Скажи, кто Я такой?

— Думаешь, он действительно согласится?        Достав из шкафа новенькую немецкую форму и разложив её на кровати, Санкт-Петербург отошёл на пару шагов назад и стал внимательно её разглядывать. Крест в руке успел нагреться от тепла и уже начал обжигать кожу ладони. — Абсолютно.        Берлин даже позаботился о том, чтобы рубашка была выглаженной, а белоснежный воротник накрахмаленным для поддержания нужной формы. — Но, гораздо сложнее будет уговорить его вступить в Имперскую службу безопасности. Ему нужна... Мотивация. Ему нужен тот, кого он захочет защищать. — Например... Тебя? — Нет. Это скорее я являюсь его защитником. Позволь ему познакомиться с ним. Позволь ему стать другом для него.       С каждой последующей пуговицей на кителе, которую он неспешно просовывал в петлю, город начинал всё сильнее и сильнее ощущать новое, странное чувство. Будто что-то внутри него меняется. Будто менялся и он сам. Ткань пахла приятной свежестью и была такой мягкой, лёгкой и неколючей для кожи. Спрятав белый воротничок рубашки под тёмный ворот кителя, Санкт-Петербург ещё раз обернулся к зеркалу, знакомясь со своим новым образом. Плечи как-то сами собой расправились, а осанка вновь приобрела прошлую прямоту осины. Две серебряные "молнии" СС на правом вороте одновременно навевали воспоминания о боли прошлого, когда он был блокадным Ленинградом, находившимся в окружении немцев, но также эти "молнии" были чем-то наподобие светоча, освещавшего непроглядное небо старого и несущего его в новое будущее. На левом же воротнике были нашиты четыре серебряных ромба. Оберштурмбаннфюрер Санкт-Петербург. — Почему так уверен в этом? — Я сам видел эту связь. Он был точно так же привязан к нему, как Россия привязан к тебе. Ему нужна та искорка, которая вновь зажжёт его.        Берлин не был бы Берлином, если бы не оставил дополнительное послание в письме, которое содержало следующее: «В ближайшее время буду ждать тебя в Москве, хочу тебя с кое-кем познакомить».       Уловив ухом гул автомобильного двигателя и то, как железные ворота с металлическим лязганьем отворились, впуская неизвестных гостей, Санкт-Петербург настороженно повернулся к окну, но подходить не стал. Это не мог быть Берлин, ведь сейчас тот находился рядом с Рейхом и выполнял свои столичные обязанности. Стук в дверь. Две борзые вмиг подскочили и со звонким лаем понеслись вниз по лестнице, предупреждая хозяина о том, что кто-то пришёл к нему в гости. Точно не Берлин. Грета и Злата знают его запах и его манеру передвижения, поэтому могли бы признать даже не почуяв его запах.       Этот кто-то продолжал трезвонить и стучать в двери, пока Санкт-Петербург спускался на первый этаж. — Какой настойчивый, — прошипел город, готовясь высказать всё этому незваному гостю.        Злость и всё негодование вмиг испарились, стоило бывшей столице открыть дверь и лицом к лицу столкнуться с... Гостьей? Гостья тоже весьма удивилась, увидев город в новом образе. — Катрин? — Не люблю, когда ты так меня называешь. Доброго дня, дорогой.        Гостья нахмурилась, но продолжила рассматривать бывшую столицу, обведя его фигуру снизу вверх, словно оценивая и одновременно вновь знакомясь с ним. Её глаза были карими, с золотистым переливом, словно два раухтопаза, оправленные в рант и придерживаемые кастом, в качестве которого служили длинные изогнутые ресницы. Распущенные длинные волосы светло-русыми волнами лежали на плечах и большой груди гостьи, закрывая собой богатый воротник из натуральной шкуры соболя. Пусть в Петербурге стояла тёплая погода, но на бледном лице словно навсегда остались следы от сибирских морозов в виде вечных розовых румян на щеках.       Екатеринбург — одна из городов, рождённая при Российской Империи и воспитываемая при нём вместе с Санкт-Петербургом и другими "имперскими" городами. Столица Уральских гор была младше Петербурга и успела прожить с ним и с Империей своё детство. Он и она были почти как брат и сестра, не кровные, но имперские, рождённые благодаря ему. — Вижу, ты изменил свой гардероб, — бесцеремонно пройдя внутрь дома, город кокетливо провела указательным пальцем по груди Петербурга и как бы невзначай задев ногтем чёрный железный крест, — Мило, но мрачненько... Хотя, ты у нас в принципе мрачненький. — Катрин! — О-о-о, нет-нет, — Уральская столица с усмешкой погрозила указательным пальцем.       Только сейчас мужчина подметил, что его сестрица тоже решила изменить свой стиль в одежде. Если раньше она предпочитала носить лишь пышные платья в пол, расшитые золотыми нитями и драгоценными камнями, а открытые плечи накрывала полушубком из соболиной и горностаевой шубки, то сегодня он впервые увидел её в плотных, обтягивающих брюках белого цвета с высокой талией. На ногах у неё были надеты высокие чёрные сапоги с волнистой бахромой из кожи, а вот верх был практически неизменным. Она всё так же предпочитала носить шубы и полушубки из натурального меха. Сейчас же на ней был надет белый жилет, а на плечах уже лежал меховой плащ из сибирских хищных зверьков. — Катя... — Уже лучше, — вальяжно пройдя дальше в зал, она на миг остановилась и, чуть приоткрыв рот, стала осматривать жильё, — Но ещё больше я ненавидела имя «Свердловск». У СССР явно были странные пунктики по смене наших имён, — она всегда любила широко улыбаться, ведь прятать такие ровные и белоснежные зубы от мира было настоящим грехом. Город вновь повернулась к Санкт-Петербургу, однако, заметив на улице всё ещё стоявшую машину и двух озадаченных немчур, она, словно опомнившись, легонько стукнула себя по лбу и тихо засмеялась, — Ах, да. Скажи этим, что я у тебя тут задержусь на денька два или три. И вещи мои забери. — Чего? — Петербурга словно молнией прошибло от такого заявления. Принимать гостей он явно не был готов, — На какие дня три? Ты могла бы сказать? Ко мне же теперь с СД нагрянут. — Во-первых, — Екатеринбург загнула первый палец, — До тебя я не смогла дозвониться. — Наверное связь была недоступна из-за приезда Третьего Рейха. — А ты не перебивай меня. Во-вторых, — она загнула второй палец, — Всё твоё новое начальство знает, что я твой главный информатор с Сибирских земель. Они за каждым твоим чихом следят, а уж про это точно знают. В-третьих, ты явно справишься с этим, ведь, как я погляжу, ты зря времени тут не теряешь, — Екатеринбург явно имела ввиду нацистскую форму на Санкт-Петербурге и то, что он сдружился с немецкой столицей — Ну и в-четвёртых, я очень долго до тебя добиралась. На лошадях, ведь дороги у нас очень ужасные, знаешь ли. Вот не мог как-нибудь намекнуть своему Берлину о том, что твоя сестрица с трудом живёт там, за Москвой. Мне ведь нужно о своих городах тоже заботиться, знаешь ли. А потом, как я проехала приличное расстояние на лошадиной упряжке, мне нужно было ещё несколько дней ехать на поезде, а потом ещё несколько часов ждать твоих добродушных архаровцев. Поэтому забери у них мои вещи и освободи мне комнату. — Скажи хоть: ты просто так решила меня навестить? — О-о-о-о, нет, — её лицо было таким же довольным, как у маленького ребёнка, который совершенно случайно узнал большой секрет и просто горел желанием поделиться, — Знаешь, надавила я тут на один мой город, так он проболтался о точном местоположении Союза, но!— её глаза засияли ещё больше, — Он так же промолвился и о том, что двое Советских отпрысков пропали. Украина и Беларусь ушли вечером и не вернулись, а их следы вели до железной дороги. Я бы, конечно могла пустить все свои силы на поиски Союза, но потом подумала: зачем, если он сам скоро выйдет? Он ведь совершенно точно пойдёт искать своих детей.

***

— Пап?        Россия неловко потупил взгляд. Он смиренно стоял в дверях, держа в руках поднос с горячим заварником. Гостиную моментально наполнил аромат свежего травяного чая с имбирём и сушёной мятой, возвращая пустой комнате жизненную атмосферу тепла и уюта. — Да? — Куда ушли мои друзья? — его глаза смотрели на отца с нескрываемой надеждой. Он хотел услышать что-то хорошее, что-то успокаивающее. Его губы были приоткрыты, словно парень хотел сказать ещё что-то, но не решался, продолжая шевелить губами в немом вопросе. — Я сказал Берлину отвезти их до госпиталя. Всё хорошо, Россия. Твоего друга должен осмотреть доктор и оказать медицинскую помощь. Ты ведь и сам это понимаешь.       Рейх всё это говорил максимально спокойно, а его лицо не выдавало ни единой эмоции, но юноша уже давно научился вычислять неправду, сказанную устами отца. — Ты сказал СД проследить за ними.       Поставив поднос с заварником и четырьмя кружками на стол, Россия присал на край кресла и вновь устремил своё внимание на Третьего. — Почему? — Они показались мне подозрительными.        Рейх решил ответить честно, понимая, что врать сыну нет смысла, а ложь может лишь усугубить ситуацию. Это и есть подростковый кризис? Запоздалый и такой тяжёлый для нервов немца. А он так надеялся на то, что его Россия является просто чудо-ребёнком. — Я попросил Берлина приглядеть за ними какое-то время, пока не буду полностью уверенным в них. — Это мои земли и мои люди, — такой козырь явно выбил Третьего, от чего тот удивлённо распахнул глаза и уставился на юного немца, — Как ты предлагаешь мне стать полноценным правителем здесь, если из-за всего волнуешься? Если так не доверяешь людям? Они показались мне очень приятными, но тебе они почему-то не нравятся, — Россия резко подскочил со своего места и подошёл к отцу. Его глаза блестели от слёз. В них читались боль и непонимание, — Может... Мне ещё рано становиться самостоятельным? Я понимаю, что ты заботишься обо мне и хочешь уберечь, но тогда я не смогу окончательно стать самостоятельной республикой... Если здесь так опасно, то зачем мне здесь быть кем-то?       Молчание резало больнее ножа. Они просто стояли и смотрели друг на друга, не зная, что и сказать. — Россия, — шепчет Третий, положив руку на его плечо. — Знаю, — уже так юный немец смог угадать последующие слова, которые немец хотел сказать, — Я тоже люблю тебя, но... Так грустно от того, что ты не доверяешь мне. Ты даже Москву близко ко мне не подпускаешь. Скажи, есть хоть кто-то, кому ты меня сможешь доверить. — Есть такой город и скоро он должен будет сюда приехать. Он тоже хочет познакомиться с тобой. — И будет как с Москвой? — Россия посмотрел на него с явным недоверием. — Нет, мой орлёнок. Этот город будет помогать тебе осваиваться на новых землях. Если захочешь, то можешь вместе с ним к нему в гости поехать. Я возражать не буду. Даже следить за вами не буду. Ну... По крайней мере в кустах сидеть не буду.        Чтобы окончательно помириться с сыном, Рейх решил без предупреждения напасть на него и предать безжалостной пытке в виде щекотки. Растянув губы в хищной улыбке, он резко хватает юношу и одной рукой притягивает к себе, пока второй начинает ощупывать тело и быстро двигать пальцами. Реакция не заставила себя долго ждать. Россия стал вырываться и извиваться ужом в объятиях папочки, но именно этого нацист и добивался. Обнаружив голый участок на животе сыночка, он незамедлительно просунул руку под рубашку юного немца и начал щекотать уже напрямую. Столь быстрая и сладкая победа. Россия сдался и отдался на растерзание захватчику. — Хорошо, я прощаю тебя.        Россия благосклонно поцеловал его в щёку и мило улыбнулся в знак применения, однако такой исход не понравился самому Третьему. Игриво схватив его за руку, он моментально развернул его к себе лицом и поцеловал уже в губы. Страстно, но не мокро. — Значит, это ты меня прощаешь? — тяжёлая и горячая ладонь опустилась на хрупкую спинку немецкой республики. Сколько бы Рейх не старался следить за оптимальным весом своего сына, тот всё равно находился практически на самой критической отметке. Он без труда мог пальцами пересчитать каждый позвонок, каждое ребро сына даже под плотной тканью одежды, — Ты забыл о презумпции невиновности? — он шипит змеем-искусителем в родные и мягкие губки, — Тогда я объявляю о полной капитуляции за такую дерзость. Ты должен сдаться и подчиниться мне, мой сладкий.       Россия вроде бы и смирился, но в его небесно-голубых глазах сверкнула молния страсти, искушения и сладострастия. — Но ты тоже забыл об одном важном нюансе, — он хитро потянулся на встречу к губам Третьего, но остановился всего в нескольких сантиметрах от заветной цели. — И что же это? — Я твой сын, папочка.        Воспользовавшись временным замешательством Рейха, Россия резко и бесцеремонно хватает рукой промежность отца и чуть сжимает мягкий бугорок. Он с интересом смотрит на то, как лицо мужчины сначала растянулось от удивления, а после мышцы чуть напряглись. Ему было до мурашек приятно услышать тяжёлый вздох и наблюдать за тем, как напряжённое тело папочки начинает обмякать и расслабляться. — Россия, — Рейх нервно провёл языком по пересохшим губам, — Россия, — кадык взволнованно блуждал вверх-вниз по глотке нациста, а его глаза от чувства блаженства. — Ты повержен, папочка, — теперь инициатива полностью перешла в руки немецкой республики, — Прошу сдать всё своё оружие и подчиниться новой власти. Ты капитулирован мной, а значит я имею право творить с твоим телом всё, чего мне захочется... ....Берлин добросовестно выполнил наказ фюрера и отвёз ребят до госпиталя, однако, припомнив и о том, что он должен следить за ними, стоилица решил более внимательно к ним присмотреться. Что-то в них действительно было подозрительным. Не было данных о приезде. Не было и документов. Бродяги? Да не похожи. И Россия бы тогда с ними не связался. — Райнер, — тихо позвал он лечащего доктора. — О, герр Берлин, чем могу быть вам полезен? — Я тут парня с девушкой привёз к вам в клинику. Осмотри паренька и проверь их кровь: анализ, группу .Возможно ли определить родство? — Пока нет технологий, чтобы определить родство со стопроцентной вероятностью, но это возможно. Предупреждаю сразу: результат будет не полностью точным. — Этого будет вполне достаточно.

***

      Жгучий холод обжигал кожу на лице. Она немела, теряла чувствительность, и лишь тёплые солёные слёзы слегка пощипывали замёрзшие участки. Он давно выслеживал его, шёл за ним от самого дома бедолаги. Чёрная ночь была отличным союзником, способным скрыть его скорый грех от глаз всевышнего, и только белая луна пыталась выдать его, хотела заставить опомниться, показать истину. Холодный металл угрожающе блеснул в белом свете.        Идеальный момент. Он был словно рысь, что набрасывается на дичь исключительно со спины, не оставляя ей даже возможности увидеть убийцу. Одинокая жертва. Никто и не заметит пропажи. Он ускоряется. Ухватив худосочного мужчину одной рукой и заключив это неказистое тело в смертельном объятии, он заносит над головой руку с острым клинком и резко опускает. Бьёт точно в горло. Мужчина хрипит, артерия перебита. Из его рта стекает горячая кровь, плавя собой плотный ковёр из снега. Свинцовые тучи усугублённо затягивают собой ночное небо и белоокую луну, чтобы в чёрной пелене навсегда скрыть чёрный грех.       Не теряя драгоценного времени, убийца с мерзким хлопаньем достаёт нож из глотки убитого и на сей раз целится уже в грудную клетку. Металл крепкий, лезвие острое. Он без труда разламывает рёбра и достаёт из груди то, за чем так долго охотился. Сердце. Ещё горячее. Горячая кровь обжигает руки. Она густыми каплями стекает по кистям и запястьям мужчины. Ещё чувствуется жизнь. Губы трясутся от предвкушения, а желудок сводит от безумного голода, что начал поглощать его изнутри. Впившись зубами в сырую горячую плоть, убийца с остервенением отрывает кусок и, даже не прожёвывая, проглатывает его. Крупный кусок с трудом проходит по пищеводу, но именно так стимулируется выработка желудочного сока в желудке, готового с радостью переварить свежее мясо. А ещё кровь! Столько живительной жидкости пропадает. Откусив новый кусок и всё так же не жуя, проглотив его, мужчина жадно прильнул губами к перебитой артерии на шее убитого и стал с жадностью высасывать ещё не застывший "напиток", запивая тем самым застрявшие куски мяса в пищеводе. Жизнь возвращается в его тело.

***

       Санкт-Петербург учтиво предложил своей гостье подлить ещё вина в пустой бокальчик, но та, сославшись на нежелание чувствовать головную боль на следующее утро, учтиво отказалась. Они сидели молча. А если быть точнее, то Екатеринбург пыталась разговорить своего братца, но тот лишь продолжал молча жевать кусочек стейка. Стол был полон различных изобилий: вот тебе и дорогое вино из Италии, вот тебе различные блюда, состоявшие из горячей и холодной подачи, а вот и свежий хлеб. Петербург любил самолично ездить на рынок за продуктами и не позволял этого делать слугам. Нет, он полностью доверял им. Просто он любил смотреть на счастливые и сытые лица своих граждан, своих петербуржцев, которые ещё недавно пережили такой жуткий голод, унёсший за собой множество жизней. Он с теплотой на душе и с искренней улыбкой наблюдал за тем, как его люди могли купить свежий хлеб, птицу и мясо, закупиться яйцами, а не драться за замёрзшую гнилую картофелину или кожаный ремень. Его територии расцвели с приходом Третьего Рейха к власти. Его люди смогли восстановиться, вылечиться и наесться вдоволь... Он ни за что больше не допустит повторения того кошмара. Он ни за что не допустит того, чтобы его дорогие петербуржцы вновь пережили тот кошмар. Иногда по ночам, когда воспоминания особенно сильно накатывали и он вновь вспоминал иссохших и умирающих людей, он горько плакал, иногда доходя до истерики. Санкт-Петербург твёрдо решил, что жить при Рейхе явно лучше, что могло с ними произойти. Он заботится о городах, людях и особое внимание уделяет именно его области. Нет... Петербург сделает всё для Третьего, если тот взамен так и продолжит заботиться о нём. — А ты не такой, каким был раньше, — Екатеринбург лениво потянулась на стуле и чуть прищурилась.       Санкт-Петербург посмотрел на неё всё тем же безразличным взглядом и вновь вернулся к трапезе, ничего ей не ответив. — Или это я тебя давно не видела. — Ты меня давно не видела.        Съев всё до последней крошки на своей тарелке, бывшая имперская столица взял маленький кусочек хлеба и им провёл по фарфоровой поверхности, пропитывая мякоть остатками жира и мясного сока. После Питера можно было даже посуду не мыть: настолько она была чистой после окончания трапезы.        Екатеринбург даже с нескрываемым удивлением посмотрела сначала на его идеально чистую тарелку, а после и на свою, в которой лежали маленькие остатки мяса, несъеденые корочки от хлеба и чуть розоватый сок от стейка. — Екатеринбург, — продолжил мужчина, — Тебе лучше уехать чуть пораньше. Я думаю, что детки СССР в скором времени придут ко мне. Про доброго дядюшку Ленинграда им Союз явно говорил. Москва закрыта и тщательно охраняется, а я полностью открыт для них. — Петербург, я полностью понимаю твою злость по отношению к СССР, но отрываться на детях? — Что? Я им ничего не сделаю. Просто передам Рейху.        Петербург на миг замолчал и отвёл взгляд в сторону. По спине столицы Уральских гор почему-то пробежали мурашки. Пусть этого и не было видно визуально, но она совершенно точно почувствовала резкие изменения в своём брате. — Они все узнают про меня. Екатеринбург даже не сразу поняла смысл сказанного. — Некоторые подозревают меня в предательстве. Это не предательство, Екатеринбург... Не предательство. Это жизнь, — город затрясло. Схватившись пальцами за свои волосы, он продолжил шептать одну и ту же фразу, словно настоящий безумец. Екатеринбург даже захотела успокоить его, но какой-то внутренний голос заставил её сидеть и не двигаться, — Это жизнь, это жизнь, это жизнь, — шептал он, — Твои города тоже не одобряют меня. Молчат, но не одобряют. Некоторые не одобряют мои действия. Катя! Почему ты ничего им не говоришь? — он посмотрел на неё чуть безумным взглядом. Когда-то бирюзовые глаза теперь стали чёрными из-за расширенных зрачков. Екатеринбург уже начала волноваться не на шутку, — Я сплю с Берлином! — резко и неожиданно выкрикнул он.       Повисло молчание. Екатеринбург неловко отвернулась от брата, пытаясь переварить услышанную информацию. Нет, она что-то подобное подозревала в своём брате, но чтобы он спал с... Берлином? — Я делаю всё, чтобы моим людям жилось хорошо. Чтобы тебе и твоим городам с населением жилось хорошо. Рейх лучшее из того, что могло нас ждать. Если бы Берлин не стал бы спать со мной, я бы добился расположения Третьего Рейха и стал спать с ним! Лишь бы мои люди вновь не страдали. — Ты сказала, что я «больше не тот». Конечно! Тот «Я» сдох в блокадное время, когда великий СССР оставил нас. Катя, скажи мне, чем связаны город и его горожане?       Екатеринбург вся сжалась от страха. Что вообще произошло? Почему Санкт-Петербург так завёлся? — Связь... Город питает горожан своей энергией, а вот граждане своей жизнью поддерживают его существование, — тихо пробормотала она, —Город и горожане живут в таком же симбиозе, что и страна со своим населением и городами. Но если страна может существовать более свободно, то город погибнет без людей. — А теперь ответь мне: если оставить город без еды, то сколько он ещё протянет после гибели всего населения? Скажи, ты знаешь, какую боль чувствует город, когда его население испытывает ужас, боль, смерть? Ты знаешь. Ты чувствовала во время войны. А теперь увеличь эту боль в сотни раз. Именно это я испытывал. Я отдавал всю свою энергию моему дорогому народу. Я пытался поддержать жизнь. Но без ответной энергии я долго бы не протянул. Я смотрел на них всех, а из моих глаз слёзы текли ручьём. СССР обещал выслать мне помощь. Я смиренно ждал, убеждал и свой народ перетерпеть голод. А детки? Как им сказать, что еды нет пока? Что зима будет холодной, и их дырявые квартирки навряд ли спасут их, если помощь так и не прибудет.       Санкт-Петербург резко замолчал. Его напряжённое тело вновь обмякло. Голова поникла, плечи опустились, а взгляд вновь поник. Было видно, что воспоминания о прошлом приносили ему боль. — Он не пришёл... Ему было важнее отбить Сталинград, защитить «сердце» Москву... А ты, Ленинград, продержись как-нибудь. Середина зимы бала особенно лютой. Тогда я, будучи совсем ослабленным, получил весточку от Союза о том, что он не может стянуть силы вокруг меня. Моя связь с народом постепенно обрывалась. Я не мог больше отдавать часть себя им, ведь я не мог получить ответную энергию. Я умирал. И тогда, в самую холодную и тёмную ночь, я решился на самый гнусный поступок, — его глаза блеснули... Сейчас город выглядел страшнее и злее самого Третьего Рейха. Его глаза... Его взгляд выглядел ещё более зверинным, чем у самого отбитого нациста во время войны, — Я попробовал ещё горячую плоть человека. Нет, я не съел его полностью... Спустил кровь и вырезал сердце. Мне нужно было получить ответную энергию для поддержания своей жизни и жизней множества других людей.       Слабо кивая головой из стороны в сторону, столица Уральских гор продолжала слушать своего брата, непосмев даже слово сказать. Всё это казалось каким-то нереальным... Неправдой. — Я выискивал одиночек, тех, чья смерть точно не могла погубить ещё одну жизнь. Старался убивать мужчин. Ел сам, выпивал кровь и съедал сердце. Но вскоре я понял, что таким образом просто перебью всех, поэтому уже со следующих убийств я начал использовать и остальную плоть. Разрубал тела на мелкие кусочки, перекручивал в фарш.— Санкт-Петербург всхлипнул. Он тяжело упал на стул и схватился за сердце, — Однажды ко мне пришли дети... Почувствовали запах варёного мяса и постучали ко мне в дверь. Они знали, что я город, но не побоялись. Я чувствовал их безумный голод, видел их измученные глазки. Я накормил их тогда. Сказал, что мясо осталось от забоя скотины, а они ели. Я кормил их человеческим мясом. Стоял к ним спиной, пока они ели, и плакал... У меня не было выбора. Я не мог прогнать их. Не мог бросить на растерзание голоду. — Поэтому, — Санкт-Петербург уставился на Екатеринбург. Его взгляд более не был злым или безумным... Нет, он смотрел на неё с сочувствием, — Никто не смеет меня осуждать. Никто не имеет права меня судить. — Санкт-Петербург, — город еле выдавила со своих уст это имя, — Я обещаю, что никто из моих городов не посмеет против тебя и слова сказать. Я буду хранить твою тайну. Буду молчать о твоей тесной связи с Берлином. — Спасибо. Мне действительно это очень важно. Знаешь, каннибализм даже среди... Хм, нацистов считается чем-то очень гнусным.