Лекарство от любви

Все было, как в тумане. Открыть глаза не хватало сил, но этого и не требовалось. Саске и так отчетливо понимал, что снова лежит на своей койке, в отведенной для него палате, один, обвешанный длинными, разноцветными трубками. Сердце неприятно отбивалось где-то в районе горла, но не это было самым назойлим из всех ощущений. Клубок разрозненных мыслей в голове приносил куда больше дискомфорта. От него некуда было спрятаться. Все, в чем он запутался, как в липкой паутине, теперь оплело все внутренности, сдавливая до невозможности дышать. Все же, это его вина. Сколько бы Кушина и Минато не убеждали, что это не так, сколько бы не пытались оправдать его сами… он действительно виноват. Позволив чувствам взять над собой контроль, жалея себя за неудавшееся прошлое, он лишь продолжал плыть по этому истоку. Вместо того чтобы жить по-другому. Он не избавился от нитей прошлого. Наоборот, кажется, он с мазохизмом затягивал эти узлы на себе. Прямо на шее. Где посреди горла стоит удушающий, мешающий жить сгусток ненависти. Тихий кашель рядом заставил дернуться. И все в груди на секунду похоледело. Он-то думал, он здесь один. А оказалось… — Что ты здесь забыл? — ему даже не нужно открывать глаза, чтобы понять, что рядом сидит одна из причин его внутренних конфликтов. — Присматриваю за тобой. На случай, если тебе снова захочется куда-нибудь сходить, — голос Итачи все еще звучал не так, как обычно, но Саске предпочел не раздувать из этого нечто. Ему сейчас и так нет дела до их извечных распри. Слишком уж дерьмово на душе, чтобы с кем-то воевать. Слишком уж все равно на все. Абсолютно. — Никуда мне не хочется. Иди домой. — Я все равно не оставлю тебя одного. Не в таком состоянии, когда не ясно, что творится в его голове и что придет на ум через секунду. — Блядь… просто уйди, — Саске слишком устал, чтобы быть с ним или с кем бы то ни было. Ему просто хотелось остаться одному. Просто пережить эту ночь, дождавшись момента, когда боль внутри начнет угасать. Чтобы никто не увидел, как он смотрит пустым взглядом в никуда, как хватает воздух, будто задыхается, и как по щекам самопроизвольно падают горькие слезы. Ему так надоело держать это все в ежовых рукавицах. Надоело быть, как птица в клетке. Итачи молчал, глядя на то, как вдруг задрожали его губы и как судорожно сжались и без того сомкнутые веки. И он сразу понял, почему Саске так упорно выгоняет его за дверь. — Почему ты не сказал, что у тебя снова начались приступы? — А тебе было до меня дело? — Учиха скрипнул зубами, лениво открывая глаза. — Ты же весь в работе. Занят настолько, что поспать некогда. Что не подойду к тебе, ты либо по телефону пиздишь, либо тебя вообще нет. Дело даже не в их ссоре, не в том, что он не сумел разделить его инфантильных чувств и даже не в том, что он пятки отцовские лижет. За эти три года Итачи превратился в робота. Безэмоционального и холодного, как сталь. Куда делось все, чем он был в детстве? Когда будучи подростком, он с сердечной улыбкой прижимал брата к себе и говорил, что все будет хорошо? Когда разрешал спать рядом по ночам? Когда приходил в моменты, когда был так сильно нужен? А что теперь? Теперь его неделями не бывает дома. С ним нельзя просто сесть и поговорить. Он всегда занят. Занят даже тогда, когда свободен. Саске долго мирился с этим. Долго заставлял себя оправдывать его, прощая лишь по одной глупой причине. Но все когда-нибудь заканчивается. — Мне осточертело бегать за тобой, чтобы ты мне хоть пять минут выделил. Больше не хочу быть твоей сучкой. Все свои проблемы впредь Саске хотел решать сам и не быть ни от кого зависимым. Но все снова пошло не по плану. Никогда и ничего не идет так, как он хочет. Словно вселенная ненавидит его и специально все рушит. — На твое здоровье я бы нашел время. — Поздно ты его нашел. Я в тебе больше не нуждаюсь. Была это правда или ложь, Саске уже и сам не понимал. Что-то в сердце, когда-то рвущееся к брату, явно не дотлело до конца, но теперь и не тревожило так сильно, как раньше. Нет больше безнравственных, сумасшедших чувств, нет обиды за то, что был не понят. Нет ничего. Все поглотила черная, как смоль, бездна. — Просто оставь меня в покое. Тебе здесь нет смысла сидеть, — ему больше всего хотелось просто избавиться от всего, что заставляло кошек на душе скрестись до глубоких, кровоточащих ран. — Если бы я и хотел с собой покончить, я бы сделал это еще пять лет назад. Саске знал, что это, скорее всего, единственная причина по которой он все еще здесь. Он боится. Боится, что Саске сделает что-то непоправимое. Но, если бы он серьезно был намерен покинуть этот мир, он бы не стал терпеть эту боль, вгрызаясь по ночам в подушку. Он ведь дожил до этого дня. Дожил и не собирается умирать. Пусть как бы плохо ему ни было, он еще дождется момента, когда Наруто откроет глаза! — Хорошо, — Итачи кивнул, поднявшись с места. Он действительно верил ему. Верил, ведь Саске всегда был сильным, несмотря ни на что. Наверное, даже сильнее его самого.

***

Прошло несколько дней. А за ними еще несколько. Даже снег на улице весь растаял, но Наруто все не приходил в себя. Он лежал все так же, бледный, безжизненный с кислородной маской на лице, ничего не выражая своим обездвиженным, лишенным красок лицом. Изо дня в день вокруг него вертелись родители, а иногда в палату заходил медперсонал, провести осмотр и сменить капельницу. И только Саске приходил к нему тихо и неслышно, передвигаясь с трудом и под стенкой. Он садился на край кровати и молчал, час или два, а иногда и больше. Ему нечего было сказать. Он просто ждал. Ждал с надеждой и мольбой в глазах, проживая каждый день, как вечность. Но один раз все-таки не сдержался и проронил, почти жалобно: — Проснись уже… я скучаю по твоей дебильной улыбке. Ее сейчас не хватало, прямо как солнца в пасмурную погоду. Будто вместе с ней из жизни в один миг исчезло все хорошее. Он бы сказал еще что-то, но забыл все слова, когда рука Наруто дрогнула. Дрогнула так, будто он попытался ею пошевелить. Будто он слышал все те слова, что он только что ляпнул. У Саске остановилось дыхание. Казалось, вот сейчас он откроет глаза, улыбнется, будто ничего и не было и все будет, прямо как до того рокового дня. Но он продолжал лежать, больше не выказывая признаков сознания. Разочарование накрыло, как лавина. Однако одно Учиха понял точно: он слышит его. И, кажется, даже понимает. Значит, сказки о том, что люди в коме способны слышать, не такие уж и сказки. В таком случае ему следовало говорить побольше, о чем угодно, пусть даже о погоде за окном, чтобы Наруто имел какой-то ориентир. Чтобы он не потерялся внутри себя, а шел на его голос. Но о чем именно говорить, Саске был без понятия. Он не умел вот так просто сидеть и размышлять в слух, как это делала Кушина, за которой он пару раз случайно подсмотрел. Она сидела, как и он, прямо здесь, держа сына за руку, и долго-долго говорила о самых банальных вещах: «Я сегодня шла сюда и чуть не забыла шапку. Представляешь? Совсем из головы вылетело. Так хотелось увидеть тебя. Хотя погода на улице не холодная. Середина зимы, а кажется, будто весна…» — и так час, два или три… пока время посещения не заканчивалось. Она могла говорить без умолку часами напролет, как, собственно, и Наруто порой. Этим он, похоже, и пошел в нее. А вот Саске так не умел. Ему просто не с кем было обсуждать такие незначительные вещи. Они были чужды ему и казались лишь пустой тратой времени. Но сейчас, держа бледную, холодную руку Наруто, он готов был тратить минуты и часы, говоря что угодно. Лишь бы это вернуло его назад. — Я не знаю, что я должен тебе сказать, — признался он, поглаживая ослабевшее и побелевшее запястье. — Просто… очнись уже. Без тебя… так хуево. Он правда ощущал дикое чувство, будто чего-то не хватало. Будто из сердца вырвали кусок, а рану зашить забыли. Так странно. Он не испытывал такого даже в дни страшной депрессии. Просто тогда единственным желанием было, чтобы это закончилось любым способом, а сейчас все, что он хочет — видеть Наруто живым и здоровым. Пусть лучше достает своими вопросами и болтовней, чем лежит здесь, как кусок безвольной плоти. Так и шли дни. Саске плохо спал, да и есть тоже отказывался. Все время, что не сидел рядом с Узумаки, он лежал на своей койке и смотрел из-под полуприкрытых век на белый, потрескавшийся потолок. Со стороны могло показаться, что он сошел с ума. Хотя так оно отчасти и было. Учихе казалось, что узоры на обоях плывут и превращаются в фигуры и что стены приближаются и отдаляются от него. Ему чудились шаги и голоса, совсем непохожие на те отдаленные, что слышатся из коридора и соседних палат. И что самое странное, ему было на все наплевать. На все. Он не мылся, не причесывался и не менял одежду уже почти неделю, но ему было до той степени все равно, что не передать словами. Медсестры косо смотрели на него и что-то друг другу нашептывали, но он не слышал. Он не слышал совсем ничего. Все вокруг было словно в другой вселенной, далекой от него, невозможной и искаженной под какой-то призмой. И с каждым днем это ощущение становилось все четче, мешая даже просто думать. Все, что он делал: лишь обрывал снова навешанные на него трубки, поднимался и шел в его палату. Сидел там, говоря сам с собой, а затем возвращался и продолжал безучастную игру в гляделки со стеной. Итачи приходил к нему, лишь издалека глядя на то, во что превращался его брат. Он не вмешивался лишь потому, что знал, что может сделать только хуже. Но это не значит, что ему было легко на это смотреть. Нет. Это ужасно — видеть как твой самый дорогой человек с бешаной скоростью угасает. — Саске, так больше не может продолжаться, — один раз у Итачи все-таки сдали нервы. Да сдали так, что не помогли даже выпитые им накануне таблетки. Это плохо. Видимо, снова придется повышать дозу. Саске молчал. Не потому что хотел молчать, а потому что не мог выдавить из себя слова. — Поешь хотя бы, пожалуй… кха… — Итачи сорвался на кашель, прикрывая рот кулаком. Сегодня он кашлял особенно надсадно и мучительно. — Пожалуйста. — Не хочу… — Если ты не начнешь питаться, тебя отправят к психиатру. — он говорил не всерьез, скорее пытался таким образом вразумить брата, но для него эти слова были ничем. — Не первый раз, — не первый раз, и даже не второй. — Я все равно не лягу в дурку, пока он не придет в себя. Слава Богу, туда никто не будет тащить силой. Это отец мог положить его в психушку, не спрашивая согласия. Но сейчас ему восемнадцать и он сам решает, стоит ему туда ложиться или нет. И пока он не заговорит с Достоевским, пьющим чай из цветного горшка и курящим алое с подоконника, он туда добровольно не ляжет. Пока в своем уме и знает, от чего едет крыша, ему там не место. Итачи покачал головой, но более настаивать не стал. Саске все равно не слушает. И вряд ли от пары его слов может что-то измениться. Еще несколько таких дней практически без сна и еды, поддерживаясь только капельницей, отзывались болью в теле, но Саске ничего не мог с собой сделать. Ни успокоиться, ни найти себе место. Прошла всего неделя, но в нем самом едва ли узнавался всегда ухоженный, приодетый и хорошо пахнущий юноша. Кажется, будто за это время он превратился в восьмидесятилетнего старика, прожившего жизнь непонятно, как и зачем. Он все еще сидел рядом с Наруто, регулярно, как по часам, приходя к нему и уже не удивляя медсестер в коридоре. Больница привыкла к нему. А он привык видеть эти белые стены, эти белые койки, белый пол и потолок… привык к ощущению, будто застрял во времени. И даже, путая даты и теряясь в пространстве, он все еще находил тот единственный путь к нему. И в конце концов его отчаянные похождения не прошли даром. В один прекрасный вечер, прямо на глазах у него Наруто пришел в себя. Просто открыл глаза и просто осмотрелся, будто не понимал, где находится... будто не был в коме, а просто спал все это время. Он еще не мог говорить или двигаться, все, чем он выказывал свое сознание — это глаза.  Саске на миг потерял все чувства. Нельзя передать, каково было его смешанное со всеми эмоциями облегчение, когда Узумаки поднял свои синие глаза и посмотрел на него. Что-то в этом взгляде все же было не так, но Учиха был слишком поражен, чтобы думать об этом. Уж слишком прекрасен этот момент, когда собравшиеся, давящие на плечи чувства, которые не давали жить целую неделю, вдруг свалились с него мертвым грузом. — Наконец-то… — он бы улыбнулся, будь на это силы. Но смог выдавить из себя только жалкую полуулыбку. — Придурок, ты даже не представляешь, как я рад, что ты вернулся в себя. Никогда еще эмоции не путались так сильно. И никогда еще Саске не было так больно от счастья. Но сейчас… сейчас просто хотелось танцевать. Танцевать, петь, плясать смеяться и плакать. Все и сразу. От того, что, наконец-то… наконец-то, это закончится. Наконец-то, Наруто вернется и продолжит компосировать ему мозги. Наконец-то, этот невыносимый период завершится и все вернется на круги своя. В неведомом порыве он схватил Узумаки за руку, стараясь не делать резких движений. Но это действительно было чем-то неописуемо знаменательным. Чем-то настолько красочным, что от переизбытка чувств Саске едва мог дышать. Он слишком ушел в себя, празднуя в голове этот щадящий миг, что даже не заметил, как Наруто смотрел на него. Не уловил нотку чего-то чужого во взгляде. Лишь в тот миг, когда приглушенный голос долетел до него, Саске вернулся на землю: — Ты кто? От этого вопроса стало немного мрачно на душе, а вся радость мигом куда-то испарилась. Сначала Саске даже не понял, не догнал, что случилось, словно мозг отказывался воспринимать услышанное. Но скоро на голову, словно градом, упало неприятное разочарование: он не помнит. Он совсем ничего не помнит. Он все забыл.