А эти ночи в Крыму теперь кому?

чувства будто пар изо рта в воздух летят; маска снята. мы не досчитали до ста. в этой любви всё изо льда.

— Тох, просыпайся! Антон морщится, приоткрывает левый глаз, чтобы уже через мгновение зажмуриться обратно от яркого света. Время на часах ему еще неизвестно, но по солнцу, которое в октябре поднимается уже позже обычного, можно сделать некоторые выводы. Антон сонно жмурится, пытается вспомнить, чем вообще должен заниматься и должен ли — он же все-таки в отпуске, — потирает лицо ладонью и едва не вскрикивает от пульсирующей боли. На руке — помятая белая повязка, и ему требуется время, чтобы осознать, откуда она. — А что с рукой? — спрашивает, так и не раскрывая глаз, потому что боится посмотреть в глаза Арсению. Шаст легко может представить, как тот стоит, по-утреннему растрепанный, такой же сонный, но уже накачанный кофе. Уснули-то они одновременно, вот только Арс, чересчур привыкший к труду, с ума сошел со своими ранними подъемами. — А ты не помнишь? Голос Попова дрожит, и Антон мысленно приписывает себе победу в этом раунде: в игре «Сделай вид, что накануне ничего не произошло», он ведет со счетом 1:0. Преимущество, но небольшое — еще есть шанс откатиться назад и сдать позиции. Впрочем, здесь один гол в его ворота означает стопроцентное поражение. — Не помню. В голове — жар. Не только привычный похмельный, но и воспоминаний, которые бьются по черепу раскаленным шаром, выжигая все на своем пути. Губы — на шее, губы — на губах, поцелуи, поцелуи, поцелуи вперемешку со стонами, и какие-то особенно чувственные прикосновения — между. Он помнит свои ладони, бесстыдно шарящие по чужому телу, помнит огонь, который горел, так явно горел между ними. Антону после этого думать сложно, а тем более — предполагать что-либо, потому что утренний отстраненный Арсений совершенно не похож на того. Впрочем, вчера он ведь тоже отодвинулся, сделав вид, что все дело в его принципах и нежелании заниматься сексом с пьяным. Но Антон-то помнит, что Арсений думает об этом на самом деле. Крым. Все сводится к нему, к полуострову, такому далекому — и одновременно близкому донельзя. К Крыму, который стал их вершиной, с которой — Антон начинает это подозревать — в принципе существует путь только вниз. Как некоторые пары едут в отпуск, чтобы освежить отношения, так пара, которая началась в отпуске, уже ни-че-го не может сделать, чтобы спасти себя от бытового кошмара, расстояния и суеты рабочих будней. Разве что быть искренними и искать близость друг в друге, но для этого нужна взаимная заинтересованность, а у них до сих пор получается лишь выталкивать друг друга локтями из зоны комфорта и причинять все новую боль. Боль у Антона не только метафорическая, где-то под ребрами, от того, что Арсений его отшил — не поверил, когда Шаст сказал, что отлично себя чувствует. Не захотел, хотя пытался — об этом свидетельствуют алые пятна у Арсения на шее. Нет, болит еще и — вполне прозаически — ладонь, которую он порезал действительно глубоко, и уснул лишь благодаря седативному действию проверенного виски с колой. — Ладно я развлекался с Эдом, — Антон показывает руку, якобы намекая, что имеет в виду, хотя двусмысленность не заметит только глухой, — а у тебя что с шеей? Вся в… засосах? Признавайся, кто? Антон усмехается, тычет Попова в плечо, мол, я ведь хороший друг, интересуюсь твоей личной жизнью. «Ты не захотел меня — окей, я смирюсь с этим». «…но почувствуй, от чего именно отказался». Напряжение в комнате, кажется, можно потрогать онемевшими вдруг пальцами. Антон, не скрываясь и не прося отвернуться, выползает из-под одеяла, пытаясь выглядеть безмятежным, и даже вполне очевидная утренняя эрекция выглядит полезно — Арсений цепляется взглядом, разглядывает тело, скрытое лишь полоской трусов, и шумно сглатывает. Антон не спешит. Подходит к окну, выглядывает лениво, улыбается блаженно, как человек, которому не о чем беспокоиться: — О, первый снег. Арсений фыркает. — Ты как чувак из «О чем говорят мужчины». Снег идет. С первым днем зимы! Антон обворожительно улыбается, лениво копается в куче одежды и наконец находит шорты. — Там же отрывок про бывших, или я что-то путаю? — Каких бывших? Мы же никогда не встречались, — парирует Арсений. — А сейчас и не зима! Шастуну этот обмен нежностями удовольствия не приносит — напротив, режет еще сильнее, и если бы ванильные цитаты из пабликов вконтакте были бы правдой, кровь из его сердца могла бы залить всю двухкомнатную квартиру. Забавно, они столько времени были искренними, они знают друг про друга миллион вещей разной степени важности, от сексуального опыта до «вишня или черешня», но лишь до тех пор, пока речь не заходит о чем-то между ними. И Антон, такой смелый и раскованный, готов под землю провалиться, лишь бы кто-то вытряхнул слова из его головы, сложил в предложения и выдал Арсению без его участия. Он ведь даже пьяным сумел только выразить нежность объятиями, и на то получил жесткий отказ — пусть и с последующей заботой. А теперь Арсений прячется за одной нелепой фразой про знакомство в интернете, будто скрываясь от внешнего мира, заслоняя свое собственное сердце, не желая идти дальше. Будто не желая его, Антона. И это заметно тоже. — Так что… — Антон не удерживается: уже на кухне прижимает мужчину к стойке, будто ненароком, когда оба стоят с кружками в очереди к еще не закипевшему даже чайнику. У обоих — одинаковый набор сахара и дешевого, но любимого «Нескафе» три в одном. — С кем развлекался? Он проводит пальцем по чужой шее, даже теперь ощущая Арсову дрожь — должно быть, нервное. Просто не может отказать себе в удовольствии прикоснуться. С тех пор, как накануне он вновь поцеловал этого идиота, Шастуна так и тянет проявлять тактильность. Стоять ближе, чем положено, касаться — даже без повода. Поэтому он обводит кончиками пальцев каждый засос, отлично зная, кто и как их поставил. Вот только Арсений не знает, что он знает. — Ты хоть и ревнуешь меня к Эду, да я-то без засосов приперся, — выдает он, и тут же отворачивается смущенно: боится, что раскусят, и пытается вспомнить, говорили ли они про ревность до этого? Если нет, Арс точно поймет, что он все помнит, и тогда их история усложнится в разы. — А во сколько я вчера вообще вернулся? — Не помню точно, — бурчит Арсений. — Это ответ на первый вопрос или на второй? Антон смеется так, будто шутка действительно смешная, хотя по факту — выброс кашляющего кровью сердца. Он отодвигается, но ненамного, и так и держит одну руку у чужого бока, будто становясь ближе, хотя ничто не заменит истинной духовной, мать ее, близости. А может, ее и не было никогда, и Антон придумал больше, чем нужно, на основе какого-то гребаного курортного романа. — На последний, — отвечает Попов. — Я не помню, во сколько ты приперся, зато помню, как ты разнес мне два коллекционных, между прочим, бокала, и я тебе, придурку, еще раны зализывал. Антон едва сдерживается, чтобы не усмехнуться. Зализывал в прямом смысле — и это смущает больше всего. У него перед глазами стоит тот последний, бессмысленный совершенно поцелуй в руку, когда налет эротики уже слетел с их одурманенных сознаний. Если бы не это — Антон бы не верил в них окончательно, а значит, не играл бы сейчас в эту игру, точно кошка с мышкой — или наоборот. Он бы забил. Правда. Честно. Но — поцелуй был. — Коллекционные бокалы — это из-под пива, что ли, крышечки собирал? — усмехается он якобы беззаботно, хотя стук сердца, кажется, передается в столешницу через его ладонь. Антону кажется, что ходуном ходит вся кухня, и он будто ждет очевидной лжи, чтобы после ткнуть в нее носом, упрекнуть, обвинить — и сделать еще шаг назад от желанного результата. И плевать, что в результат он не верит. Или убеждает себя, что ему это и не нужно вовсе. Что он не хотел бы полноправно делить с Арсением квартиру, просыпаться в одной постели и туда же приносить кофе. Смешно: до сих пор он делает все, чтобы его выгнали к чертям собачьим еще до окончания мнимой командировки. Кстати о командировке. — Мне сегодня на работу чуть позже, — невпопад сообщает Антон, потому что, судя по часам на микроволновке, выходить ему нужно было бы уже через пять минут. — Так что там?.. — Я имею право не отвечать, — отрезает Арсений и, первым выцепив закипевший наконец чайник, наливает кофе и отходит в сторону. Антону становится только больнее. Он не понимает даже, какого черта затеял этот цирк, почему не сказал сразу и прямо, что все помнит — должно быть, не хотелось обсуждать это. Где обсуждение, там и вопросы, например: зачем он вообще полез обниматься? Почему поцеловал? Чем мог бы закончиться тот вечер? Антон — взрослый уже мужчина, он не стесняется слова «секс», но лишь до тех пор, пока он не соседствует с «любовью». — Имеешь, — признает наконец он — и отступает тоже. Потому что нет силы в том, чтобы колупать одно-единственное больное место, особенно когда дело касается человека, который прежде доверял тебе столько всего. Антон тяжко вздыхает по тому времени, когда они были куда ближе — сначала физически, потом мысленно, — тут же ловит на себе озадаченный взгляд и ругает себя: выпал из роли. Он сегодня — милый, веселый, радостный после встречи с другом мальчишка, никак иначе. — А что гусь… понравился? — спрашивает Арсений, помешивая кофе. Шаст наблюдает за тем, как тот пьет, оттопырив мизинец, ну точно настоящий граф, и закатывает глаза. Ему бы эту показушную вежливость затолкать обратно в глотку, да там уже не хватает места рядом с невысказанными друг другу искренними словами. — Понравился, — кивает он, глотая очевидное до боли: «Я хочу к тебе прикоснуться». Нет, не совсем так. «Я хочу иметь право к тебе прикасаться».

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

В ту же кофейню, что и в первый день, он приходит скорее из фатализма, а еще — из тупого болезненного желания увидеть Арсения еще раз. Увидеть с кем-то: как он подает девушке руку, целует, как его той ночью, и оплачивает совместный счет. Антон решает: если так случится, он выйдет из своего угла и выскажет всю правду, какой бы она ни была. Он улыбается бариста, которая кивает ему, точно старому знакомому, и, выдавая латте, лишь робко спрашивает: — Не захотел позвонить? — Не захотел, — задумчиво отвечает Антон, подразумевая, конечно, того единственного, кто не захотел позвонить ему, но, вспомнив и спохватившись, смущенно отводит взгляд. — Я не то хотел сказать… Не успел просто. — Ясно, — сухо отвечает девчонка, и Шастун проклинает сам себя. Вряд ли для нее это будет самым болезненным событием в жизни, но можно же помнить, что не только у тебя бывают чувства, даже если кажется, что мир рушится. — И… вряд ли позвоню, если честно. Ничего личного, просто… — кажется, он готов уже излить душу, как настоящая свинья, прямо девчонке, которой нахрен не сдалось это нытье и которая недавно сама хотела с ним познакомиться. Молодец. — Просто твое сердце уже занято, — улыбается она. — Это видно. — Почему? — Антон отпивает кофе и смотрит действительно с любопытством. — Ты от звука сообщения дергаешься. И глаза горят, — кивает она, прежде чем улыбнуться так же стеклянно следующему клиенту, и Антон лениво гадает, скольким она уже оставляла свой номер — или он особенный? И как было бы просто, если бы это имело значение. На слове «сообщение» его клинит. Арсению хочется написать — а почему нет? Желание, ежедневно всплывающее в мозгу вот уже весь последний год, самое искреннее и неприкрытое, еще до всей этой истории с командировкой. А главное — в переписке можно спрятаться от самого себя, и в то же время — выставить напоказ другому. Идея, залпом выстрелившая в мозгу, звучит отголоском похмелья, и Антон улыбается девчонке на кассе: — А у вас есть алкоголь? — Глинтвейн только… Теплый, — несмело кивает она. — Паспорт? — А что, похож на подростка? Антон усмехается, но ответа так и не получает. После демонстрации паспорта ему приносят глинтвейн, двойную порцию в огромном, точно для великана сделанном стакане с тоненькой трубочкой. Он глотает через край, и по телу тут же неспешно разливается жидкий огонь. Впрочем, вино с пряностями — не то, от чего можно опьянеть быстро. Главное — не напиться настолько, что у Арсения опять пробудятся его чертовы принципы. На второй половине стакана он достает из кармана монетку, подбрасывает и тут же вспоминает очередную цитату: мол, суть не в том, что выпадет, а в том, что ты заранее поймешь, какую грань хочешь увидеть, еще прежде, чем монета упадет. Антон вздыхает — он-то все про себя знает, а вот Арсений… — По сути похуй, — кивает он сам себе и дрожащими руками набирает: «Арс, есть предложение». Второе сообщение отправляет почти сразу, точно боясь передумать, а отправив, отодвигает мобильник в сторону, точно ядовитую змею. Он ведь даже не знает, когда Арс отвлечется от вечной работы и откроет привычный для обоих Telegram, но… Три слова горят на обратной стороне ребер: «Секс без обязательств?».

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Они наспех обсуждают детали, и со стороны Антона в этом нет ни капли искренности, кроме той части, что он действительно хочет секса. Но все остальное — торопливо, без отношений и каких-либо романтических привязанностей… Он не то чтобы против, но выполнить это не сможет. Чем дольше он думает об этом, тем сильнее уверен, что уже оставил Арсению минимум половину сердца, и как вернуть свое обратно — он не имеет ни малейшего понятия. В эту кофейню Арс с Катей так и не приходят, и вообще, Арсений, судя по переписке, сидит дома и то и дело присылает варианты макетов. Между обсуждением их сегодняшнего секса это выглядит даже забавно, и Антон, возвращаясь домой — он давно уже называет чужую, по сути, квартиру домом, — едва не подпрыгивает от нервного напряжения. Потому что он, черт возьми, ничего не знает. Арсений встречает его на пороге, впервые за все время, что они живут вместе, и это кажется даже смешным. Серьезно? Нужно было поманить его ненапряжным сексом, и он прибежал, как собачка, в ожидании обглоданной кости? Антон вздыхает: а чему удивляться, если так и началось их знакомство? — Ты же не думаешь, что мы с порога?.. — начинает он, хотя и сам не лучше: от перспективы скорого секса приятно тянет где-то внизу живота, и Шаст неожиданно думает, что он — гребаное животное, хотя обвинять себя абсолютно не за что. Это только в либеральной общественности так принято — мол, легко и просто, один предложил, второй согласился, свобода слова и тела. Можно быть миллион раз согласным с этим, можно не осуждать других (их тело — их дело), но выть от досады, соглашаясь на подобные полумеры с любимым человеком, которому, если подумать, ничто не помешает назавтра отдаться кому-нибудь еще. Договорились же — все свободно. Антон впервые думает, что на Арсения хочет надеть обручальное кольцо, а лучше — пояс верности, но это уже глупость и паранойя. — Просто хотел сказать, что мы кое-что не обсудили. Арсений, судя по виду, тоже смущается, смотрит куда-то вбок, и это уже становится нелепым. Какого черта все вдруг так сложно, если они и общались, и трахались не раз, и, конечно, видели друг друга обнаженными. Их фантазия тогда, в Крыму, заходила действительно далеко, а теперь — оба смущаются еще до первого поцелуя. Хотя смотря что считать первым. — А? Антон разувается не спеша, оставляет злополучные кроссовки в коридоре и только потом замечает, что драгоценного Арсеньевского ковра уже нет. По лицу сама собой расплывается глуповатая усмешка, и он еле сдерживается, чтоб не прокомментировать этот факт: он ведь якобы не помнит, как накануне вечером окончательно испортил ковер своей летящей походкой. — Дата. Время. Место. — Мы, блять, не анкету заполняем! — Шаст ожидаемо возмущается такой формальности. — Время, место… Мне что, штраф за парковку выписали? — Нет, платить как раз не придется, — фыркает Попов, и лед между ними начинает постепенно таять. — Но… сегодня же? Антон улыбается нежно, почти по-родительски. А как иначе, когда Арс — точно ребенок, ожидающий новогоднего представления? А когда, когда придет Дед Мороз, когда разложат подарки, когда у меня наконец-то будет секс? Успокаивает одно: судя по реакции, у Арса если не за последний год, то все-таки довольно давно никого не было, иначе с чего бы ему расплываться в глуповатой улыбке и смотреть так внимательно? — Давай через час хотя бы. — Антон пытается поддерживать деловой тон, хотя что-то внутри трещит по швам от такого несоответствия. — У меня или у тебя? — Буду ждать в своей спальне, — и Арсений удаляется, оставив после себя легкий флер мужского дезодоранта. Антон улыбается, вдыхая знакомый шоколадный запах, и медленно ползет в душ. Следующий час он проводит как на иголках. Долго стоит под едва теплой водой, натирая тело таким же шоколадным гелем для душа — у него самого в ванной стоят ароматы в стиле «Мужская сила» и «Запах самого высокого вулкана во вселенной», но после Арсеньевского душа он становится похож на гребаный кекс. Улыбается своему отражению, но получается как-то нервно — все вдруг кажется слишком сложным. Он был так уверен в себе, когда бесстыдно соблазнял незнакомца на пляже, а теперь чувствует себя школьником, не особо-то понимающим, что, куда и как. Потому что, во-первых, секса с мужчиной у него не было больше года, с того самого отпуска, во-вторых — они обсудили не все, оставив, как выразился Арс, пространство для импровизации, в-третьих — сам Арсений значит теперь для него куда больше. Вопреки банальным обсуждениям того, кто сверху — Антон думает, что этот вопрос уже закрыт, — Арсения хочется обнять и укрыть от любой неприятности, как самую хрупкую драгоценность. И плевать, что взрослый самостоятельный мужчина не просил защиты и вряд ли в этом нуждается. Должно быть, так и работает любовь. — Можно?.. — спрашивает он, робко выстукивая код «s.o.s» по Арсеньевской двери. — Я волнуюсь. — Я тоже, — пожимает плечами Арс, который первый же говорил, что сообщать о своих чувствах — важная часть коммуникации. Антон вспоминает Арсово «Черт знает, как себя вести», сказанное тогда, в машине, и думает: а что, если он ответил бы иначе? Если бы попросил вести себя с ним, как со своим парнем? Что бы было тогда? У Шастуна не хватило смелости, и теперь ком недопониманий только растет, и уже нет сил искать в нем истину. Он не говорит больше ни слова. Делает пару широких шагов — и подходит к мужчине, который так и застывает на пороге, одетый лишь в футболку и нелепые полосатые боксеры с Винни Пухом. Серьезно — с Винни Пухом? Хочется спросить, специально ли тот подбирал белье, но Антон решает, что стеснения, повисшего в комнате, и так хватит на десятерых. Антон Арсения обнимает. Целует — так мягко и осторожно, что это могли бы снять на видео и сделать рекламу какого-нибудь «Orbit», где парочка несется друг к другу на закате. И совсем не торопится опускать на кровать. Прежде — вылизать каждый синяк на шее под недоуменный вздох Арсения, явно ожидавшего очередной истерики на этот счет, и отругать себя: он же якобы ничего не помнит. Впрочем, сил на притворство уже не осталось. О чем бы они ни договаривались, сколько бы раз ни сказали, что не в отношениях, а щемящая влюбленность так и рвется наружу. Антона эти гребаные засосы радуют неимоверно, и радость эта — ну совершенно подростковая. Так в седьмом классе ходили пятнистые за руку, мол, посмотрите, это мой человек, и вот что мы сделали. По-взрослому. Антон с Арсением возвращается в детство. На постель тянет именно Арс. Шастун задумчиво кивает, а в голове фоном: ты хочешь, чтобы это поскорее закончилось? Зачем? Ты же согласился? И, поддавшись порыву, он ложится рядом и так и спрашивает: — Ты хочешь, чтобы это поскорее закончилось? — с легкой усмешкой, хотя сердце, кажется, тормозит на секунду. — В этом нет смысла. Я мог бы вообще отказаться, — пожимает плечами Арсений. А говорить о чувствах, если подумать, не так уж и страшно. Но еще приятнее в данный момент — не говорить ничего, положиться на память тела, которое помнит каждый шаг и изгиб. Антон ведет губами по чужим предплечьям, проводя свою собственную инспекцию родинок, и не спеша тянет на себя футболку. Ему вообще доставляет удовольствие все медленное и тягучее, как сам Арсений, расплывающийся безвольным котом под его поцелуями, будто этот день и эта минута — его единственный шанс на счастье. Совершенно простое, понятное, узаконенное — и без капли алкоголя. Ну, или почти без капли. Плевать. Арсений пьянит куда сильнее. — Да-раздень-ты-меня-уже, — в одно слово выдыхает Попов, но ответом ему — тихий смех и Антон, сползающий куда-то ниже. Он ныряет под футболку, намеренно игнорируя все, что ниже пояса, поднимает свободный край и целует уже живот. Сам — не спешит даже раздеваться, не спешит отдавать инициативу. Это не важно. Главное — вечно шумный, активный, бегущий куда-то Арсений распластался под ним, открытый для любых — или почти любых, в рамках здравого смысла — экспериментов. Но Антон еще помнит, как Арс однажды пришел на свидание в чулках под рваными джинсами, а перед этим — выгуливал портупею прямо поверх рубашки, а еще раз — привязал его к кровати ремнями. Так что рамки дозволенного явно ползут куда-то к отметке «больше обычного». Когда он проходится языком по едва заметным внешне, но ощутимым кубикам пресса, то чувствует где-то в районе чужого паха четкое движение и тихо смеется в Арсеньевский живот. Облизывает еще раз, закрепляя эффект, и проводит языком линию от одной родинки к другой. Свободной ладонью поглаживает ноги, от коленей к внутренней части бедра, отчего Арсений дергается как-то особенно, шипит, матерится тихо и, насколько Антон может увидеть, прикусывает губу. — Антон-еб-твою-мать, — выдает тот. Мальчишка напрягается даже, услышав имя вместо привычного «Тох» или «Шаст», но быстро отпускает себя: Арсений при желании мог бы не только перевернуть его на спину, но и выбросить в окно. Сейчас же — жмурится, глотает воздух, когда Антонова ладонь наконец-то ложится поверх боксеров, но не делает попыток доминировать. Шастун почти уверен, что на нем отыграются позже, но сейчас это его волнует мало. Его вообще мало что волнует, кроме того факта, что он наконец-то приспускает ткань и широким движением ведет языком по вставшему уже члену, не давая себе времени на раздумья. Взятый прежде медленный, тягучий темп куда-то отключается: слишком сильно он сгорает от нетерпения, и поэтому первые несколько движений, когда он насаживается ртом на головку, получаются какими-то рваными, торопливыми донельзя. Арсений воет, по-настоящему воет, хоть и тихо, и Антон не уверен, что именно это значит, но на всякий случай замедляется. Зря — мужчина толкается следом, явно демонстрируя, чего он хочет. Шаст усмехается, посылая по члену легкую волну вибрации, и отстраняется, вновь возвращаясь к животу, груди и соскам. — Издеваться решил, или чтобы тебя все-таки нагнули? — смеется Арсений, перехватывая его запястья и укладывая мальчишку на себя. Несмотря на разницу в росте, Арсеньевский член проходится примерно по паху Антона, еще скрытому бельем, и тот едва слышно скулит. Арс, конечно, замечает. — Первый вариант, — отвечает, заглядывая в глаза, и теперь вновь чувствует себя ребенком, застигнутым за поеданием отложенных на праздник конфет. Но свою добычу он никуда отпускать не планирует. Роли меняются чересчур быстро. И вопрос даже не в действиях — за секунду, пока они встречаются взглядом, Антон ощущает себя так по-разному и сразу вспоминает, чем именно привлек его Попов. Не сексом — нет, этого добра он мог получить навалом, — а внутренним огнем, настроением, которым заражаешься мгновенно. — Не мог бы ты… — начинает Арс, и Антон уже ползет вниз, заглатывает член обратно, чувствуя тяжелую ладонь где-то на загривке. И вот уже его придерживают, чтобы тяжело толкаться, и Антон может лишь наблюдать, как напрягаются мышцы пресса. В какое-то мгновение ему хочется подложить Арсу подушку под шею, чтобы только видеть его лицо, но, не успевает он сказать об этом, как все заканчивается — струя спермы выстреливает ему в глотку, и Антон сипит, откашливаясь, и укоризненно смотрит на партнера. — Предупредил бы! — усмехается он, хотя злобы нет ни капли, да и раздражения тоже. Удивительно, но Арсений, буквально все это время пролежавший без особого движения, ощущается не каким-то бревном, а полноценным участником процесса. А теперь он приподнимается на локтях, заставляет Антона подтянуться и упереться лопатками в стенку кровати. — Да, места для ремня здесь нет, но ты руками не двигай, ок? — улыбается Арс. Антон не произносит этого вслух, но такой расклад кажется во много раз интимнее. Будто весь контроль держится не на веревках да повязках, а на одном слове — и этого оказывается достаточно. Легкое доминирование, но у Антона уже слегка дрожат колени, и, если бы он стоял, наверняка пришлось бы держаться за что-то поблизости. Сейчас же он цепляется руками за край матраса, кивает и шумно выдыхает, когда Арс повторяет его маршрут от живота до груди и обратно. Следы от слюны — холодные, липкие, и по всем законам природы должны быть неприятными, но Антона по-настоящему кроет. Он помнит, что они обсуждали, и быстро понимает, что не готов сегодня на полноценный секс — не то настроение. Они оба изголодались, устали друг без друга, и в прикосновениях Арса он впервые чувствует если не любовь, то настоящую страсть. Впервые с тех пор, как они поцеловались тогда, на пляже, и до сих пор не смогли отпустить друг друга. Антон Арсению благодарен, потому что тот не особенно растягивает прелюдию. Целует бедра, живот, спускаясь все ниже, и почти сразу повторяет его маневр, стягивая белье и принимая в рот член. Антон машинально дергается и получает предупреждение: легкий укус почти у самого основания. — Доходчиво, — усмехается он, но усмешка переходит в стон, когда Арсений втягивает щеки, создавая внутри почти идеальный вакуум — недостижимое в природе условие. Теперь он жалеет, что не успел, как и собирался, торопливо подрочить в душе. Не хотел даже — как-то это не вписывается в его романтичную картину мира этим вечером. Но ровно поэтому напряжение нарастает слишком быстро, и он дергается и скулит, когда уже подходит к оргазму — мол, может, не надо? Но Арс не сдвигается ни на миллиметр, только добавляет еще и ладонь, и он скоро кончает, до крови закусив губу. Вот так — понятно и просто, как гребаные подростки после уроков. И Антон был бы доволен, вот только теперь, лежа в каплях спермы и пота, он вновь ощущает тяжелую для него неловкость и ощущение, что все должно быть не так. Ведь по правилам их секса без отношений он должен уйти в свою комнату, в душ — куда угодно, но не остаться в постели Попова. Арсений этих правил не знает. Не говоря ни слова, он подбирается ближе, ложится ему на предплечье, обнимая одной рукой за талию, и по-кошачьи тычется носом в шею. Антон от простого движения плавится и уже и не помнит, куда должен был уходить. — А это у нас типа сон без обязательств? — неуклюже пытается пошутить он, но уже через секунду жалеет, что взрезал блаженную тишину. Тишину без диалогов, обсуждений и необходимости вслух, а не действиями сообщать о своей любви. — А это у нас типа давай хотя бы сон не будем усложнять, — бурчит Арсений и изворачивается, пытаясь вытащить одеяло, на котором они оба лежат. Антон поддается, и, когда они укрываются тканью, Арсений возвращается на свое место. Шастун думает, что секса без обязательств не может быть, если считал себя связанным обязательствами еще до секса.