А эти ночи в Крыму теперь кому?

мир поделен злом и добром, очень непросто в нем быть королем, и, как ни странно бывает порой, не разобраться кто шут, кто король.

Иногда буквально несколько часов, если не минут, могут кардинально изменить ситуацию. Звучит смешно, даже наивно: кто-то годами ходит к психотерапевту и отдает тысячи тысяч рублей за преображение, а кто-то — просто меняет приоритеты, хамелеоном подстраиваясь под окружающую среду. Один нюанс: бесплатно приоритеты и состояние меняются обычно в худшую сторону. Так случилось воскресным утром с Арсением, который, обнаружив в половине пятого утра срочные правки от заказчика, рванул в гостиную, чтобы исправить все здесь и сейчас — и дизайн сайта, и приложения, и прочую мелкую полиграфию. Вся романтика, включая болезненные воспоминания о гениальном «познакомились в интернете», вылетели у него из головы. Остался лишь крепкий, разгоняющий остатки сна кофе и надвигающийся волной нервный срыв. Волной — как тогда, в Севастополе, но это уже совсем другая история. Антон просыпается в девять. Арсений, честно, завидует — у него к тому времени уже закончено пять экранов, выпито две чашки кофе и дергается один глаз, а второй — слезится от напряжения. Арс здоровается. Наблюдает, как мальчишка, хмурый, точно Финский залив перед штормом, засыпает в чашку черный кофе — такой же, как у него, с четвертью кружки молока и без сахара. Он с точностью до секунды знает следующий ритуал: умыться водой из раковины на кухне, прислониться к плите («Обожжешься же, идиот!») и ждать. Три минуты до того, как железный чайник, наполненный ровно тремястами миллилитрами воды, закипит. Арсений слышал об этом тысячу раз. Даже видел однажды, по скайпу, и может с уверенностью сказать, что сейчас лучше, но… Нужно признать, вживую степень напряжения куда выше, и Арс готов виртуализироваться обратно, стать фигуркой на экране телефона, только бы убрать, спрятать обратно по шкафам все скелеты, отключить невыносимое напряжение. Он уже не уверен, друзья ли они, или просто были друзьями, а после этих недель разъедутся и расстанутся вместе с тем, и их диалог навсегда заглохнет на нервно-радостном «прибытие через 20 мин». — Ты чего так рано, в девять часов ночи? — усмехается, выныривая из-за экрана, Попов. — О, с тобой можно общаться! — Антон, кажется, расцветает, и Арсений берет все свои слова и мысли обратно. — Ну ты обычно с таким видом только работаешь, а если с кофе, так еще и упорно работаешь, а если рано утром… Короче, поболтать не полезешь. Шаст пожимает плечами, будто сказал само собой разумеющиеся вещи, и отворачивается — налить кофе. Арсений отпивает свой и нервно кусает губу, не зная, как на это ответить. Рассказать ли, что, в общем, закрывал глаза на все дедлайны ради очередного Антоновского рассказа про жизнь? Вспомнить, как отмечал день рождения онлайн, потому что не было сил и слов, чтобы оторваться от ноутбука? Тогда ему казалось, что, будь они в одном городе, все обязательно закончилось бы нежным чувственным сексом. Сейчас — что не зря они за весь год так и не обсудили, что могли бы оказаться рядом. Возможно, дело было даже не в плотном графике? — Я к Эду собираюсь, гуся отдать, — наконец говорит Антон, помешивая сахар. Кофейный аромат разносится по всей кухне и действует почему-то успокаивающе, но даже так у Арса начинает дергаться второй глаз. — Землю — рабочим, гуся — гусю, так, что ли? — фыркает он, надеясь, что бесстыдное проявление ревности будет принято за тупую шутку. А если и нет, то, может, они наконец-то обсудят свое друг к другу отношение? «Уже обсудили, и кого ебет, что тебя результат не устраивает». — Сечешь, — ржет Шастун, отпивает еще глоток кофе и снимает футболку через голову, не подозревая, что у собеседника заканчивается воздух в легких. — Так ему и скажу, и передам, что от тебя. — О, ты собираешься обо мне рассказать? Как мило, — совсем уж ядовито выдает Арс. — Он про тебя знает, — пожимает плечами Антон, прежде чем вернуться в свою комнату, оставив Попова наедине с повисшей в воздухе фразой. И Арсений остается с этим. Наблюдает за тем, как Антон носится по квартире, выискивая то чистые носки, то джинсы — каким-то образом его одежда оказалась раскиданной по всему дому буквально за четыре дня, — и гадает, что, черт возьми, значило, что Эд о нем знает?.. Когда Шастун надевает чистую, свежевыглаженную накануне еще рубашку, про которую Арс подумал, что нужна она для какого-нибудь особенно важного рабочего совещания, он невзначай сообщает: — Ты же помнишь, что завтра понедельник, работа? Много пить нежелательно… — хотя вообще не знает, собираются ли они пить. — Помню, угу, — невнятно мычит парень. — Мы немного. Арсений подбирается чуть ближе, захлопывает ноутбук. — А что-нибудь еще про Эда расскажешь? Интересно, я о нем не слышал… — Он гей. Только по контракту никому говорить не может, так что рот на замок, ладно? Арс хмурится. — То есть ты идешь пить с человеком, чья самая яркая характеристика — то, что он гей? — Ага, — радостно кивает Шастун. — Остальное в гугле можешь найти, вбей там «Скруджи певец». Хотя певец из него, конечно… Невнятно попрощавшись, Антон забирает под мышку фарфорового гуся и уходит, а Арсений, наплевав на все дедлайны, действительно отправляется гуглить этого Эда — из чистого любопытства. Первое сообщение от Антона приходит почти сразу, когда Арс особенно внимательно изучает раздел «Личная жизнь» на Википедии. Там черным по белому написано, что Эд Выграновский, известный под таким-то псевдонимом, встречается с малоизвестной певицей по имени Клава. Арсений перечитывает эту строчку четыре раза, но все-таки понять не может, и набирает Антону: «У твоего Эда показушная девушка?», и следом детско-наивное: «А она знает?». Антон же присылает целую череду сообщений, состоящую, впрочем, по большей части из восклицательных знаков: «Еще и открытку забыл!!! С уткой!!! Нахрена выбирали?» «Нашел новую, не парься» «Она не прикрепляется красиво к гусю!!!» «Хотя гусь идеален, на кой черт ему…» «Нашел дырку в жопе!» «Гусь — копилка!» «Свернул в трубочку и засунул туда!» «Я — молодец!». Арсений вздыхает. Если бы Шаст всегда так общался, их диалог не продержался бы в активных и недели, но сегодня он, очевидно, особенно нервный и перевозбужденный, поэтому делает все, что Арс ненавидит: пишет по одному слову в строку, двести раз отправляет сообщения вместо одного большого и извещает о каждом шаге. До сих пор в их диалогах даже рассказ о наливании кофе был поэтичным, а это… Арс закатывает глаза, когда Антон присылает фотку свернутой открытки, которая действительно торчит из плоской керамической гусиной задницы. Возможно, если все так и продолжится, разлюбить его будет проще, чем казалось сначала. Он дергается между несколькими вариантами: поддержать это безумное настроение, закрыть диалог до завтра или прочитать километровую нотацию, и, спустя несколько секунд, выбирает первое. Просто потому, что он не сможет — никогда не мог, — игнорировать Антона долго, а после нотации тот может выйти сам и напиться еще сильнее в компании гея, а этого Попов точно не хочет. Хотя, учитывая, как тупит Антон, когда ему намекают на секс, у него нет ни единого повода для беспокойства — до этого жирафа дойдет только к утру. С другой стороны… В плейлисте начинает играть неожиданная — и в то же время долгожданная — попсовая песня про яхту и парус, и Арсений вновь вспоминает Крым. Смешно, но теперь, когда Антон живет в соседней комнате, он почти не думает про те дни. Должно быть, потому, что Антона больше не нужно представлять, воскрешать в памяти. Вот он, живой, пахнущий чересчур, на вкус Арса, ароматным «Old spice», оставляющий в ванной выстиранные вручную носки. Заваривает кофе, шумит по ночам, что-то бормочет в телефонную трубку — и Арсений теперь по эту сторону диалога. Рядом. Звенящее «Рядом», за которым не гнались, но нашли неожиданно, а теперь и не знают, как лучше распорядиться этим сокровищем. И все-таки. Сил на эти воспоминания катастрофически не хватает, потому что теперь, когда Антон рядом, он совершенно не похож на того мальчишку с солью в волосах и ветром в чуть кудрявой от влаги голове. Он изменился настолько, как обычно меняются люди — блаженная отпускная расслабленность против рабочей командировочной ожесточенности. Солнечное море против загазованной культурной столицы, холодной и влажной в преддверии снега. Арсений не думал об этом раньше, но что, если он изменился тоже, и Антон так же не знает теперь, что с ним делать?.. Арсений склеивает сайт, как назло, туристической фирмы, как назло — с чертовым внутренним туризмом, где Крым занимает почетное первое место. У него на мониторе — пронзительно голубое море, похожее больше не на Севастополь, а на Бали или Таиланд: чудеса фотошопа и цветокоррекции. А еще — и это главное отличие между картинкой и реальностью — уставший, с солью в волосах мальчишка, сидящий на берегу. Один. Арс — не дурак. Он не подошел бы, если бы незнакомец не сидел в одиночестве, упиваясь вином из дешевой на вид упаковки, что-то вроде «Рука или еще какая-то часть тела монаха» — жуткая химия. Такое не пьют от радости. И Арсений, будто почувствовав энергию печали и боли, подсаживается рядом, спрашивает, что как. Ответ банальный до жути: расставание с девушкой. Арсений помнит, как расслабился тогда, осознав, что никаких проблем не возникнет — натурал, страдающий по девчонке, и уже через полчаса зажимал этого «натурала» на заднем сиденье машины. Арсений помнит, как предлагал Антону поехать обратно с ним вместе, но тот отказался, сославшись на свой нелепый офис. А теперь вот — прилетел, и причиной — тоже работа, которая их и разлучила. И что из этого лучше и правильнее — не угадать. Арсению в своих мыслях не нравится путаться. Он настолько привык считать ум — высшей ценностью, мозг — гребаным храмом, что теперь, сидя на руинах собственного самопознания, пытается осознать хотя бы, что делать и как жить дальше. Банальное «по ситуации» его, само собой, не устраивает. Он нехотя возвращается в настоящее. Крым вновь становится лишь точкой на карте да фотографией на экране, а Антон — временным соседом, который ушел пить со своим другом нетрадиционной ориентации. Хотя Арс, как ни старается, не может вспомнить, чтобы Шастун употребил именно слово «друг». Ругая сам себя, он все-таки открывает чат и набирает короткое: «Вы там как?». «Вы» уже через секунду хочет заменить на «ты», но у сообщения мелькает вторая галочка — прочитано. «Арс прости пожалуйста». Арсений хмурится. «Антон is typing…» не предвещает ничего хорошего. Он прикидывает, сколько прошло времени и могли ли они с Эдом успеть напиться до невменяемости — хотя Шаст все-таки попадает по буквам, значит, не так все плохо. Но текст… «Я вел себя, как говно. с человеком который пустил меня пожить» «Это все детские травмы привязаннсти» «Может я вообще с людьми общаться не умею» Арсений чувствует себя Винни Пухом из советского мультика, но все-таки набирает: «Это жу-жу неспроста». И следом: «Что натолкнуло тебя на такие мысли?» Ему, на самом деле, болезненно. Каким бы бесчувственным ни казался Антон в последнее время, как бы ни игнорировал его намеки или, напротив, подталкивал к действию, они все еще остаются друзьями, и Арс без капли издевательств переживает, как и что происходит в голове у Антона. А сейчас там явно каша, а значит, и требовать от него решения по каким-то чувствам — неправильно и глупо. Ну не может быть открытым и честным с другими тот, кто не честен и не понимает, что происходит, даже с ним самим. Арсений надеется выжать из этого диалога больше, но Антон переводит тему, присылая фото человека на сцене. В татуированном парне Арс без труда узнает Скруджи, чей открытый детский взгляд контрастирует с разукрашенной физиономией. Кажется, что вся эта шелуха — лишь прикрытие для чего-то куда более важного. Подпись под фото оказывается лаконичной: «Он». «Что он?» Антон набирает что-то несколько раз подряд, после — стирает, но наконец отправляет сообщение: «Его узнали и вытащили на сцену, пойду танцевать под этот пиздец». Следом прилетают несколько смайликов — улыбающийся, улыбающийся сильнее и с поцелуйчиком. Арсений косится на эту градацию и пытается угадать, в чем дело, и даже торопливо скидывает знак вопроса в чат, но Антон уже оффлайн. «last seen at 13:49». Чертовски рано для пьянки в клубе. Арсений ждет минуту, десять, двадцать, после чего пишет: «А где вы вообще нашли открытый клуб? Они же все с вечера…». Ответ приходит почти сразу: «Это ресторан». Следом — «А это Эд, Антон уже отвечать не может :)))». Арс вздыхает — и подавляет в себе желание выехать навстречу, чтобы забрать пацана побыстрее. Запроса не было. Спрашивает только, все ли хорошо, и, получив в ответ лаконичное «Ок», заставляет себя выдохнуть. Хочется верить, что Антон в надежных руках, и, как бы он ни проводил время, Арсения это в целом не касается. Они не заключали пакт о взаимопомощи 24/7, а если очень хочется побыть супергероем — можно перечислить денег бездомным собачкам. Так говорит себе Арс, но телефон, вечно находящийся в беззвучном режиме, все-таки переключает и нервно дергается от каждого из активных диалогов с заказчиком в ожидании одного-единственного сообщения.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Звонок в дверь раздается внезапно, когда Арсений уже отвлекается и доделывает обновленную анимацию на сайте. Стыд и позор — этот колхоз не добавишь в портфолио, но, покуда ему платят, а заказчик хочет сияющие огоньки в честь скорого Нового года и вылетающие из разных частей экрана туры, приходится делать. В этом — оборотная сторона работы, которую он не любит освещать, но свободы здесь не больше, чем у Шастуна в его офисе. Арсений отрывается от ноутбука, сворачивает Тильду и Фигму и тяжко вздыхает, гадая, что случится, если все это, включая Фотошоп, махнет ручкой и зависнет, отправив часы его трудов в черную дыру. Он думает об этом недолго — ровно до того момента, пока дверь не распахивается, впуская сразу двоих людей. Арс гадает, какого черта он даже не посмотрел в глазок, прежде чем впустить незнакомца — и, к глубокому сожалению своей психики, не может объяснить это иначе, чем волнением за Антона, который перестал выходить на связь часа четыре назад. В коридор вваливаются двое: повыше и пониже, знакомый и незнакомый, чистый — и залитый чернилами, будто искупавшийся в них парень, скорее даже мальчишка. Арсению не показалось — лицо у Эда действительно светлое, детское, и тату смотрятся на нем одновременно лишними и вросшими под кожу так, будто всегда там были. Будто он родился с этими буквами над бровью, как темнокожие рождаются темнокожими, и никак иначе. — Привет, — выговаривает Скруджи. Антон не говорит ничего. Только стонет невнятно, и Арс напрягается, замечая, что он на самом деле почти висит на Выграновском. На мгновение ему кажется, что они вот-вот объявят о своих счастливых отношениях, и Антон пришел-то просто забрать вещи. Вместо этого Эд улыбается, будто прочитав его мысли, и плавно, совершенно по-актерски извернувшись, перекидывает Антона на плечо Арса: тот шатается под неожиданной тяжестью. — А я… — А я тоже не выбирал это, брат, — усмехается Выграновский. Арсению от такой нагрузки стоять сложно, и он едва дотаскивает Антона до ближайшего дивана, шипя от напряжения и пиная полуживого Шастуна, чтобы тот передвигал ногами. Ему сейчас не до пятен от обуви, — хотя он морально готовится вызывать химчистку, — только бы привести пацана в чувство. — Что с ним? — спрашивает Попов, недобро глядя на второго гостя. — Не смотри на меня так, будто я его споил, а то и похуже, — тут же ощетинивается Эд. — Перепил слегка, но организм большой, скоро все выведет, будет молодцом. Арсений закатывает глаза. — Ты же в курсе, что это не так работает? Выграновский неопознанно мычит и наконец сообщает: — Ну, вы тут сами как-нибудь… Приятно было познакомиться. Арсению ничего не остается, кроме как пожать жилистую ладонь и сухо улыбнуться, хотя хочется оставить Эда, посадить в подвал и пытками вытрясти информацию. О чем они говорили? Что делали? Целовались ли? В клубе — вряд ли, раз уж Эда узнали и даже вытащили на сцену, а ему ведь нельзя афишировать ориентацию. А в туалете? В такси? Нет, все-таки разговоры волнуют его больше. Особенно — недосказанное Антоном, про детские травмы и общение с «человеком, который пустил пожить». Арсению кажется, что еще чуть-чуть — и диалог вышел бы на новый уровень, но вместо этого на новый уровень опьянения выходит Шаст, и все заканчивается так, как заканчивается. Арсений неожиданно вновь чувствует обиду. — Удачи, — кивает он, но все его внимание так и остается сосредоточено на Антоне. — Дверь закрывается сама, захлопни только посильнее. Эд, кажется, смущен. Арсений не уверен — слишком уж непробивным выглядит этот парень, — но удаляется тот поспешно, едва не споткнувшись на пороге, и захлопывает дверь с силой, которой хватило бы для закрытия «Газели». Арс усмехнулся бы такой неуклюжести — будто Том из мультика, в самом деле, — но его слишком волнует Антон. Впрочем, когда было иначе? Шаст лежит на диванчике, что-то мычит себе под нос, и решительно непонятно, на какой все-таки стадии он находится. Или это бессознательное? Арсений переносит ноутбук на пол у дивана, садится на ковер, пытаясь не обращать внимания на следы от обуви — позже вызовет химчистку. Работать без стола не так удобно, мышь скользит по гладкой поверхности ноутбука, но в целом — терпимо. Зато здесь можно следить за малейшим трепыханием чужих ресниц и чувствовать на коже горячее дыхание. Это не романтика даже: Арсу просто хочется поскорее растолкать пьянчугу, чтобы вытрясти, о чем именно они говорили с Эдом и что за, мать ее, детская травма привязанности. Шастун просыпается далеко не сразу. Настолько не сразу, что у Арсения болит спина, когда он отставляет ноутбук в сторону и встречается взглядом с мальчишкой. Тот по-детски цепляется за поданную ладонь, кое-как спускается на пол — алкоголем пахнет знатно — и льнет к Арсу наивно, глупо. Тычется носом в шею, а Арсений, одновременно удивленный и умиленный, молчит. Превращается в чучело, позволяя делать с собой, что угодно — точно интерактивная кукла. Только приобнимает в ответ, когда Антон по-хозяйски укладывает ладони ему на талию, и молится, чтобы они оба не перешли черту. И все-таки, что радует, Антон не бесчувственный — во всех смыслах этого слова. Во-первых — не лежит бревном, а вполне себе двигается и осознает происходящее. Арсений наблюдает за тем, как не снятые до сих пор кроссовки окончательно портят ковер, но радуется, что не придется раздевать пацана и самостоятельно тащить под душ или хотя бы сразу в кровать. Во-вторых — проявляет эмоции, пусть даже вот так неуклюже, всхлипывая куда-то в плечо. Когда Арсению на ключицу падает горячая еще слеза, он чуть сдвигается в сторону и косится на Антона с подозрением. — Все хорошо? — Я сижу и лью сопли на человека, который… На парня, который… — запинается Шаст, и Арсению по наивности кажется, что вот сейчас-то все решится. — На тебя. Разве это хорошо? Попов прикусывает губу, тормозит себя, лишь бы не закричать от досады и не вытряхнуть из Антона то самое недостающее окончание. С парнем, который что? Который мне надоел? Который мне как друг, хотя сам в меня безумно влюблен? Которому я не могу отказать? Который мне симпатичен? Который заебал уже реально? С парнем, который… что? Но Антон к той теме возвращаться, очевидно, не собирается, и Арсению остается лишь надеяться на дальнейший всплеск искренности. Арсений ждет — а Антон, этот дурацкий, неожиданный, сводящий с ума мальчишка, делает все по-своему. Касается губами сначала Арсовой шеи, там, где начала свое падение злополучная слеза, выцеловывает ее путь — до ключицы, до самой ямки, в которую скользит языком, не особо задумываясь о мелочах вроде того, кто когда мылся и где провел день. Все становится неважным — причем для обоих, на удивление синхронно. Арсений, забыв обо всем, откидывает голову назад, позволяя оставлять на покрасневшей шее укусы, которые позже превратятся в алые пятна — позорное или прекрасное воспоминание об этой ночи. Смотря как пойдет, смотря чем они займутся и что обсудят в процессе. — Шаст… — наполовину шипит он, когда чужая ладонь торопливо ныряет ему под футболку. — Еб твою мать, Шаст! Это должно было быть криком. Арсений точно уверен, что должно было — вот только голос сбоит, будто организм сам не желает останавливаться, и мужчина, позорно трезвый для этой авантюры, перехватывает инициативу. Целует чужие покрытые щетиной щеки, проходится языком по шее — липкая слюна смешивается с потом. И с едва заметным нервным смехом вспоминает свой пассаж про секс с порога. Ага, да. Если сильно захочется, плевать будет и на грязь, и на дождь. Волосы у Антона влажные, чуть вьющиеся на концах от воды. Арсений запускает в них пальцы, прочесывает до самого загривка и осторожно сжимает пальцы, поворачивая голову на себя, чтобы целовать уже губы — осторожно надкусив в начале и тут же зализывая раны. — Шаст… — Он и сам не верит, что говорит это, но назойливая мысль так и гудит, не давая покоя. — Сними гребаные кроссовки. Ковер… — Пиздец ты, — усмехается мальчишка в поцелуй, но все-таки отстраняется, чтобы разуться, и ровно в ту секунду, когда Антон, растрепанный и зацелованный, шатко отодвигается в сторону, у Арсения в голове светлеет, и последние десять минут жизни кажутся ему несмываемым немым позором. Шастун откидывает кроссовки куда-то в сторону, улыбается — очевидно пьяно — и тянется обратно. Арс позволяет провести ладонью по своей шее, чуть придушив — откуда взялись эти странные наклонности? — и огромным усилием воли, игнорируя очевидное для всех участников процесса возбуждение, сдвигается вбок, выворачиваясь из-под чужой руки. — Все хорошо? Теперь уже очередь Антона спрашивать, а Арса — улыбаться криво и сжимать кулаки до боли, до побелевших костяшек. Потому что — не хорошо. Потому что — могло бы быть хорошо, но он совестливый до жути и не позволил бы себе поступить так. Предать доверие друга ради минутного удовольствия, даже если стремится к этой минуте весь чертов последний год. — Ты пьян, — озвучивает он очевидную истину, звучащую теперь приговором. — И? Арсению больно чертовски. Даже осознавая, что прав, что он придерживается чертового здравого смысла и не идет на изнасилование, что Антон за себя отвечать не может — больно. Он видит прекрасно и пьяный блеск, и дрожь в ладонях, которую не спишешь на волнение. Слышит чуть заплетающуюся речь, по которой состояние можно просчитать с точностью до промилле. Но все-таки. Хотелось бы, чтобы Антон, настоящий, трезвый Антон смотрел на него с той же смесью влюбленности и возбуждения, а не кидал между делом сухое приветствие. — Что — и? — чуть злобно спрашивает Попов. Ему даже алкоголем не оправдаться, но и его несет неизвестно куда, и не ясно уже, чем закончится этот вечер. — Ты вчера сказал, что мы классные друзья, что все так классно, ла-ла-ла. Ты сегодня показательно пошел к своему гребаному другу-гею, чтобы с ним напиться в хлам и говорить, видимо, обо мне. Что бы это должно значить? Что мне, блять, делать? У Арсения кулаки сжаты тоже, и вновь начинает дергаться глаз, потому что сил — не остается. Он ведь тоже не ангел и не Иисус. — А если ты сейчас так липнешь ко мне, значит?.. — озвучить свое опасение он не может, и лишь молча глотает ртом воздух, точно безмолвная трусливая рыба. — Ты не хочешь со мной трахаться, потому что брезгуешь, что я до этого Скря отсасывал? — фыркает Антон так связно, что Арсений уже думает, что не так уж сильно он и пьян. Но все это — не больше, чем нелепые сделки с совестью. — Во-первых, я хочу с тобой трахаться, — выпаливает он прежде, чем успевает подумать, и тут же оценивает: настолько ли Шастун пьян, чтобы наутро этого не вспомнить. — Но с тобой, а не с залитой алкоголем версией. Ты еще вчера говорил совсем другое, сам себе противоречишь. — Это ты сказал, что мы классные друзья, — выдает Антон, и Арсению приходится вспоминать диалог дословно — занятие не из приятных. — А ты сказал, что мы познакомились в интернете! — надрывно, уже на повышенной громкости, потому что, черт возьми, самое болезненное, самое засевшее в сердце гнилой занозой. — Арс, я… Из Антона будто выпускают воздух. Он выглядит уставшим, смущенным и… виноватым? Но у Попова нет сил разбираться. Кое-как поднявшись на ноги, он приглаживает растрепанную челку и поправляет футболку, стараясь не думать, отчего именно съехала тонкая ткань. — Беру перерыв, — только и выдавливает из себя он, прежде чем уйти в свою комнату, и еле сдерживается, чтобы истерично не захлопнуть дверь. Первые звуки за стеной раздаются минут через пять. Арсений уже жалеет о своем уходе — Антон действительно пьян, и неизвестно, что может натворить. С другой стороны, возвращаться нелепо и вообще нет смысла — ровно до той секунды, пока из-за двери не доносится приглушенное «Еб твою мать, блять!» и не слышится оглушающий звон. Арс вскакивает, впрыгивает в пушистые тапочки, догадываясь, что где-то будет стекло, и вылетает в кухню. — Я попить хотел… Антон сидит на полу. Арсений подскакивает к нему мигом, берет за руку — и едва не падает от неожиданности. Поперек ладони — порез, из которого льется густая алая кровь, и Попову остается лишь не думать о собственном страхе, когда он поднимает мальчишку, помогает ровно встать на ноги и уводит подальше от места происшествия. Многострадальный ковер, на котором они сидят и на который капает кровь, волнует его в последнюю очередь. Арс оценивает перспективу тащить Антона в ванную, но все-таки приносит в гостиную перекись, тазик с водой и тряпку, и осторожно промывает рану. — Я рад, что ты пришел, — тихо говорит Шаст в перерывах между скулежом: больно. Арсений медитативно заматывает чужую ладонь, предварительно залив перекисью до самого локтя, и успокаивается, перечисляя наизусть каждую цифру из номера химчистки. — Я все еще злюсь, — выдавливает он, хотя сил и слов уже не остается, и не уходит он лишь из желания помочь. Как бы он ни бесился, а оставить пьяного Шастуна с такой раной — это насилие над личностью. Хороший друг бы так не поступил. Эти слова — «хороший друг» — комом встают у него в горле, вынуждая и самого едва слышно зашипеть, будто рану обрабатывают ему. — В этом и суть, — глубокомысленно, как может только подвыпивший человек, говорит Антон. — Ты злишься, но пришел. Разве не в этом суть настоящей дружбы? Ну там, коня на скаку… — Это не из той оперы. Арсений, несмотря ни на что, не может не улыбнуться. Он осторожно поглаживает костяшки пальцев, прежде чем укрыть их бинтом, и задумчиво гадает, что изменится в их жизни после этого вечера. Антон, если не вспомнит их пьяные поцелуи — при одном воспоминании у Попова чуть кружится голова, — то наверняка вспомнит инцидент с разбитыми бокалами. А значит, Арс может остаться в его памяти святым, пришедшим на помощь — и ничего больше. И это правильно, да, так и должно быть, а поддаваться искушению — отвратительно и нечестно, но… Арсений, склонившись, один раз целует чужую руку, прежде чем улыбнуться и поддержать Антона за плечо. — Иди спать, Шаст.