А эти ночи в Крыму теперь кому?

не важно, кто спутал маршруты, кто кинул нас круто, кто впарил нам жажду. однажды я стану минутой, я стану минутой твоей каждой.

Утро субботы начинается с головной боли. Арсений выползает на кухню, где так и стоят пустые бутылки, а в проходе на одной ниточке висит картонная надпись «За встречу». У него в голове — одни лишь мысли о том, какой огромной ошибкой была та встреча. На все, начиная от ссоры с Катей, заканчивая форменной истерикой Окси, хотелось повесить огромную плашку «на выкид» — и действительно забыть навсегда. Все, кроме того гребаного поцелуя, который по всем правилам нужно было забыть в первую очередь, а по велению сердца — Арсений мечтал сохранить его навсегда, так как повторение ему светит навряд ли. Форменная глупость. Они с Антоном начали с ни к чему не обязывающего курортного романа, где секс и поцелуи шли в комплекте как-то сами собой, но за последний год умудрились подружиться настолько, что заняться любовью — это как переспать с братом. С братом, который почему-то снится в эротических снах, к которому до дрожи хочется прикоснуться и на которого дрочишь в поспешной попытке убрать ночной стояк. Дело семейное, правда ведь? Учитывая все произошедшее прошлым вечером, Арсению кажется, что соваться в спальню к мальчишке — примерно то же самое, что и влезть в пещеру к медведю, но Арс все-таки входит и на мгновение замирает, наблюдая за тем, как Антон спит. Не романтично ни разу — торчащие из-под свернутого комом одеяла волосатые ноги, придурковатый из-за приоткрытого рта вид, но даже такая картина кажется милой, и Арсений понимает: попал. Ладонь сама тянется вперед: прикоснуться, погладить осторожно, позаимствовать каплю уютного спокойствия, которым окутан сейчас Антон, — нельзя. Ему бы бежать подальше, но для себя он уже решил игнорировать все сложности. Это легко: он же как-то работает с сумасшедшей порою болью в спине, и не покупает ортопедический коврик для мыши, несмотря на травму запястья. Сможет и здесь сделать вид, что жив, здоров, бодр и совсем не смущен тем, как накануне целовал своего пере-друга и выбирался из его объятий на ковре после того, как оба заснули, сморенные сложным днем вперемешку с алкоголем. — Доброе утро, страна! — выкрикивает он издалека, будто вынужденный соблюдать дистанцию в полтора метра: и это действительно так, только пообещал он это собственной совести и здравому смыслу. Антон, точно приученный, вскакивает почти мгновенно. Арсений наблюдает за тем, как он тычется, будто сонный котенок, в немой попытке понять, что происходит, и так забавно хлопает губами. Сам собой встает вопрос: есть ли хоть что-то в Антоне, что покажется Попову хотя бы теоретически не милым? Арс жалеет даже, что не довелось подержать его волосы, пока его, в хлам пьяного, рвет в туалете — но увы. Антона по пьяни не тошнило, а если бы и да — волос у него не так много, чтоб была необходимость обязательно их спасать. — Что такое? Я забыл про работу? Шаст — ну точно котенок, пусть и кого-то большого, вроде льва или рыси — трет глаза руками и смешно оглядывается по сторонам. Заприметив гостя, он преувеличенно стыдливо натягивает одеяло до подбородка и спрашивает только: — Что я проспал? — Пауза. — Ты просто ну очень серьезно выглядишь… — заканчивает он как-то совсем неуверенно, будто вмиг разучился доверять самому себе. — Ничего важного. Только прекрасное утро субботы. Антон, видимо, просыпается, потому что его хватает на то, чтобы выцепить из-под подушки буржуйский последний айфон — даже Попов ходит с седьмым, неплохо мальчишка поднялся на своих командировках! — и посмотреть на время. — Арс, ты все перепутал. В девять часов ночи утро еще не начинается. — Как говорил паровозик из Ромашково… — начинает Арсений, а сам смеется уже в голос, потому что, ну, невозможно же говорить такую ерунду с серьезным лицом. Он, честно, удивляется сам себе: без Шаста под боком ему не хочется так часто шутить, придуриваться, и вместе с тем — быть невероятно искренним. Арс только сам себя спрашивает: где правда, а где — шелуха, клоунская натура и желание распушить перья перед симпатичным мальчишкой? Истина, должно быть, как всегда — где-то посередине. — Пиздец ты блаженный, — фыркает Антон, но все-таки садится на кровати и как-то особенно жалобно улыбается: — Отвернись хоть, а то пришел… Извращенец. Арсений краснеет. Он давно вышел из возраста, когда одно лишь это слово могло заставить смутиться, но то, насколько близко Шаст подбирается к его сути — вот это пугает. Он, Арсений, действительно ведь извращенец, ну, или по меньшей мере озабоченный придурок, ведь думать о соседе в сексуальном ключе перестать не может. Потому что его действительно хочется целовать, гладить, касаться и все прочее, что делают наедине симпатичные друг другу люди. Сумасшедший — или влюбленный. Одно из двух. — Я хотел предложить провести время вместе, — продолжает Арсений, послушно отвернувшись, но его перебивают. — А куда мы вчера трусы дели? Арс благодарит бога, судьбу, мироздание, или кто там ответственен за его хрупкую жизнь, что он стоит спиной, и, как говорится, лицом к лицу лица не увидать, потому что он краснеет до кончиков ушей — и те, спасибо генетике, не видны со всех сторон, как у лопоухого Антона (еще бы это делало его хуже). — Ты хочешь сказать, что спал без трусов, так еще и подозреваешь, что я к этому причастен? — наконец выдавливает из себя он, от волнения чересчур официально. А как еще, если за его спиной находится единственный парень, который ему симпатичен, абсолютно, черт возьми, обнаженный, и наверняка с утренней эрекцией? Если вчера они случайно поцеловались, оказавшись рядом, то сейчас Арсу требуется все самообладание, чтобы их выходная прогулка не перетекла в горизонтальное русло. Останавливает лишь тот факт, что отказ Антона будет значить буквально конец — хорошей дружбы, совместной жизни и всех надежд на дальнейшее счастливое будущее. Арсений в этом вопросе — тот еще трус. Ему проще изводить себя, прогуливаясь по грани, чем единожды все прояснить и принять итог. — Я всегда без трусов сплю… — раздается откуда-то сзади, и Арс, не сдержавшись, хлопает ладонью по лбу. — Спасибо за важную информацию, я подожду тебя в коридоре.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Собираются — шумно, суетливо, и, когда оба наконец оказываются на улице, Арсению кажется, что он собрал на прогулку ребенка. Антон сегодня на удивление радостный, буквально светится и бесцеремонно тащит Попова в ближайший Cofix, вцепившись пальцами в ладонь. У Арса от такой невинной близости — мурашки и огоньки в глазах, какие бывают, если хорошо зажмуришься, но он и не возражает. Возможно, прогулка, которую он затеял, чтобы снять напряжение, скопившееся между ними, приведет к неожиданному итогу. В книжный, пресловутый Зингер, знакомый каждому петербуржцу как сборище иностранных туристов, Антон тоже тащит. Арс вздыхает — что-то не припомнится у мальчишки такой тяги к книгам, — но идет следом и покорно терпит тупые шутки про разнообразные открытки. Критерий оценки у Шастуна один: всратые и не очень картинки, и он комментирует на весь магазин, выглядя в этот момент действительно как капризный — даром, что двухметровый и с щетиной — школьник. — У тебя какой-то фетиш на уточек? — не выдерживает Попов, когда Антон начинает собирать открытки с пернатыми в отдельную стопку. Толпа туристов за их спинами так и копится, и Арс вынужден оттащить Антона за локоть. — Нас сейчас гид проклянет реально. Забавно: девчонка, сопровождающая толпу китайцев, и Антон, смотрят на Арса с совершенно зеркальным раздражением во взгляде. Вот и пытайся после этого быть удобным для всех — никому ведь не угодишь. А откуда-то из-за спины гида выглядывает молоденькая китаянка и кокетливо улыбается то ли Арсу, то ли Антону: «You're so beautiful». Арсений кивает вежливо, но все-таки машинально загораживает спутника и собственнически кладет руку ему на плечо. — Друг у меня есть, его все зовут уткой. Ну, точнее Скря, Скруджи, если понятнее. Арсению, честно, не понятно пока ничего, и он лишь одаривает Шаста вопросительным взглядом. — Скруджи, как утка из мультика, ну. Которая в монетках купается, помнишь? Скря, короче, такой же, и денег у него столько, будто он самому Канье Уэсту сосет. Но это, ясен пень, не главное. Арса так и подмывает спросить что-то вроде: «У тебя мозг не повредился?». Кажется, что от одного упоминания этого Скруджи у Шастуна поменялась даже речь, а блеск в глазах стал еще более маниакальным. Арсению страшно становится: во-первых, он чувствует себя ответственным за этот ураган по имени Антон, во-вторых — в мире существует кто-то, сводящий мальчишку с ума сильнее, чем он сам. — Я чего вспомнил об этом, Скря в Питере вроде со своим туром, он же типа артист хуев, и можно ему подарок собрать такой стебный. Типа… Утка, утка и еще утка. Арсений стонет. Взгляд Шаста цепляется за небольшую фарфоровую фигурку гуся, и тот бежит, спотыкаясь об углы стеллажей. — Идеально! — Шаст, это не утка. Это гусь, — вздыхает Попов, уже готовый, кажется, ко всему. — Да он тот еще гусь, погнали на кассу. — А вы прям на земле сидите? — спрашивает Шастун, когда они вновь оказываются на улице. — Холодно же. И грязно. И вообще. — Не всегда там холодно, и там камни, — только и успевает ответить Арсений, но мысль теряется на ходу: слишком отвлекает тот факт, что они идут втроем с гребаным фарфоровым гусем. — Сейчас увидишь. Не могу, блин, поверить, что ты не был на Дворцовой. — Говорит человек, который не был на Красной площади, — закатывает глаза Антон. — Я только по работе и ездил! — Я тоже по работе приехал! Арс смеется, когда пацан так по-детски показывает ему язык и картинно делает вид, будто пытается убежать вперед. Настолько нелепо это выглядит, но людям вокруг, кажется, не важно вовсе. Город, даром, что куда тише и медленнее столицы, все так же бежит по своим делам, течет рекой воспетый Гоголем Невский, и два хитро улыбающихся друг другу мужчины никого не интересуют. Арсений гадает: взялись бы они за руки, если бы Шаст не тащил с собой несчастную статуэтку? Или он поэтому ее и тащит, чтобы избежать сложного решения? — Знаешь, что классно в Питере? — наконец спрашивает Антон на набережной Мойки. — Во-первых, свежий воздух. Не смотри так, реально свежий, ты в Москве был вообще? А во-вторых… Всем пофиг, реально. Смотри, я могу побеседовать хоть с гусем, и всем будет по-хе-ру! — Он повышает голос, будто стремясь доказать свою теорию. — Да, уважаемый Утенок Эдуардович? — Утенок Эдуардович? — Арсению кажется, что от смеха он вполне может упасть с моста. — Звучит так, будто у вас с этим Эдом общий фарфоровый сын. Кто рожал, мальчики? — Ты еще конвертик на выписку подари, — фыркает Шаст. — Ага, из психиатрической клиники. Оба замолкают, думая о своем, и до Дворцовой Арс добирается в куда более мрачном расположении духа: в основном потому, что во всей красе может представить замечательную семейку Антона с неизвестным ему доселе Эдом, хоть и без чертового гуся. С одной стороны, вроде бы нет поводов для беспокойства: этот самый Эд в Питере, но они до сих пор даже не порывались встретиться, хотя свободное время у Антона — и Арс это знает — есть. С другой — каждый новый человек, о котором Попов не знает, вызывает у него подсознательную тревогу: а что, если?.. Какой же он конченый влюбленный придурок, если любая собака видится ему потенциальным претендентом на сердце Антона, и это по-настоящему бесит. Не оглядываясь, он проходит к центру площади и действительно садится на землю, не удосужившись даже постелить пакетик — благо, теплая осень и отсутствие дождей дает свободу для выпендрежа. Антон отвлекается, провожает кого-то взглядом — Арс готовится уже вновь провести сеанс крика вглубь себя, но вовремя замечает, что объектом слежки становится всего лишь маленький рыжий шпиц. — Не знал, что ты настолько любишь собак, — подкалывает его Попов, когда тот все-таки опасливо садится рядом. — Это не собака, а маленькая рыжая булка, а ты дурак. Антону, кажется, весело. Он улыбается широко и выглядит в целом так умиротворенно, что Арсению наплевать, кто и как вызвал это состояние. Главное — вечные напряженные морщины и тьма во взгляде уступают место теплу и свету, и Арс этому рад. — Девять часов ночи, маленькая рыжая булка… Что творится в твоей голове? Я, блин, мечтаю оказаться в этом мире, — показывает язык Арсений и спешно отворачивается, будто сказал что-то лишнее. — Вон, видишь того мужика с гитарой? Сейчас петь будет. — Хорошие музыканты по дворам не шляются, — ворчит Антон, но все-таки сдвигается чуть ближе и почти шепчет уже Арсу на ухо. — А он не по дворам. Мы на площади, Шаст. Арсений маскирует неловкость от такой близости робкой усмешкой, хотя горячее дыхание на затылке смущает неимоверно. Он оглядывается, гадая, нет ли здесь каких-нибудь злобных байкеров-гомофобов, которым такая посадка могла бы показаться подозрительной, но всем, кажется, наплевать, и Арсений расслабляется тоже. Музыкант запевает сразу «Потерянный рай», и Арс, не в силах положить ладонь поверх руки Антона, кладет руку на гуся — их с Шастуном пальцы соприкасаются где-то в районе розоватого фарфорового бока, и этого Арсу хватает, чтобы чувствовать бегущий по телу ток. — Далеко, там где неба кончается край… — подвывает Арс, а Шастун благоразумно молчит, но Попов боковым зрением замечает его сияющий взгляд — и этого достаточно. Арсению в этот миг все кажется таким простым: и поговорить, и обсудить их отношения, и поцеловаться под влиянием чувств прямо здесь, на гребаной площади. Да и вообще — зачем тормозить, если человек, с которым он общался, в которого неосознанно влюблялся целый гребаный год, сидит рядом, и его можно взять за руку по-настоящему, не испытывая нужды в посреднике в виде чертового гуся? И Арс тянет руку, сплетает пальцы с Антоновыми, жалея, что не может прямо сейчас поцеловать выступающие костяшки. А после — песня кончается, сменившись куда более ритмичной и воинственной «Перемен», и Арсений сдвигается влево, вдруг смутившись из-за неожиданного порыва. Оба молчат. Оба стучат ногами по брусчатке под музыку, которую невозможно не знать. Арс — черными классическими кедами, Шастун — кроссовками, массивными настолько, что они дают еще несколько сантиметров к росту. Несколько сантиметров, отдаляющих его от Арсения. Арсений эти кроссовки немножко ненавидит тоже. Музыка вдруг оказывается коконом, отделяющим друг от друга. Хоть они и сидят вместе, но каждый оказывается будто в изолированном пузыре, и нет нужды обсуждать что-то, ходить по минному полю невинных бесед про заказчиков, клиентуру и осточертевшее начальство. Арсений усмехается, вспоминая их давний спор про то, где лучше работать — на фрилансе или в офисе. Причем обоим ведь ясно, что у каждого варианта свои плюсы, но детское желание доказать именно свою правоту — бесценно. Особенно когда знаешь, что собеседник загорелся тоже, и при этом не задеты ничьи нежные чувства. Сейчас же Арс всеми руками и ногами за офис, потому что благодаря начальству Антон оказался в Питере, и у них есть шанс… Музыка обрывается так же внезапно, как и начиналась, и Арсений будто бы только сейчас замечает, что вокруг — толпа. Мужчина с гитарой обходит сидящих по кругу, предлагая сделать пожертвование, и Антон выгружает к нему в шляпу горсть звенящих монет. У Арса в голове — «Ведьмаку заплатите чеканной монетой…», да и то, кажется, оберег от смущения и неловкости. — Ты держал меня за руку, — шепчет Антон, вновь пододвигаясь ближе: оно и понятно, не хочется ведь, чтобы кто-нибудь любопытный подслушал сей идиотский обмен репликами. — Да. А что тут еще скажешь? Разве что «Да, извини, я проебался и очень сожалею», потому что голос Антона звучит… возмущенно? Не злобно, нет, но яркие ноты явно дают понять — для него что-то пошло не так. Арс думает, что тот, возможно, не убрал ладонь из вежливости, а теперь решил обсудить, почему это совершенно, черт возьми, неприемлемо. Арсений оборачивается — и видит горящие глаза слишком близко. Настолько близко, что хочется вскочить и отойти подальше, только бы не поддаться и действительно не поцеловать мальчишку у всех на виду. Но он лишь слегка отодвигается и выдает еще более содержательное: — Факт, — и, чтобы окончательно обозначить свое мнение: — Я больше не буду. Обсуждать эту тему дальше не хочется — слишком болезненно и стыдно это может быть, — поэтому Арсений поспешно встает на ноги, так и не расслышав тихого «А жаль» со стороны Антона.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Ну это же само собой разумеется! — выдает Антон, когда возникает спор о том, идти ли им в бар. В Шастуновской логике — вечное «за встречу», «за прогулку», «за хороший день» и, конечно, козырь — «да мы не пить даже, а так, для атмосферы». Для променада Антон поначалу выбирает Думскую, но Арс успевает вмешаться и, трижды сплюнув через левое плечо, уверенно сообщить, что такой атмосферы ему не нужно. — Найдем какой-нибудь классный бар сами, окей? — предлагает альтернативу Попов. — Хороший бар должен сам найти своих посетителей. — Как временно выполняющий обязанности рекламщика, хочу плюнуть тебе в лицо за такое заявление. Ничего личного, — выдает Антон, чей смешливый голос, в общем, смазывает ощущение нежданного хамства. Арсений в очередной раз удивляется: каким это обаянием нужно обладать, какую харизму иметь, чтобы из твоих уст мило звучали даже очевидно плохие вещи? И все-таки у Антона выходит. Одна улыбка — и хочется мир к его ногам сложить, не то что простить то, что иному показалось бы грубостью. А возможно, дело здесь еще и в их давней дружбе — или во влюбленности, которая со стороны Попова становится все более очевидной. Это провал. План, надежный, как швейцарские часы, рушится, осыпается в пыль. Арсений, мечтающий прояснить их отношения, проясняет до сих пор только свое — тупая, непробиваемая нежность к человеку, которому это, скорее всего, нахрен не сдалось. Он смеется над шутками друга, даже не смешными, и всякий раз замирает от осторожного укола в сердце, когда раскатисто произносит: «Ну Шаст!». Для него он извлекает все свои знания, включая давно забытую школьную программу по истории и культуре Санкт-Петербурга, и проводит мини-экскурсию: невзначай рассказывает про дом Раскольникова, дом Олениных, где Пушкин впервые встретил Анну Керн, и все между ними. — Сюда! — наконец сообщает Антон, когда они бродят где-то между Сенной и Достоевской, то и дело выныривая из дворов к набережной Фонтанки. Арсений не спрашивает, почему, и вообще не задает вопросов. Не комментирует даже тот факт, что в округе — с миллион других баров, и даже на этой улице их с десяток. — Что? — Шаст улыбается в ответ на невысказанную даже претензию. — Ты сам сказал, что бар найдет нас сам. И нашел! Легкое пожатие плечами. Улыбка. «Я не могу тебе отказать». — Если ты хочешь… — Стой здесь. Арсений недоуменно наблюдает за тем, как Антон ныряет в небольшой подвальчик с громкой вывеской «Бар-пивоварня», и хмурит брови. — Шаст! Нет ответа. И все-таки что-то не дает ему сдвинуться с места: ни уйти с громким криком о том, что его бросили, ни заглянуть внутрь. На мгновение ему видится, как Антон выходит из бара с дурацким набором шариков, без гуся для чертового Эда-Скруджи и с шампанским, признается ему в любви и целует — вот так, на глазах у всех. Увы и ах — все выходит с точностью до наоборот. — Я взял навынос, — гордо сообщает Антон, демонстрируя бумажный пакет со звенящими бутылками. — Надеюсь, ты любишь пиво? Странно, но мы никогда не обсуждали алкоголь. Арсений усмехается только. Вспоминает, как пил в последнее время все чаще, особенно — во время разговоров с Антоном. Не настолько, чтобы это доставляло проблемы, и не настолько, чтобы он мог назвать себя форменным алкоголиком, но… Вино позволяет расслабиться, снять зажимы, вести себя в диалоге более свободно. И, возможно, заглушить некоторые ненужные чувства, которые теперь взрываются под грудью маленькими фейерверками. Когда Шаст кивает на небольшую пристань у набережной, где можно присесть вдали от чужих взглядов, Попову кажется, что у него внутри — гребаный магазин салютов, хозяин которого устраивает демонстрацию товара в чистом небе. Как иначе объяснить совершенно подростковую дрожь в руках и стук будто гонящегося куда-то сердца? — Зачем? — тупо спрашивает Арсений. — Холодно же. И темно. И… дождь может начаться. Последнее — совсем уж нелепый бред. На небе — ни облачка, а от мрака их надежно защищает фонарь, чей свет, отражаясь от воды, становится приятным и рассеянным. И все-таки атмосфера кажется настолько неуместно романтичной, что хочется сбежать, иначе Арс за себя отвечать не сможет. Даже легкий морозец выводит его из себя: в такую погоду принято просить куртки у возлюбленных, и он машинально представляет себя в широкой, точно чехол для танка, толстовке Антона. — Ты не хотел в бар, — пожимает плечами парень. — Не спорь, я видел, ты не хотел. А мне пиздец как надо выпить, и мы оба не хотим делать этого дома. Вот и компромисс. — А почему не дома? — спрашивает Арсений прежде, чем до него доходит ответ. Шастун, очевидно, видит все по глазам, потому что не развивает тему, и Попов молчит тоже. Кто бы что ни говорил, какие бы мотивирующие статьи ни публиковали в журналах, а все-таки, когда сидишь на набережной Фонтанки с парнем, который тебе нравится, говорить о чувствах не так-то просто, и не важно, кто ты: четырнадцатилетняя девочка или почти сорокалетний фрилансер и специалист по веб-дизайну. Минута молчания вовсе не кажется траурной. Арсений принимает из чужих рук бутылку крафтового пива и думает, что пьет уже третий день подряд, и пора бы завязывать, но он, черт возьми, понятия не имеет, как еще это выносить — и это тоже плохо. Приятно — выпить бокал недешевого вина по вечерам, но в сплошном алкоголизме мало романтики и духа приключений. — Странная штука — интернет, да? — начинает диалог Арс. Люди бегут мимо, как всегда, не обращая на них внимания, и ему начинает казаться, будто на них обоих надета мантия-невидимка — одна на двоих. Что они замечают друг друга, а остальные — дураки, слепые, ни-че-го не видят. В сущности, так и есть. Весь этот год Антон был единственным, кто разглядел в Арсе — самого Арса, кто увидел сокровище на дне чужого сердца. А может, красота и вовсе в глазах смотрящего, и каждый из них интересен другому лишь потому, что расцветает от чужой же любви. Если бы Арсению еще год назад сказали, что он будет рассуждать про обмен энергией, выпивая пиво на улице в октябре, он рассмеялся бы в лицо тому человеку. — В смысле? — усмехается Шаст, потирая ладони: все-таки холодно, но не признается ведь ни за что. — Каких только хмырей не встретишь, ты к этому ведешь? Познакомишься с каким-нибудь долбоебом, а он к тебе жить едет и спаивает до крыши? Арсений вздрагивает, как от удара, и что-то внутри него, кажется, тоже трещит. По одному этому предложению, по одной реплике он понимает: Антон решил для себя игнорировать их совместное прошлое. Те поцелуи, те недружеские касания, что были между ними — не проявление симпатии, а тест-драйв, после которого Шаст лишь утвердился в своей нелюбви. Поэтому и говорит теперь, что они познакомились в интернете, будто стирая из истории три недели, проведенные вместе в Крыму. У Арсения перед глазами — жаркое солнце, раскаленный асфальт и огромные, с метр высотой, шахматные фигуры, которыми играли на закате на Севастопольском пляже. Мороженое по цене самолета, зато — море, медузы, которыми Шаст кидался, а он сам — брезгливо отскакивал в сторону, и поцелуи в соленой воде. Целовались они много, часто, даром, что рисковали едва ли не жизнью. Украдкой — на задних сиденьях полупустой последней маршрутки, на развалинах Херсонеса, в подъемнике на Ай-Петри и в той чертовой кабинке, где все закончилось быстрым и, увы, невзаимным минетом. Арсению кажется, что тогда-то он был по-настоящему живым. Антону, видимо, кажется, что этого не было, и они, блять, познакомились в интернете. Арсений неожиданно для себя начинает злиться — примитивная защитная реакция от трещащего по швам сердца. Он делает щедрый глоток и отвечает, глядя куда-то в сторону, на темные волны: — Я хотел сказать… Что человек складывается из букв, понимаешь? Ты знаешь меня, я знаю тебя, хотя наши совместные воспоминания, — он глотает «по большей части», — умещаются в смартфон. Я помню про тебя, когда писал тебе письма, где сидел один и где делал фото. Ты, наверное, тоже. И вот мы здесь… «…и в этом нет смысла». Сейчас ему действительно кажется, что не было никакой пользы в том, что их отношения вновь вынырнули из виртуальности. Зачем? Иметь перед собой живого человека, которого при этом нельзя обнять, нельзя пальцем тронуть, чтоб не задеть хрупкие струны души? Для чего? Чтобы что?.. «Чтобы кто-то не тратился на гостиницу», — хмуро думает Попов и допивает бутылку почти что залпом. Никто не обещал большего. Он ведь изначально был другом и благотворительным фондом по помощи москвичам с жильем, сам придумал что-то большее, великое, сам и упал с высоты собственных ожиданий. Взрослый самостоятельный человек. — Может, я придурок, но мне всегда казалось, что это немножко, ну, сближает. Понимаешь? — тихо говорит Антон. — Слишком примитивно думать, что весь прикол в расстоянии. Арсений закатывает глаза. — Только ты можешь использовать слова «примитивно» и «прикол» в одном предложении. — Они оба на «п»! С темы они благополучно съезжают. Арс думает: непродуктивно обсуждать что-то, когда злишься. А на самом деле — когда так по-детски обидно, причем только на самого себя. Думает: Антон, в целом, прав, и они были близки, но только, так сказать, душевно, так почему должно было быть иначе? Думает: сам себе придумал, сам накрутил, а смысл? Думает: пора это прекращать. Он дает себе еще пару минут. Смотрит на Шастуна, который сидит на причале, свесив ноги вниз и болтая ими, точно ребенок. Который улыбается и чьи волосы в свете фонаря выглядят, точно пшеничное поле. «Ага, вот тебе и Маленький принц». Думает: слишком всего много. — Шаст… — наконец зовет он тихо. Громче и не нужно: сидят ведь плечом к плечу, жмутся друг к другу, как голубки, жаль, что на этом вся ирония заканчивается. — Я хотел сказать, что меня заебало это напряжение между нами. Я же не сошел с ума, ты тоже это видишь? Антон только кивает. Медленно, завороженно, точно кролик, смотрящий на удава. — Давай как-то пойдем дальше… Без всего этого? Мы же классные друзья, да? Секунда. Две. Три. Антон кивает еще раз.