Лекарство от любви

Саске оперся плечом о стену, глядя в запотевшее окно на простирающийся ночной пейзаж давно потухшего города. С третьего этажа были отлично видны близлежащие одинокие, бледные дома, дорога, по которой вечно мчались и куда-то спешили железные коробки на колесах, и сломанные, старые лавочки. На этих скамейках постоянно кто-то сидел. Ночью или днем. Неважно. Пусть было холодно, пусть с неба сыпался колючий, ледяной снег, люди приходили и садились на эти деревянные доски и долго-долго смотрели на больницу. Смотрели и думали о чем-то своем. Или скорее ни о чем не думали. Просто сидели.   Кто-то был с бутылкой в руках, кто-то с сигаретой, зажатой между сальных пальцев. Но всех их объединяло одно: они казались неживыми, давно уже превратившимися в безвольные мешки с костями, волочившие свои жалкие ноги по грязной земле.   Их глаза были пусты. Взгляд не выражал ничего. Совсем. И были они похожи на трупы, которых просто забыли похоронить. Или даже не собирались. До них просто никому не было дела. Легли бы они где-нибудь на лавочке и начали разлагаться. Всем было бы все равно. Такие люди, по мнению общества, отбросы.   О них, ему когда-то рассказывали. «Живы снаружи — мертвы внутри.» Обычный человек скорее всего скажет о таком: алкаш или наркоман, обвинит в безвольности и слабости, скажет, что жалеет себя и плюнет под ноги. «Ведь такими же становятся только неудачники, которые не ценят того, что у них есть.» Но Саске не согласен.   Он сам пока не стал таким, но, казалось, был катастрофически близок к тому, чтобы скатиться в эту яму. У него тоже… есть все. Все, по меркам других людей. Вот только чего-то в корне не хватало. Какой-то очень важной вещи, от отсутствия которой хотелось выть волком, драться на стену, кричать да так, чтобы разорвались к чертовой матери голосовые связки.   Рядом с Наруто это чувство немного притуплялось. А иногда, бывало, рядом с ним и вовсе все утихало. Не надолго, конечно, но звон в ушах переставал слышаться так невыносимо громко, ком в горле ослабевал и дышать становилось легче.   Поэтому Узумаки стал его пристанищем. Местом, где впервые он смог почувствовать себя в безопасности, где мог не париться о том, что о нем подумают. Где впервые его проблемы не обесценивали, но и не жалели, словно он какой-то инвалид. Пусть в какой-то степени он таким и являлся.   Единственное, чем так сильно Узумаки ему не нравился — тем, что тыкал носом в самое болезненное. Прямо в те раны, которые Саске прикрывал сверху ложью, словно пластырем. Он просто вскрывал их заново. Одними своими вопросами, заставляя проговаривать в слух то, что хотелось упрятать поглубже в себя.   Наверно поэтому, когда Саске понял, что Наруто потерял память, это стало таким потрясением. Пусть это и ожидаемо: сильный удар головой и кома. Это было более чем неизбежно. Но когда теперь он снова сможет так же повседневно ковырять его душу и выедать мозги чайной ложечкой?   Без этого в последнее время отвлечься не получается ни на что. Все сильнее и сильнее он углубляется в себя, в свои глупые раздумья, в странные размышления о бытие и вселенной. Бессмысленные мудрствования ни к чему хорошему не приводят.   А скоро его еще и выпишут. Дадут справку и с чистой душой, от греха подальше, отрапортуют домой «больного на голову пациента». У которого все отлично. Хоть и было легкое сотрясение, но анализы у него в норме. Гемоглобин — 140. Сахар не повышен. Гормоны в порядке, не пляшут. А от чего ему так плохо, черт его знает, врачи не называют причину. Просто нет объяснения, от чего теперь в душе образовался пустой вакуум. И почему сердце, которое на ЭКГ не показало серьезных сбоев, бьется так странно и неровно.   Он не сказал ни слова с того момента, как Наруто пришел в себя. И так и не решился рассказывать Узумаки, кто он такой и что делал у его койки в момент пробуждения. Для этого не хватало ни духу, ни фантазии. Ну, а что он должен сказать?   «Я — тот парень, который хотел воспользоваться тобой и трахнуть от безысходности, а в итоге привязался и дал трахнуть себя.» — смешно. Не будь это чертовой правдой.   А он уже и забыл, для чего все это начинал…   Но, конечно, он был рад, что Наруто пришел в себя. Действительно рад, насколько только позволяли радоваться его выгоревшие в конец эмоции. Но это все. Облегчения или чего-то еще он не ощущал. Голова была все такая же тяжелая, наполненная бредовыми мыслями, переплетающимися между собой в безумной канители.   И чем сильнее Узумаки приходил в себя. Чем быстрее заживали ссадины и ушибы на его теле, тем сильнее Саске ощущал, что теряет себя.   Он пытался есть, но все так же не мог впихнуть в себя ни куска. Пытался спать, но сон не шел. Хотя тело изнывало от перегрузки, от недосыпов, от полученных в аварии травм, которые не сходили. Земля под ногами плыла и кружилась. Голова болела, но таблетки не заглушали эту боль. Совсем ничего не помогало.   Казалось, он умирал. Очень медленно и очень мучительно.   Но при всем при этом… несмотря на то, что состояние заставляло едва ли не биться головой о стену, у него все было хорошо. Все отлично. Все распрекрасно, блядь! И Наруто поправляется, начинает ходить, вспоминать родителей, вспоминать кто он. Он начинает жизнь заново. Рано или поздно он вспомнит и Учиху. Но радости… а хотя, какая нахуй радость? Нет ничего. Совсем. Будто он исчерпал все эмоции до последней капли.   В конце концов усталость стала невыносимой. Несколько раз он падал в обморок, пару раз бредил. И все-таки измученные проблемным пациентом врачи вызвали дежурного психиатра.   Будь у Саске лишние силы, он бы послал его нахуй, но сил не было. И он смирился. Пусть делает, что хочет, только бы это вернуло в чувства. Только бы заглушило этот могильный холод внутри, от которого, казалось, единственным выходом была та самая могила.   Ведь вернуться в прежнюю жизнь, туда, к Наруто, где ему впервые было хорошо, казалось, уже невозможно. И, если есть хоть малейшая надежда на это, он готов рискнуть.   Он с достоинством выдержал эти несколько часов удручающей трепни о симптомах, об их интенсивности и продолжительности. Изучение семейного анамнеза, личностных предрасположенностей и разговоры о вредных привычках и детских травмах. Хоть и казалось, словно ему вскрыли череп и пытались просверлить в мозге дырку.    А отстраненный голос врача и вовсе создавал впечатление, будто говорит он со стеной.   — Я вам очень сочувствую, — сказал врач, дослушав пресный и несвязный рассказ Учихи о своей семье, но в интонации и не пахло этим сочувствием. Оно было таким же фальшивым, как и его пластмассовая улыбка.   Саске знал, это всего лишь должность. Врачебная обязанность. Но искренности в этих словах искать не следовало. Как и расстраиваться ее отсутствию.   Врач еще долго полоскал ему мозги своими долгими, рассуждающими речами, анализируя каждый эпизод его паршивой жизни. Ставил вопросы, от которых хотелось выдрать ему глаза, проверял руки, запястья. Хорошо хоть не заставил задницу показать.   Но больше всего разозлил вопрос об отношениях.   — Есть девушка? Нет?.. почему?   Какая в хуя разница? Они ему не интересны. Никто ему не интересен, кроме Наруто… и если он дал ему раз трахнуть себя в задницу, это делает его психически больным? Впрочем, психиатры не лучше людей вроде его отца, выставляющего всем диагнозы на право и на лево.   Он бы действительно послал этого доктора за такие провокационные вопросы, но энергии на упорство не было. Он просто отвечал на автомате.   Даже, когда его заставили проходить тесты, сил соврать в ответах не находилось.   — Что вы видите на этом рисунке?   — Ничего.   Очередной тест и очередная попытка влезть ему в голову. Но за это время он немного привык.    Врач еще что-то рассказывал, но Саске, сколько не пытался, не вникал в суть его слов. Он не мог. Не мог и уже не хотел. Осточертело слушать этого старого, лысого черта, который втирает ему что-то, словно сам в этом разбирается. Будто он, чужой, ничего не знающий о его жизни человек способен помочь ему. Да он даже доли того, что пережил Саске, не знал! Как он может понять то, чего не испытывал? От чего не забивался угол от страха, не грыз ногти, не сгибался пополам, обнимая себя, чтобы хоть как-нибудь успокоиться? Он не знает, что такое безысходность. Когда хочешь жить. Хочешь так, что внутри все трещит и ломается от мысли, что ты никогда не сможешь снова спокойно вдохнуть, не боясь, что через секунду сердце снова выдаст 200 ударов, а ты упадешь где-нибудь посреди улицы, глотая воздух и сжимаясь всем дрожащим и дергающимся телом. И никто не подойдет к тебе. Никто не поможет. Ты так и загнешься один. И даже, если сумеешь доползти до дома на четвереньках, там тебя не спасут. Лишь посмотрят, как на дебила, скажут: хватит хуйней страдать — и пошлют к себе, в твою «идеальную, все имеющую комнату с евроремонтом». И сколько не ори по ночам в подушку, сколько не пытайся доказать, что тебе плохо, никто не обратит внимания. Ведь душа не болит. Она не умеет болеть. «Вот у кого-то рук и ног нет, а у тебя что? Закрой рот и возьми себя в руки! Или сдохни! Кому ты сдался?»   — Хватит! — слова шли из головы, слишком глубоко врезаясь в душу. Их было не выносимо слушать, не выносимо терпеть. Хотелось разорвать себя, только бы эти голоса исчезли.    Он свернулся на кровати, закрывая уши руками. Будто это могло бы спасти от мыслей. От себя. От всего. Как же хотелось снова вернуться туда, в машину, в ту ночь, где не было этих невыносимых голосов… где ему было хорошо. Где не нужно было путем самообмана пытаться выбить из головы эту больную дурь.   Доктор лишь холодно проследил за этим, что-то записав себе в журнал, и начал сворачиваться:   — Такое состояние на моей практике не редкость. Каждый третий приходит, говоря, что сходит с ума. Но это обратимо. Правда вам бы я посоветовал лечь в стационар, — напоследок сказал он. — Вы запустили себя и сейчас вам требуется немедленная помощь.   — Да пошли вы… лучше в морг, — он скорее повесится, но в этот гадюшник не шагнет ни ногой. Не для этого он пять лет назад вытаскивал себя из этого дерьма, чтобы снова в него вляпаться.   — Выбирайте выражения. Пока у меня нет причин ставить вас на учет, но одно ваше неровное движение… думаю, вы понимаете?! — доктор намекал прямо в лоб. Ведь с такими словами и с такими мыслями Саске действительно легко можно было упечь в психлечебницу. Но пока на его руках не было порезов, а на шее — борозды, не было и смысла этого делать.   Врач поднялся, отряхнув свой белый, как и все здесь, халат и направился прочь своей пластмассовой, кукольной походкой. Саске посмотрел ему вслед расплывающимся зрением, сказав вместо прощания лишь то, что не мог сдержать в себе:   — Если бы я был слабым, вас бы здесь не было, — почему же все так не верят в него? Он что, похож на того, кто при малейшем сдвиге выйдет в окно? Да, он плохо переносит стрессы, да, они доводят его до сумасшествия, но это не значит, что он готов распрощаться с этой чертовой жизнью!   — Не сомневаюсь, — ответил специалист и скоро вышел. Но после него в палате еще какое-то время висела атмосфера чего-то холодного и неживого. Этот человек, был точно таким же, идентичным к тем людям на скамье.   В это время за дверью давно стоял, а точнее переминался с ноги на ногу, Итачи, прилетевший по первому зову медперсонала. Он-то и дал право на осмотр брата, хоть и знал, чем чревато такое самовольное решение. Но так действительно больше не могло продолжаться.   Когда психиатр вышел в коридор, он взглянул на него во все глаза, так что отчетливо стали видны его синие мешки под ними. Доктор качнул головой, разглядывая его и отмечая, что не один Саске выглядит, словно вылезший из могилы мертвец.   — Что ж… — он пробежался взглядом по наспех вписанным данным, еще раз сопоставляя все у себя в голове. И, честно говоря, не нужно быть доктором, чтобы понять, что не так с этим молодым и на вид совершенно здоровым человеком. — Новости вас вряд ли порадуют. Состояние запущенное, я бы даже сказал слишком. Некоторые симптомы уже стали хроническими. Вряд ли их удастся полностью излечить. На это уйдет ни один десяток лет и нет общей гарантии, что что-то получится. Все, что я могу сделать: угнетить эти симптомы и немного облегчить его состояние.   — Разве это совсем никак не вылечить?   — Медикаментами — нет. Нет таких таблеток, которые бы могли помочь в такой ситуации, — врач говорил так, как действительно видел и понимал эту проблему. Таблетки — не панацея. Никакие антидепрессанты и транквилизаторы не способны вылечить душу.   — Тогда, что может ему помочь? — Итачи был в тупике. Они с Саске таскались по больницам и глотали эти колеса годами, пока все не улеглось и не стало более-менее спокойно. А сейчас… все заново. И ни таблетки, ни врачи — ничего снова не облегчает ношу.   — Извините. Я не смогу ответить этот вопрос, — на него каждый человек должен ответить сам. Самому найти свою панацею, самому разорваться и заново собрать себя по кусочкам. — Но я верю, он сам найдет ответ. У вашего брата еще не все потеряно. Он пережил такой интенсивный рецидив, а значит, ему было ради чего его терпеть.   Насмотревшись за всю жизнь на всяких людей, доктор сейчас действительно удивлялся, хоть на без эмоциональном лице это и не проявлялось. То, как вел себя этот юнец. Как корячился и закрывал уши, но переживал все с достоинством, терпя, было достойно уважения. В отличие от пациентов, поступающих каждый день после неудачных попыток свести счеты с жизнью, этот был героем. Только запутался во всем.   — Единственная и самая большой проблемой вашего брата — психотравма. Стресс, вредные привычки и травма головы — лишь стали своего рода апогеем, вызвавшими резкое обострение.   Саске не потерял память, как Наруто, не впал в кому, но состояние его было столь же тяжелым и при всем при этом еще и невыносимым.   Хотя со стороны казалось, что он полностью здоров. — Скажите хоть примерно, что с этим делать?! Я заплачу любые де… — Учиха вдруг замолчал, прижав ладонь к груди. Все внутри сжалось от сильного спазма и он судорожно закашлялся, держась рукой за стену.   — С вами все в порядке?   — Да… да, все хорошо.   Доктор, не веря, окинул его взглядом и вновь посмотрел в свой журнал, вспоминая один небольшой нюанс.   — Ваш брат сказал, что у вашей матери было какое-то нарушение… что-то, схожее с его состоянием.   — Да… да, кхе-кхе… она обследовалась у разных специалистов, но ей так и не поставили точный диагноз. — этой истории больше лет, чем ему. Их мать болела чем-то задолго до того, как родились ее сыновья, поэтому он не знал подробностей. Но ее жизнь была буквально нашпигована стрессами, переживаниями и нагрузками. От рождения до сегодняшнего дня. А до встречи с их отцом она и вовсе жила в очень бедной семье, где детям приходилось выживать за копейки, собирая милостыню под церковью. Да и своя появившаяся в девятнадцать лет семья не облегчила участь Микото. Лишь обременила ее вечным покровительством мужа. — Еще… у нее была послеродовая депрессия, когда появился Саске. Ей было очень плохо, она рассказывала, что с трудом это пережила.   Саске родился желанным ребенком для всех, но принес много проблем своей матери. Это еще одна из причин, по которой отец так его ненавидит.   Конечно, состояние Микото на тот момент было далеко от того, что переживает сейчас ее младший сын. Но тем не менее она тогда сильно изменилась. Итачи помнил это, ведь видел все собственными глазами. Видел, как потух ее взгляд, как от стройного, женского тела остались одни кости и кожа. Но она пережила это. И сейчас улыбается так же, как и раньше. Чего нельзя сказать о Саске… он изменился и к сожалению не в лучшую сторону.   Для доктора слова Итачи стали тем последним недостающим для пазла куском.   — Полагаю, она кашляла так же, как и вы?   — С чего вы это взяли?   — Всего лишь предположение, — это достаточно несправедливо, но в семье редко болеет кто-то один. Если где-то в генетическом коде заложен баг, он отразится на всех. Непременно. Нужен только спусковой крючок. — Вы тоже ментально нездоровы.   Пусть со стороны и сложно увидеть, что в этих двоих что-то не так и они кажутся обычными братьями, адекватными и здравомыслящими, но все складывается в одну картину, когда смотришь на их родителей. Агрессивный эгоист отец и неполноценная, эмоционально зависимая мать. Не удивительно, что эта смесь стала причиной появления таких проблем.   — Для меня это не новость, — будто Итачи не знает, что у него так же, по всем параметра есть отклонения.   — Хорошо, что вы в курсе. — доктор клацнул ручкой и снова посмотрел в журнал. — А вашему брату я все-таки выпишу препараты. Пусть принимает по одной таблетке в день утром или вечером в течении трех месяцев. Первые признаки действия должны проявиться в первую неделю, но, если что-то пойдет не так, я оставлю свой номер, — он написал название лекарства синей, немного мажущей чернилами ручкой и протянул листок Итачи. — На первое время это поможет. Но настоятельно рекомендую найти для вашего брата хорошего психолога.   Почти девяносто процентов пациентов приходят, сами не зная, от чего им плохо. Объективных объяснений их симптомов нет. Все находится в пределах подсознания. И с Саске та же история. Он будто бы и понимает, что что-то не так, даже знает, что именно, но справиться с этим что-то мешает. Какой-то барьер. Который он, скорее всего, когда-то выстроил сам.   Доктор еще раз посмотрел на Итачи, добавив:   — И для себя тоже поищите.   На этом он удалился, оставив после себя только листок с неизвестным названием. Немного корявый почерк с вычурными завитками был для Итачи словно насмешка над ним. Какой-то докторишка в два счета раскусил то, что он долгими годами скрывал ото всех, пригоршнями жуя чертовы таблетки. Неужели, это стало так заметно?   Похоже, эти две недели довели не только одного Саске.  

***

  — Держи, — Итачи осторожно положил белую пластинку на прикроватную тумбочку и устало взглянул на брата.   Ничего нового. Все так же лежит, смотря в потолок, не выражая ничего. Скудная мимика, обвисшие скулы, залегшие под глазами синяки — чем-то напоминает собственное отражение. Но сравнивать нет смысла. Саске сейчас, скорее всего, в корне хуже, чем ему.   — Что это?.. — младший Учиха лишь краем глаза взглянул на предложенную вещь.   — Таблетки. Врач сказал, от них должно стать легче, — заводить сейчас долгую беседу о психологе, о жизни и о том, что нужно что-то поскорее менять, Итачи не решился. Не время. Саске лишь расстроится. Ведь он уже был у них, неоднократно, но ничего путного из этого не вышло. Они все лечили совсем не то, что нужно, а то, за что им платил отец.   — Ты его ко мне подослал?   — Нет. Кто-то из медсестер услышал, как ты что-то говорил сам с собой и вызвал его.   — А так можно? Ну… теперь буду знать… — странные люди. Почему, если человек говорит сам с собой, он больной? Кто такое придумал? Конечно, в тот момент у него действительно была горячка и ему мерещилась какая-то чертовщина, но все же… говорят с собой только психи? Зачем тогда «нормальным» людям язык? — Что он сказал?   Как бы там ни было, а узнать причину своих страданий Саске хотел и поскорее.   — Тебе не стоило так переживать из-за Наруто. После сотрясения у тебя уже начался рецидив, все усугубилось стрессом.   — А как я должен был реагировать? Когда он… чуть из-за меня…   — Это случилось не по твоей вине, — Итачи был уже не первым, кто так говорил. Не первым, кто пытался втолковать Саске, что обвинять себя в любом случае бесполезно. Тем более, когда все уже закончилось. Наруто ведь в порядке, пусть и память к нему все еще не вернулась. Но он потихоньку встает на ноги, идет дальше. А Саске просто встал на месте и не хочет сдвинуться с этой мертвой точки ни в какую.   — По моей. Я не спал всю ночь, мне стало плохо за рулем…   — От чего тебе стало плохо? Что случилось тогда?   — Мы ездили к нашему дому, вот что… — Саске поэтому так долго упирался и не хотел рассказывать Наруто правду, не хотел снова вспаривать свои перетянутые бинтами раны. Смотреть на место, где об него всю жизнь вытирали ноги, ощущать эти чувства, пропускать сквозь себя былые слова, словно это было только вчера. Он так долго ждал, когда они осядут на дно. А теперь все снова сплыло наружу. Снова назойливым гулом в голове проносятся незабытые мысли.   Для Итачи все в один момент стало на место. Слишком ясно и слишком отчетливо он смог разглядеть картину произошедшего. Даже не верилось, что он возил Наруто к их дому. Ведь он так стыдится и ненавидит свое прошлое, что ни разу за все время, что живет в этом городе, даже не заикнулся об этом. Он поменял все… все, что напоминало о той жизни. Стиль одежды, увлечения, повадки… даже свой характер. Ломая все старые привычки, он стал совсем другим человеком. Единственное, что до некоторых пор он оставлял подлинным, была любовь к Итачи. Но теперь и это поддалось незамедлительной модификации.   Даже не верится. Каким образом Наруто смог до него достучаться? Сквозь железную стену его нового амплуа? До того человека, на котором Саске давно поставил крест?   — Ты не собираешься его навестить? — спросил Итачи, когда поток удивленных мыслей остановился.    — Смысл? Он все равно меня не помнит, — не слушающейся рукой Саске стащил пластинку таблеток с деревянной мебели и поднес к глазам. Сложно было что-то разглядеть, когда взгляд плыл и терял резкость, но он смог прочитать злосчастное название лекарства. Впрочем, оно ему ничего не дало.   Он просто выдавил одну таблетку и вложил дрожащими пальцами в рот, не позаботившись запить ее водой. Той поблизости все равно нет. С трудом глотнув горькую, твердую пилюлю, он улегся обратно на кровать и отвернулся. — Уходи, — он не хотел сейчас никого ни видеть, ни слышать, ни тем более вести разговор об Узумаки. Не сейчас. Он слишком много сил потратил за эти две недели. Ему хотелось просто отдохнуть. Просто поспать хоть минуту и хоть часок не слышать клюющих мозги мыслей. Чтоб тело расслабилось, а плечи не поджимались к шее так сильно. Чтобы наконец-то все внутри улеглось и перестало метаться из угла в угол. А эти таблетки... кажется, обещали ему предоставить такую роскошь.