Ноктюрн До-Диез Минор

Бесконечный лес, сгущающийся позади несущейся в темноте машины. Темнота, грозившая поглотить всех пассажиров неприметной легковушки, посылающая им вдогонку холодный осенний ветер. Ветер, вдыхающий в черные дубовые ветви жизнь, заставляющий те начать шептаться у нас за спиной. И небо, безжалостно нанизанное на острые сучья. Я закрыл глаза, силясь расслышать в свисте ветра осколки человеческих голосов, принесенных издалека. Рев машин, говор военных, хоть что-нибудь, означающее, что мы движемся в правильном направлении. Но ничего слышно не было. Едва мне удавалось высунуться в окно, вглядевшись в темноту, как в лицо тут же врезался мощный порыв ветра, застилающий глаза мелкой пылью, поднимающейся от колес несущегося автомобиля. Кажется, только водитель, братавшийся с желтыми фарами, мог в этот момент руководить ситуацией, но и его кругозор простирался не дальше, чем на десять метров. Все остальное было покрыто темнотой. Небо, однако, все еще серело, а значит, в том, что к дороге не мог пробиться ни единый лучик заходящего солнца, виновны были лишь природные гиганты, распростершие к небу свои костлявые руки. Там, в степи, редколесье, все еще дежурила заря, слышна была пеcня спешивших в гнезда птиц. Здесь же царил мрак и тишина. Место казалось зловещим. И, чем дальше мы продвигались вперед, тем четче это ощущение становилось. - Вот мне интересно – раздался из машины голос Зигмунта – что ты там пытаешься высмотреть? - Что-нибудь. – Выкрикнул я, но мои слова, тут же подхваченные бесконечным воздушным потоком унеслись назад, так и не дойдя до ушей собеседника. - Что? – Зигмунт, конечно же, не расслышал. - Ничего. – Пришлось забраться обратно в машину. – Долго нам еще ехать? - Я - то откуда знаю? – Вытащив, наконец, из теплых карманов руки, Ледницкий, ненавязчиво хлопнул по плечу сидящего за баранкой водителя. – Шеф, долго еще? - Нет. – Послышался басистый голос. - Нет. – Повторил Зигмунт. – Легче стало? - Нет – выдохнул я, поразившись «многословному» ответу – легче точно не стало. На этом, изобилующий «разнообразием» разговор был закончен. Я снова вцепился взглядом в деревья, окружившие извилистую дорогу. Но, теперь уже не тешил себя надеждой найти в них что-то. Это ведь деревья, просто деревья.

***

Спустя час нас высадили на обочине. Все тот же лес. Все то же ветер и, вконец почерневшее небо. - Куда теперь? – Поинтересовался я у алого огонька, исходившего от дымящейся сигареты. Огонек тут же переместился вниз, давая человеку, произведшего того на свет заговорить. - Мне известно направление, примерное. Об остальном я, как и ты, мало проинформирован. – Сигарета снова вернулась в положенное ей место. - Пойдем. Ледницкий, не особо заботясь о сохранении равновесия, подпихнул меня под лопатки, показывая, как я понял, куда нужно двигаться. - Тут метров двести нужно пройти, не больше. – Прозвучал над ухом голос друга. Я знал, что он стоит за спиной, но все равно вздрогнул. - Есть, конечно, другая дорога. Нормальная дорога! – Зигмунт, на секунду отцепившись от меня, попытался высвободить край пальто из лап любвеобильного терновника. – Там, в общем… – снова пинок под лопатки. Я уже начинал чувствовать себя собачкой, выведенной добродушной престарелой дамой на прогулку. Только вот, у дамы этой, почему-то, в запасе имелась силища вовсе не дамская, богатырская. - Фуры проезжают. Вывозят товары, сделанные на территории лагеря, ввозят добро всякое. Продукты, одежду. Естественно, в пользование надсмотрщиков. – Уточнил мужчина, идущий чуть позади меня - Там, кстати, у этой дороги, домишки стоят, как я понял. Выстроены заключенными, непосредственно. - Мне хватило двух предложений, произнесенных Ледницким, чтобы понять - местная элита, состоявшая из заплывших жиром «тружеников» шикует, получив в свое пользование бесплатную рабочую силу. – Но, ты не волнуйся. Тамошним узничкам тоже неплохо живется. - Тут Зигмунт начал перечислять сомнительные достоинства лагерной жизни. - Четырнадцатичасовой рабочий день, внимательный персонал, всегда полные морозной свежести квартиры, и, даже номера – люксы для отличившихся… - Не смешно, Зигмунт! – Я попытался развернуться, чтобы взглянуть в лицо неумелого юмориста. Но в темноте невозможно было разглядеть даже кончик собственного носа. – Серьезно, не нужно шутить на такие темы. - И я серьезно. – Шаги позади смолкли. Я, почему-то был уверен, что Ледницкий изъявил желание прервать движение, только ради того, чтобы снова приложиться к сигарете. И, я был прав. В метрах двух от меня вспыхнул огонек, рожденный на кончике металлической зажигалки. Но, Зигмунт не спешил воспользоваться тусклым пламенем по назначению. Он подошел ближе, освещая находившийся вокруг нас лес. - Мы точно не в тайге? – Скривившись, Ледницкий начал пристально изучать плотный слой зарослей, Я, последовав его примеру, тоже принялся активно оглядываться по сторонам. Не зря у моего друга возникла такая ассоциация. Если забыть о растительности, которая в тайге была иной, нежели в этих широтах, описание оказалось вполне точным. Непроходимые, сухие, сумрачные и, совершенно глухие. Как только свет погас, а Зигмунт спрятал его источник в карман, мы снова продолжили идти. - И, да, местные власти очень озабочены средой проживания этих, очаровательных людей. – Не закончив предыдущий очерк местности, мужчина продолжил. – Живописнейшее местечко! Не удивлюсь, если сам лагерь стоит прямо на болоте. - Зигмунт, если ты пытаешься скрасить мое существование – спасибо, но не таким способом, прошу тебя! Мне и так уже не по себе. - А нужно, чтобы было страшно – как-то, без особого устрашения, заявил Зигмунт. - Страшно? - Именно – подтвердил Ледницкий, снова взявшись за садистское повествование - Я еще тебе про местные обычаи не рассказал. Про великих взяточников. Про развлечения. Про наказания, применяющиеся к тем, кто попытался бежать… - Зигмунт, зачем? - Затем! – Голос, идущего рядом человека моментально очистился от язвительной иронии, став совершенно серьезным. – Затем, чтобы ты понял, что это уже не игры, что это опасно, и что, в конце концов, мы все еще можем развернуться и уйти! - Нет, уже не можем. Машина-то уехала. – Мне вдруг жутко захотелось сменить тему. - Я хочу, чтобы ты отнесся к этому серьезно, Влад. - Мужчина снова чиркнул зажигалкой, осветив тусклым светом мое лицо. Вот этого еще мне и не хватало. Темнота, до этого момента, была моей лучшей подругой, сумевшей скрыть все, что я так боялся показать человеку напротив. А он, бесцеремонно отогнал её, оставив меня без защиты. - Куда уж серьезнее, Зигмунт? – Я обвел руками пространство вокруг себя, описывая этим жестом ситуацию, в которой мы уже успели оказаться. Ледницкий устало всматривался мне в лицо, отчаявшись, видимо, донести до меня всю ответственность наших последующих действий. Но, как ни странно, продолжать он не стал. Видимо, ему все же удалось рассмотреть во мне и страх, волнение, даже твердую решимость. Может, ему было этого достаточно? А может, он просто устал твердить мне одно и то же. Не в его стиле было повторять дважды, а уж трижды – тем более. Огонек снова исчез. Но я, как ни странно, все еще видел лицо Зигмунта перед собой. И не только его. Сквозь деревья сквозило тусклое свечение. Ледницкий, моментально вычислив источник света, уже пробирался сквозь заросли. Благо теперь я мог видеть его, а значит, и направление было мне известно. Пройдя еще около пяти метров Зигмунт замер, приклонив голову. - Поздравляю, друг мой, мы на месте. – Шепнул он, осторожно отодвигая пышную ветвь, какого-то, неизвестного мне дерева. Я аккуратно, стараясь не создавать больше шума, чем шуршащая под ногами листва, почти на присядках, подобрался к обозначенному Ледницким месту. - Вот и лагерь номер двадцать семь. – Констатировал Зигмунт, окидывая взглядом распростершуюся перед нами местность. Сердце отчаянно забилось, силясь вылететь из назначенной ему природой темницы. В висках застучала кровь. Я, сфокусировав взгляд на пожелтевшей листве, старался отдышаться. Нужно было взглянуть вперед, а я не мог. Не знаю, что это было за чувство. Жуткое беспокойство. Паника, волнение. Страх перед тем, что предстояло увидеть, принять. - Неплохо они тут все обустроили. – Послышался со стороны голос Зигмунта. В нем не было удивления. Ледницкий говорил так, будто готов был к подобному. А значит, из его общих представлений лагерь не выбивался. Может, бояться и вправду было нечего? Собравшись с силами, я все же оторвал взгляд от собственных ботинок. Но, едва я повернул голову, полный решимости оглядеть стоящее впереди строение, как мне в глаза тут же ударил яркий свет прожектора. Внутри все похолодело. Показалось, будто он направлен прямо в нашу сторону. Я на секунду подумал, что нас заметили и спустя минуту мы услышим лай собак и рассерженные крики, окруживших нас людей. Но, ничего такого не произошло. И Зигмунт, притаившийся рядом, был спокоен. А значит, причина паники была лишь выдумкой, созданной взбудораженным сознанием. Мне понадобилось еще целых полминуты, чтобы разомкнуть веки, в полной мере восстановив зрение, и направить то на сбор необходимой мне информации. То, что я увидел перед собой, еще долго не могло уложиться в моей голове. Я никогда не видел концентрационных лагерей, а потому, по ошибке, сравнивал их с тюрьмами, коих в своей жизни повидал немало. Но, это совершенно точно была не тюрьма. Концлагерь не был исправительным учреждением, из - под опеки которого, каждый год выходили люди, якобы, готовые вернуться в общество, признавшие и оплатившие свои ошибки. У людей, содержавшихся в лагере, не было даже призрачного права на свободу. Да что там, половина из присутствующих не получила права даже на честный суд. Лишение свободы, изоляция, тяжелая работа, убогий быт. Все это, в концлагере приобретало совершенно иной, изощренный характер. Увиденное, дало наконец, мне возможность понять: «концентрационный лагерь, совершенно точно, тюрьмой не являлся». Зигмунт почти угадал, предположив, что лагерь погряз в трясине. Болота не было. Вместо него, все пространство, занимаемое «кацет», покрывал толстый слой грязи, собранной из крупной щебенки, песка и токсичной пыли. В хлюпающую жижу это месиво превращала дождевая влага, скатывающаяся с крутых склонов, каждый раз, когда лес орошался обильными дождями. Сам же "кацет" расположился в низменности, избавленной от деревьев, окруженный толстым пластом необработанной земли. Огромное, по площади пространство лагеря, было обнесено колючей проволокой, нависающей в несколько слоев на мощных, вкопанных глубоко в землю столбах. Я был почти уверен, что колючая ограда, напоминающая ветви акации, была намного страшнее, чем казалась на первый взгляд, и грозила приблизившемуся к ней, не только мелкими, колотыми ранами, но и мощным ударом, бегущего по всему периметру, тока. Металлическое ограждение, по своей высоте, как минимум в два раза превосходило рост самого рослого заключенного, содержащегося в его пределах. На каждом столбе возвышался фонарь, корпус которого по форме напоминал чугунную тарелку. Под его куполом горела тусклая лампа, собравшая вокруг себя множество мелких насекомых. Неотъемлемой частью «кацет» были наблюдательные пункты. На каждом углу концлагеря возвышалось по одной вышке, выстроенной по высоте забора и накрытой пологим куполом металлической крыши. К внешней стороне деревянной беседки был прикреплен автомат, заблаговременно направивший свое дуло на копошащихся внизу узников. За орудием стоял человек, одетый в форму, исполненную в грязных оттенках зеленого и коричневого. На голове стража порядка покоилась каска. Таких наблюдательных пунктов в лагере я насчитал шесть. Еще два были расположены по бокам вытянутого одноэтажного здания, являющегося единственным входом в концлагерь. Но, в отличие от других вышек, эти были снабжены яркими прожекторами и большим количеством людей, посменно прохаживающихся вдоль каменной крыши. К входу в здание с остроконечной башней посередине, была проложена дорога, по бокам которой расположился целый поселок. Не знаю, проживали ли в этих домах семьи рабочих, их знакомые, родственники. Знаю только, что людей было много. А значит, жить вблизи «кацет» люди не отказывались. Да и кто мог отказаться от предоставленного государством «вида на жительство»? Особенно, такого. Прилежно выстроенные дома окруженные маленькими, уютными двориками. Небольшие тропинки, обведенные белоснежными бордюрами. Лавочки, призывающие жителей комфортабельных домов выйти из душных комнат и присесть, залюбовавшись звездным небом. Сейчас, во всем поселке начинали зажигаться огни. Рабочие возвращались домой, вверяя судьбы людей, проживающих за забором, выбранным графиком дежурным. Это было так дико. Наблюдать, как по одну сторону колючей проволоки ходят свободные, сытые, хорошо одетые люди, а по другую… А по другую люди, которым не повезло оказаться в маленьком привилегированном мирке. Они, словно загнанные лошади, метались по плацу, таская на своих плечах камни, бревна, металлические листы, водруженные на изогнутые спины. Их ноги проседали в грязи, доходившей своей хлюпающей массой почти до колен. Одетые в одинаковую, темно - серую форму, они запросто могли слиться с окружающим ландшафтом. Я невольно начал наблюдать за одним из заключенных. Это был невысокий мужчина, лет шестидесяти. Прихрамывая на одну ногу, он старательно складывал доски, принесенные им же с противоположной стороны лагеря. В той стороне, одни на другой, покоились точно такие же бруски. Между двумя этими кучами пролегало порядочное расстояние, метров двести. И каждый этот метр давался измученному мужчине с большим трудом. Подгоняемый криками охранника, следящего за каждым его движением, он снова отправлялся за бревном, выполняя, исходя из моих наблюдений, совершенно бесполезную работу. Я все никак не мог понять, к чему была призвана эта деятельность, и какую цель она вообще могла преследовать, если, кроме самого мужчины к доскам никто не притрагивался. Их не сгружали в фуры, не обрабатывали, подставляя под острое лезвие топора. И лишь тогда, когда все они были перенесены, когда валившемуся с ног заключенному снова поступил приказ нести их обратно, я, наконец, понял. Это было простое издевательство, безжалостное глумление. Вся работа, имевшая реальное значение, была выполнена давным-давно. Сейчас же, заключенные бессмысленно ползли по грязи, выгибаясь под тяжестью нечеловеческого груза. Они просто - напросто отрабатывали свой полноценный, четырнадцатичасовой рабочий день. - Почти восемь. – Раздался откуда-то голос Ледницкого. – Скоро перекличка. Потом отбой. У тебя полчаса на то, чтобы высмотреть Хозенфельда. Боже мой. Я был настолько поглощен увиденным, что вовсе забыл о том, что первоначальной целью, искомой мной среди всего этого ужаса, должен был стать Вильгельм. - Понял. Место, где мы сейчас пребывали, находилось прямо на противолежащей входу стороне. К тому же, сам ландшафт позволял оглядеть лагерь сверху. Я судорожно перебегал взглядом от одного человека к другому, задерживаясь на каждом, буквально секунд на десять. Этого времени было достаточно, чтобы в какой-то мере разглядеть черты заключенного, сопоставив те с нужными. Бесконечное мельтешение номеров, стремительное перемещение людей. В какой-то момент я перестал отличать их друг от друга. Они снова смешались в одну, сплошную массу. В глазах рябило. Мною овладела паника. Прошло уже минут пятнадцать, а я никак не мог найти нужного мне человека. «Нужно спешить!» - Сообщал мне тревожный внутренний голос. И я был с ним солидарен. А потому, снова вгляделся в рабочих. Но, теперь поиски мои были точно организованы. От внешнего края лагеря, к баракам. От угла правого, к углу противоположному. Получилась небольшая схема, согласно которой мне хоть как-то, но удавалось проследить передвижения каждого человека, не спутав его с соседним. На секунду перед глазами показался знакомый силуэт. Я лихорадочно бросился осматривать только что обведенное глазами место. Но взгляд, никак не мог уцепиться за нужного мне человека. - Стой! Куда!? – Зигмунт попытался схватить меня за руку. Я, в свою очередь, поддавшись внезапному порыву, сорвался с места, бросившись вниз. Ноги, цепляясь за торчавшие в холме камни, влекли их за собой. Те, настоящим потоком срывались вслед за мной, и, как только я, наконец, сполз со склона, спрятавшись за огромным валуном – единственным прикрытием, найденным мной - все эти камни, догнав, усыпали спину потревожившего их человека мелкими синяками. Я затаил дыхание. Сзади все еще раздавался гул ударяющихся друг о друга камней. Будка с охранником находилась буквально в двадцати метрах от меня. Ему достаточно было оглянуться, чтобы увидеть выглядывающее из-за камня пальто и шляпу, невольно сброшенную на песчаную насыпь. Я, склонив голову, медленно подтаскивал к себе распростертое по земле пальто, молясь лишь о том, чтобы Бог сделал надсмотрщика глухим и, по возможности, слепым. Может, небеса действительно услышали меня, не знаю, но человек в форме, не придав значения ропоту сотрясающихся камней, все еще стоял на вышке, и его взгляд был направлен в сторону плаца. Шиканье и мелкая матерщина, слабо издаваемая Зигмунтом с места, откуда я только что изволил спуститься, начала приобретать более определенный характер. - Идиот хренов! Что ты творишь? – Послышалось сзади его шипение. Я приподнял правую руку, направив развернутую ладонь в его сторону, как бы вопрошая перестать и дать мне минутку времени. Ледницкий все понял, а потому оставил скопившиеся комплименты для последующей расправы. Занятая мною позиция позволяла лучше разглядеть нужное мне место. Теперь я мог видеть все. И что самое главное, я, наконец, мог видеть его. Внутри все сжалось. Это был вовсе не тот человек. Вернее сказать, там действительно стоял Вильгельм Хозенфельд. Та же фигура, те же глаза, лицо. Но, он, почему-то, казался мне всего – лишь отдаленной копией прежнего Вильгельма. Его невозможно было узнать. Лагерная роба покрывала изможденное, иссушенное голодом и натруженное работой тело. Кожа вплотную прилипла к костям, очерчивая мышцы, создавала угловатые рисунки ключиц, плеч, пальцев. Вытянутое лицо. Щетина, напрасно пытающаяся прикрыть впалые щеки, острые скулы. Волосы, неровным рядом обвившие голову. Бледность, покрывающая смертельной белизной испачканную в грязи кожу. Водружая на грудь куски каменных плит, которыми были устланы улицы вне лагеря, он осторожно сгружал их в ржавые тачки, переправляемые другим рабочим в строну ворот. Чтобы оторвать каждую плиту от земли ему требовалось много времени, и, несмотря на громкие выкрики со стороны надзирателя, количество этого времени от каждого раза не уменьшалось, а напротив увеличивалось. Я умолял его поторопиться. Нетерпеливый охранник, выбравший своей сегодняшней жертвой моего спасителя, начинал выходить из себя. Я знал, что промедление в этом месте приравнивалось к смерти, и что непокладистый характер здесь буквально выбивался из заключенных, вместе с надеждой выйти из "кацет" живыми. Но, Вильгельм не торопился. Кажется, он вообще не слышал надрывающего горло охранника или предпочел пропустить иноязычные упреки мимо ушей. Военный же, порядочно рассвирепев, уже направлялся в его сторону, выхватив из складок одежды поясной пистолет. Я в ужасе уставился на оружие. Может, конечно, оно было лишь средством запугивания, может военный стрелять вовсе не собирался, но мне вдруг захотелось, наплевав на прикрытие, выбежать на плац, схватить под руки немца, помочь ему поднять злополучный камень, отвести от него надвигающуюся угрозу. Так, наверное, чувствуют себя матери, когда их детям начинает грозить опасность, а у тех нет ни единого шанса оказаться с ними рядом. Я жутко боялся стать свидетелем его безвременной кончины. Но, плита, наконец, была подхвачена. И в момент, когда тяжелый груз опустился ему на грудь, я понял, что опасность миновала. А потом, я понял еще кое – что. Промедление с его стороны не было протестом, способом сопротивления здешней системе. Он просто не мог поднять каменную глыбу с земли. Теперь я знал почему. Когда он развернулся, снова направившись к тачке, я заметил кисть, безвольно свисающую с посиневшего запястья. Из-под расстёгнутого рукава торчал клочок ткани, выполнявшей, по - видимому, роль шины. Я вдруг осознал, что эта работа дана была ему не случайно, ведь все, что в этом месте казалось лишь случайностью, было холодным, точным расчетом. Я не мог этого видеть. Еле сдерживая подступающие к глазам слезы, я спустился за камень, перекрыв тем ужасную картину происходящего. В горле стоял ком. Каждый вдох напоминал судорогу, кусками отщипывающую воздух из окружающего пространства. Я вплотную прижался к валуну, уставившись на вжатые в холодную глыбу пальцы. Как же было больно видеть его таким. Передо мной будто предстал храм, который был безжалостно разрушен временем, утратив былое величие. И только руины позволяли создать в голове его прошлый, величественный образ. Вот только этот человек, не был бесчувственной глыбой камня. Он жил и умирал по-настоящему. И разрушали его люди, бывшие намного безжалостнее проклятого времени. Мне безумно хотелось взглянуть на него снова. И еще раз. Но, я не мог. Просто не мог сдвинуться с места. Силы покинули меня, опустошив тело, будто при обмороке. Захотелось закрыть глаза, уснуть, поддавшись сковавшей тело слабости. Как же я мечтал, проснувшись следующим утром понять, что увиденное мной оказалось лишь ночным кошмаром, воссозданным из осколков пережитого. Тогда бы я, наверное, облегченно вздохнул, поняв, что никогда не было концлагеря под номером двадцать семь, как и не было офицера, погибающего за его стенами. Но, он был реален, реальным был и сам офицер. Раздался свисток. Восемь часов. Перекличка в лагере номер двадцать семь. Я слышал, как кацет начали наполнять голоса. Люди бросали лопаты, тачки, доски, и, гонимые конвоирами двигались к баракам. Уходил и он. Я не мог отпустить его вот так, а потому, собравшись с силами, снова поднял голову. Глаза моментально нашли спину нужного мне человека. Величественно расправив широкие плечи, отточенным шагом он, выпрямив спину, двигался вслед за рабочими. Но, в отличие от остальных, Вильгельм не семенил между военными, избегая столкновения с опасной силой. Не опускал голову, остерегаясь возможности казаться выше надменных вояк. Он принимал все, происходящее с ним. Но, жертвой при этом не был. Передо мной снова предстал величественный храм разгромленный людьми, разрушенный временем. Все те же руины, но теперь, смотря на него я не чувствовал щемящей сердце жалости. Я чувствовал восхищение. Ведь его опора, фундамент, все еще нетронутый, покоился под землей, призывая выстроить на нем новое, столь же великое, крепкое, вековое сооружение. Это здание все еще было тем храмом. А мужчина, одетый в серую робу, измученный, лишенный свободы, все еще оставался тем статным офицером, бравым военным, человеком. Вильмом Хозенфельдом.