto diablo, — выдыхает кто-то на задних рядах, разнося это по всему залу. По залу, на втором этаже которого сейчас сидит хозяин, потирая щетинистый подбородок и вторя этому шипящему шёпоту.

***

Май, 1997г

Южный Централ, Калифорния

Спину холодит влажный воздух подвального помещения, в которое откуда-то сверху врывается легкий ветерок, вынуждая кожу покрыться мурашками. Они стоят тут уже битый час, а его властный тягучий голос отбивается от стен, тогда как весь мир будто отдаляется от неё. Ноги дрожат от напряжения, а голова раскалывается от боли. Сара холодно и отрешенно смотрит вперёд, словно фарфоровая статуэтка, неживая, но готовая вот-вот разбиться от урагана, бушующего внутри. Она впитывает в себя ужасающую картину и тут же пытается забыть. Забыть затравленные лица детей, которые будут долго приходить к ней в кошмарах не щадящей никого ночью. Ночью убивающей и разрушающей, от которой не уйти и не скрыться. Забыть этот запах пороха, крови и подступающей смерти, затягивающей их темной пеленой и тянущейся к четырём жизням здесь костлявыми руками. О’Нил не покажет. Не покажет слабости и страха, жалости и боли, что разрывают ее изнутри, когда ее руки по локоть в крови, когда ее, напряженную, прижимает к себе Маттео, в успокаивающем жесте жестких пальцев проходясь по пояснице, обхватывая талию крепче и нежно шепча на ухо: «El diablo» Когда в комнате раздаются выстрелы, глухие удары тел об пол, сопровождаемые громкими вскриками детей, чьи щеки омывают снова льющиеся из глаз соленые слёзы. Слёзы, что застывают на их лице вместе с испуганными выражениями лиц после ещё двух выстрелов, когда она не выдерживает, на секунду крепко зажмуривая глаза и впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как на лицо попадают горячие капли крови, а сердце болезненно сжимается и замирает. Будто наяву видя раскрытые дрожащие губы и распахнутые темные глаза со слипшимися ресницами, с мольбой смотрящие на них. На них, что должны убивать предателей и должников, не щадя никого. И это то, к чему она до сих пор не привыкла. Не привыкла, тысячу раз обещая себе быть сильной, каждый раз все равно запираясь в комнате, раскрывая рот в немом крике, сползая по стене и ломая об нее ногти, лишь бы заглушить ломающие ее чувства, лишь бы доползти до спасительных таблеток, касающихся языка, когда кружево дорогого платья разрывается о дощатый пол. Ведь это выше ее сил. Ведь: «Они же дети.»

***

Ноябрь, 2001г

Сентфор, Мэриленд

Никто. «Никто не подаст руку», — как мантру повторяет Майкл. Руку, что ложится к нему на плечо, когда она тянется к маленькому пакетику с порошком. Когда Вишня чуть похлопывает его по спине и кивает, шепча лишь губами: «Сделай это». Сделай то, что хочешь, прекрати то, в чем обвинял ее: вести себя как ребёнок, избегать всяких чувств и убеждать себя в их полнейшей глупости и ненужности, — годы показали, что так не работает. Не работает, ломает и убивает. И он бросается вперёд, в несколько мгновений оказываясь рядом и накрывая ее маленькую ладонь своей, сжимая, когда с его губ почти срывается: «Не надо». Когда они смотрят друг другу в глаза. Смотрят прямо и долго, будто перестают дышать. И нет в этом мире ничего ценнее тепла его рук, мнимого холода ее глаз и чего-то, в чем они сами себя обманывают. Опять.